Текст книги "Во всем виновата книга. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Энн Перри,Джеффри Дивер,Джон Коннолли,Микки Спиллейн,Нельсон Демилль,Кен Бруен,Лорен Эстелман,Уильям Линк,Дэвид Белл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 29 страниц)

Я сел на диван, а Мэри устроилась на том, что стоял под прямым углом к моему.

– Столько лет прошло, – протянула она. – Как поживаешь?

– Хорошо. Я…

– Что поделываешь?

– Да все понемножку: пишу обзоры, подрабатываю для издательств – читаю, занимаюсь литературным редактированием, сочиняю аннотации. Сделал кое для кого мемуары. В таком вот духе. Сейчас работаю над биографией одного поэта.

– Кого именно?

– Фрэнсиса Юлгрива.

– Да ну! – Глаза ее распахнулись. – Да, ты всегда им увлекался. Забавно, Адам тоже хочет что-то про него сделать.

– Скоро годовщина.

Мэри кивнула.

– Адам хочет включить его в серию – снять еще один документальный фильм.

– А о чем?

– О литературе конца девятнадцатого века. «Порочные девяностые» – кажется, так звучит рабочее название. А потом будет и книга.

– Ну конечно.

– В фильме Адам собирается пересмотреть кое-какие взгляды – в том смысле, что по-настоящему влиятельными были не самые известные люди вроде Уайльда и Генри Джеймса.

– И потому – Юлгрив?

– Видимо. Точно не знаю. Тони, я и правда очень рада тебя видеть, но ты ведь не просто так пришел? Вот так вот – без предупреждения.

– Все довольно сложно… – Мне хотелось быть честным. – Сегодня я видел Адама. В Лондонской библиотеке. Оказывается, он туда записан…

– Он знает, что ты здесь?

– Нет… Вряд ли он меня заметил. Но я… Мне попался его телефон… Лежал просто так. Там было сообщение.

Мэри резко распрямилась, кровь прилила к ее щекам.

– Сообщение? В каком смысле? Ты что – читал его эсэмэски?

– Во всяком случае, не собирался… – Я почувствовал, что тоже краснею. – Но, Мэри, думаю, тебе нужно это увидеть. Потому я и пришел.

Я достал из кармана айфон и протянул ей. Мэри уставилась на экран. Я не видел выражения ее лица.

«Когда мы не вместе, скучаю по тебе, и с каждым мгновением все сильнее. Целую, Д.».

– У него что – роман? – спросил я. – Ты знала об этом?

Мэри, не поднимая глаз, пожала плечами.

– Так это он тебя ударил?

– Да, если уж непременно хочешь знать. – Мэри положила телефон на подлокотник дивана и взглянула на меня. – Мы разводимся. И… решаем, кому что достанется. Старая история.

– Мне так жаль.

Ее лицо смягчилось.

– Мне кажется, ты говоришь искренне. Спасибо.

– Я знаю, каково это. Сам был женат, да ничего не вышло. Кто эта «Д.»? Ты ее знаешь?

– Ее зовут Джанин. Раньше работала у Адама секретарем. Лет на десять моложе меня. – Мэри сглотнула. – Хорошая женщина.

– Видимо, не очень-то.

Неожиданно Мэри встала.

– Я все-таки заварю чаю. Будешь?

– А ничего, что я здесь? Вдруг Адам вернется?

– Он в девять ужинает со своим агентом в «Уилтонсе». Во всяком случае, так написано в его ежедневнике. А до того собирался работать в библиотеке.

Я прошел следом за ней в кухню. Мэри поставила чайник, замерла у окна, выходившего в садик позади дома, сложила руки на груди.

– Это будет просто ужасно. Почти все наши активы он вложил в две компании. Одна офшорная, что еще больше усложняет дело. Обе компании контролирует он, в этом как раз и проблема. Ты не поверишь, какой я была наивной – просто подписывала там, где он указывал.

Мне вспомнился желтый стикер в книге: «Ну ты и дерьмо! Тебе это с рук не сойдет». Видимо, все же сойдет.

– Ты говорила с адвокатом?

– Да. Если буду судиться за свою долю, это обойдется в целое состояние. А у меня нет состояния. У меня вообще почти ничего нет. Зря я это тебе говорю, это не твоя проблема.

– Не важно.

– В любом случае, если дойдет до суда, я, скорее всего, проиграю.

– Что будешь делать?

– Бог его знает.

Мэри повернулась ко мне. Лица ее было толком не разглядеть, ведь она стояла спиной к окну, за которым уже сгущались зимние сумерки. Мы немного помолчали. Чайник зашипел – сначала тихо, потом все громче и громче – и наконец отключился со щелчком.

– По вечерам я обычно пью зеленый, – сказала Мэри как ни в чем не бывало. – Но есть и обычный, если хочешь. Или травяной…

– Мне вполне подойдет зеленый.

Она взяла пакетик с чаем и ложку, а потом вдруг застыла, и от «как ни в чем не бывало» не осталось и следа.

– Тони, я так сглупила, да? Как жаль…

– Чего тебе жаль? – почти шепотом спросил я.

– Жаль, что время не повернуть вспять. Как бы я хотела снова оказаться в том садике. Только ты и я, помнишь? Помнишь ту глупую вечеринку? Тогда казалось, что все так просто.

По вторникам Лондонская библиотека работает до девяти. Когда я вернулся туда, было уже почти шесть. Плащ от «Бёрберри» по-прежнему висел в шкафу. Я повесил рядом свое пальто.

Прощаясь, я спросил у Мэри, нужно ли положить телефон туда, где я его взял. Но она сказала, не стоит беспокоиться. Адам часто забывает телефон дома или засовывает его куда-нибудь, если не найдет в библиотеке – не спохватится. «С вещами он обращается так же небрежно, – заметила она, – как и с людьми».

Библиотека к тому часу изрядно опустела. Мне особенно нравилось тут зимними вечерами, когда оставались лишь немногочисленные библиотекари да несколько посетителей вроде меня. На стоявших повсюду стеллажах были установлены лампы. Читателей обычно просили выключать те, которые никто не использует, поэтому такими вот февральскими вечерами в библиотеке то тут, то там мерцали одинокие островки света. Звуки казались приглушенными. Повсюду, куда ни кинь взгляд, в бесконечные лабиринты здания убегали бесчисленные корешки книг.

Адама ни в одном из читальных залов не обнаружилось. Я решил, что он либо ищет книги на стеллажах, либо работает за маленьким столиком где-нибудь рядом с полками. Не важно – я не хотел его видеть. Вообще никогда – ни видеть, ни слышать. Думать о нем не желал.

Я уселся за стол и попытался заняться делом. В конце концов, именно работать я и планировал нынешним вечером. Но Мэри не шла у меня из головы, и я никак не мог сосредоточиться. Машинально я набросал карандашом на форзаце блокнота: «Долгая соната мертвецов» – и целую минуту смотрел на эту фразу, гадая, знали ли сами Фрэнсис Юлгрив и Сэмюэл Беккет, что означают эти слова.

Пробило четверть девятого, и вскоре я решил, что на сегодня хватит. Собрал вещи, спустился на первый этаж и в зале выдачи едва не столкнулся с Адамом, который как раз выходил из комнаты с каталогами.

Мы оба успели отпрянуть в самый последний момент и хором пробубнили извинения. Адам извинился машинально. Он смотрел сквозь меня. Я для него не существовал.

Он подошел к стойке. Я отвернулся и притворился, будто внимательно изучаю висящий на стене план библиотеки.

– Нашел в старом бумажном каталоге одну книгу, но никак не могу отыскать ее на полках, – сказал Адам библиотекарю. – Можете проверить?

– Что за книга?

– Фрэнсис Юлгрив. – Адам продиктовал фамилию по буквам. – Называется «Голос ангелов».

Библиотекарь проверила и ответила:

– Боюсь, эта книга сейчас на руках. Должны вернуть шестого марта. Хотите оставить заявку?

– Да, пожалуйста.

Адам поднялся по лестнице, то и дело поглядывая на наручные часы. Чуть погодя я последовал за ним. На мне были кроссовки, поэтому двигался я почти бесшумно. Адам повернул в старый раздел библиотеки и уверенным шагом прошел в конец секции. Я его не видел из-за рядов книжных шкафов, зато слышал гулкие шаги по железному решетчатому полу. В этих помещениях сквозь пол можно разглядеть, что происходит уровнем ниже и уровнем выше. Видимо, железные решетки установили, потому что книги очень уж тяжелые.

За ближайшим ко мне стеллажом стоял еще один – с исторической литературой. Лампы здесь едва горели. Я затаился в тени полок с книгами по садоводству, у прохода, ведущего в конец секции.

В старой части библиотеки уровни соединены крутыми узкими железными лесенками – эдакая игра «Змеи и лестницы». На некоторых еще сохранились старинные указатели в виде изящной кованой руки с вытянутым пальцем и соответствующей подписью (например, «История выше» или «Социология ниже»). Рядом со мной как раз оказалась такая лесенка, и я легко мог ускользнуть, если кто-нибудь появится.

Я внимательно прислушивался. Вот шаги Адама стихли, и несколько минут ничего не было слышно, кроме гудения неоновой лампы и тихого шелеста, напоминающего далекий шум дождя за окном.

Наконец Адам вышел из дальней секции. Я наблюдал за ним сквозь щель между корешками и полкой. Руки у него были заняты – он нес четыре или пять тяжелых томов, поверх которых лежали папка с записями и тонкий серебристый ноутбук. На носу у Адама красовались очки для чтения в золотой оправе. Это придавало ему незаслуженно ученый вид.

Адам прошел буквально в нескольких шагах от меня и начал торопливо спускаться по железной лестнице.

Сначала я всего лишь прикоснулся к нему – положил руку на его плечо.

Адам стремительно повернулся ко мне.

В этом-то и было дело: все произошло слишком быстро. Он еще по инерции двигался вперед, к тому же ему мешали тяжелые тома в руках. Адам боялся уронить книги и ноутбук и потому, вероятно, не сумел толком защититься.

И я толкнул его в плечо. Едва-едва, не толкнул даже – легонько хлопнул, как при встрече со старым другом. Такое похлопывание словно говорит: «Привет, как приятно видеть тебя спустя столько лет».

Только вот мне совсем не было приятно его видеть. Ни для него, ни для меня ничего приятного из нашей встречи не вышло.

Адам потерял равновесие и с ужасающим грохотом рухнул вниз. По лестнице запрыгали ноутбук и остальные вещи. Их громыхание словно складывалось в некую резкую атональную мелодию. Долгую сонату мертвецов.

Я сбежал по лестнице. Адам распластался на полу лицом вниз, вокруг валялись его книги и записи. Он не двигался, не издавал ни звука. Его голова плавала в луже крови. Я вдруг подумал, не протечет ли она сквозь решетчатый железный пол на нижний уровень. Еще, чего доброго, испортит книги.

Я насторожился, но мой слух не уловил ни торопливых шагов, ни голосов – лишь знакомые гудение и шелест. Еще я слышал собственное учащенное дыхание, которое шумно вырывалось изо рта.

В момент падения отскочил и теперь лежал подле стеллажа ноутбук. Он выглядел неповрежденным. Рядом с головой Адама валялись очки – они тоже уцелели. Помню, как я подумал: «Действительно, тут очень легко оступиться, если ты забыл снять очки для чтения. Особенно на лестнице».

На полу у моих ног лежал телефон. Видимо, Адам нес его в руке.

Я поднял его – еще один айфон. По экрану змеились трещины. Машинально я нажал на кнопку, но экран не загорелся. Телефон разбился. Но откуда он у Адама?

«Мертвый телефон, – подумал я. – Что знают мертвые предметы».

Я вышел из библиотеки, в третий раз пересек под дождем парк, а потом сел на поезд до Кью-Гарденс.

В такое время пассажиров в подземке почти не было. На соседнем сиденье кто-то оставил вечерний номер «Метро», и, пока поезд устало катил на запад, я делал вид, что изучаю газету.

Кроме меня, в вагоне было еще четыре человека. Никто ни на кого не смотрел. Напротив, чуть в стороне, сидела женщина с тонкими чертами лица, моложе меня, на вид лет тридцати с небольшим. Вылитая героиня русского романа. Ей бы на тройке путешествовать, а не в лондонской подземке (хотя читала она при этом электронную книжку).

Вот и Кью-Гарденс. Поезд остановился, но я не спешил – подождал, пока станцию покинут остальные пассажиры. Трое воспользовались восточным выходом на Мортлейк-роуд. Спустя пару минут я последовал за ними.

Дождь припустил еще сильнее. Первый пассажир, идущий впереди, куда-то свернул, второй зашел в дом справа. Передо мной по блестящей от дождя мостовой шагала только та женщина с тонко очерченным лицом. На ней были длинное черное пальто, высокие черные сапоги, в руках она держала зонт. Она явно направлялась к Рован-авеню.

Чтобы она не подумала, будто я за ней увязался, я не сразу повернул за угол – постоял немного под деревом. Хотя прятаться от дождя толку не было: я уже весь промок насквозь.

Спустя пару секунд я вышел на Рован-авеню. Дом номер двадцать три располагался на другой стороне улицы. В прихожей и в окне эркера, закрытом жалюзи, горел свет. Я совершенно не представлял, что скажу Мэри, и хватит ли мне храбрости позвонить в дверь. Но это было не важно. Лишь бы узнать, что она тут, в этом доме. Убедиться, что она жива и здорова.

Женщина из поезда пересекла Рован-авеню. Я медлил. Она подошла к воротам дома двадцать три и открыла их.

Я бросился следом и притаился за черным джипом – таким огромным, что за ним с легкостью укрылся бы и слон. Чуть передвинулся, и теперь мне стало видно маленькое крылечко, на котором остановилась незнакомка. Она закрыла зонт и поставила его на пол рядом с дверью.

Над крыльцом горел фонарь, и казалось, что женщина стоит на крошечной сцене. Она оглянулась через плечо, и я увидел ее ярко-белое лицо, будто составленное из острых углов и теней.

Дверь открылась. На пороге стояла Мэри. Она успела переодеться в темно-синее платье.

– Джанин, – сказала Мэри. – Джанин.

Они обнялись, но объятия эти были отнюдь не дружескими.

– Мне так жаль, – продолжала Мэри. – Представляешь, он взял мой телефон.

– И теперь он знает?

– Наверное, прочел сообщения. Но ты заходи.

И Мэри увлекла гостью внутрь. При этом она лучезарно улыбалась. Дверь захлопнулась.

Я закрыл глаза. Капли дождя стучали по черной блестящей крыше джипа. Где-то на Мортлейк-роуд просигналила машина. Приглушенно гудели моторы, шелестели о влажный асфальт шины. В каком-то доме неподалеку на мгновение приоткрылась дверь, и до меня донеслись звуки фортепиано – звуки грустнейшей на свете мелодии.

Закрыв глаза, я слушал долгую сонату мертвецов.

Дэвид Белл
Путь одиночки

Отец умирал медленно.

Всю жизнь он был здоров как бык, но, едва ему перевалило за шестьдесят, заболел редким неврологическим расстройством, которое постепенно его убило. Сначала у него отнялись ноги. Вскоре он уже не мог самостоятельно одеваться и принимать пищу, а затем и вовсе оказался прикован к постели и вынужден лежать в подгузниках для взрослых. Их несколько раз в день меняла сиделка, без лишних церемоний умело переворачивая больного с одного бока на другой.

Глаза отца оставались умными и проницательными. Мы прекрасно знали, что разум не покинул его. Лишь тело понемногу выходило из строя, словно электроприбор, у которого садились батарейки. У отца будто бы кончался завод, и все жизненные процессы медленно останавливались, по мере того как он терял способность двигаться и контролировать себя.

В конце концов он утратил и дар речи.

На несколько месяцев его голос превратился в хриплый шепот. Любое слово давалось с огромным трудом. Даже простые слова вроде «да» стоили ему пяти минут времени и множества драгоценных сил, которых у отца и без того оставалось мало.

Я навещал его куда реже, чем следовало бы. Жил я в четырех часах пути, в маленьком студенческом городке посреди Кентукки, и вел в местном университете курс американской литературы для ленивых и безразличных ко всему подростков из среднего класса. В целом работа мне нравилась, и я постоянно использовал свою занятость как оправдание, чтобы лишний раз не ездить к отцу и не видеть, как он умирает на больничной койке. По правде же, я просто не знал, чем ему помочь. Даже когда отец был здоров и разговаривал нормально, мы не часто общались. Наши политические взгляды расходились; он узнавал последние новости по «Фокс ньюс», а я – по «Эм-эс-эн-би-си». Он всю жизнь был деловым человеком и торговал автомобильными запчастями по всему Ржавому поясу, я же всегда хотел жить в башне из слоновой кости, то есть проза бытия меня мало волновала.

Наши литературные предпочтения также не совпадали. Темой моей диссертации был Фицджеральд, в частности «Великий Гэтсби». Вкусы отца были куда более заурядными. Он штудировал все, что попадало в списки бестселлеров. Когда я был ребенком, он читал Алистера Маклина и Джека Хиггинса. Затем перешел на Тома Клэнси и Джеймса Паттерсона. Книги с большими яйцами, как говорила моя бывшая жена – преподаватель английского языка. Книги с большими яйцами.

Самым любимым жанром «книг с большими яйцами» у отца был вестерн. Он обожал ковбойские романы, саги о жизни на Диком Западе – словом, главное, чтобы много стреляли. Он читал Макса Брэнда, Уилла Генри и Люка Шота. Любимцем отца был Луис Ламур. Отец прочитал все его произведения, когда-либо издававшиеся. Он регулярно их перечитывал и приобретал по нескольку экземпляров одной и той же книги. Зачитав том до дыр, он брал такой же и читал снова и снова. Для человека, выросшего в Вермонте, прожившего почти всю жизнь в Огайо и ни разу не выезжавшего западнее Миссисипи, такое поведение было необычным.

Поэтому книги мы тоже не обсуждали.

Но я слышал его самые последние слова.

Это случилось примерно за три недели до его смерти. Я пожаловал к нему с редким визитом. В университете начались осенние каникулы, и мать постоянно названивала мне, намекая, что старику недолго осталось. Она использовала для этого выражения вроде «Что ж, твой отец уже не так бодр, как прежде» или «Ну, теперь нам остается только ждать». Я все понял. Мама хотела, чтобы я попрощался с ним.

Я приехал. Вошел в родительскую спальню, где был зачат и где теперь стояла широкая больничная койка. Под одеялом отец казался маленьким и напоминал больного ребенка. Он потерял добрых шестьдесят фунтов и выглядел бледной тенью самого себя в прошлом – силуэтом без объема и массы.

Присев рядом, я взял его за руку. Ощущение было неприятное. У отца была привычка регулярно теребить руками подгузники и даже стаскивать их. Не знаю, делал ли он это потому, что ему было неудобно, или просто не мог смириться с тем, что ему приходилось их надевать. Как бы то ни было, его руки постоянно елозили под одеялом. Я никогда не видел на них ничего ужасного, но все равно думал – не вляпаюсь ли я в фекалии или что похуже? Поэтому после каждого визита к отцу я тщательно мыл руки.

Старик посмотрел на меня. Его глаза, как и мои, были голубыми. Чуть водянистыми, но ясными и умными. Не было никаких сомнений, что на меня смотрит мой отец – Джозеф Генри Кертвуд. Он был в здравом уме, это я знал наверняка.

– Папа, как самочувствие? – спросил я.

Он не ответил. Я сказал, что ему не обязательно отвечать и тратить на это лишние силы, если он устал. Не знаю, впрочем, на что еще ему могли понадобиться силы, – и думаю, отец тоже не знал. Мои слова были формальностью, желанием нарушить царившее в доме молчание – тишину, в какую обычно погружается дом, где находится умирающий.

Мама встала у меня за спиной.

– Дон, сынок, расскажи отцу об университетских выборах, – как всегда жизнерадостно сказала она. – Джо, наш Дон теперь штатный преподаватель!

– Я думал, ты хотела, чтобы я сам ему это сообщил, – проворчал я.

– Не дуйся, – сказала мама. – Расскажи ему.

– Ладно, – ответил я. – Хуже не будет.

Я повернулся к отцу. Действительно, от моего рассказа хуже не будет. Вот только мои успехи отца ничуть не волновали, да и меня самого тоже. Невеликое достижение – получить постоянную должность в общественном учебном заведении средней руки. Всего-то нужно было опубликовать несколько статей, выступить на паре конференций, не опаздывать на встречи и не упиться вдрызг на вечеринке для преподавательского состава кафедры. Мою кандидатуру одобрили единогласно, не принимая в расчет наш развод с Ребеккой. Да что там – Ребекка сама за меня проголосовала.

Что ж, такой повод для разговора – лучше, чем ничего. Я чувствовал себя как ребенок, принесший родителям аттестат, в котором четверок больше, чем троек.

– Папа, меня приняли в штат, – сказал я. – Я теперь доцент.

Отец пожал мне руку.

Я решил, что так он поздравляет меня, и произнес:

– Спасибо.

Он пожал руку снова, сильнее и настойчивее.

– Ну, – добавил я, – меня выбрали единогласно…

На этот раз он не столько сжал, сколько потянул руку, едва не стащив меня со стула. Я удивился, что у старика осталось столько сил.

– Папа, в чем дело?

Теперь он не стал ни сжимать, ни тянуть. Его лицо напряглось и побледнело, плечи еще плотнее вжались в матрас, и казалось, что отец стал еще меньше.

Губы его пошевелились, но он не произнес ни звука.

– Папа, в чем дело? – повторил я.

– Может, он пить хочет? – предположила мама. – От таблеток его всегда мучит жажда.

– Хочешь пить? – спросил я, прекрасно понимая, что дело не в этом.

Голова отца едва заметно, буквально на четверть дюйма, сдвинулась.

– А чего хочешь? – Я привстал со стула.

Губы отца вновь пошевелились.

– Он пытается что-то сказать? – спросила мама.

– Не знаю, из-за твоей болтовни ничего не слышно.

– Хватит дерзить маме!

– Тсс.

Я склонился над койкой и почти прижался ухом к губам отца, чувствуя кожей его горячее, влажное дыхание. Дыхание умирающего. Ему оставались считаные недели.

Казалось, что момент упущен и отец уже ничего не скажет, сколько бы я ни старался.

Но тут он произнес одно слово. По крайней мере, мне так показалось.

– Удивил.

Через три недели отца не стало.

Пока он умирал, у нас было время подготовиться. В день его смерти я спросил маму по телефону, нужна ли ей помощь, и она ответила, что нет.

– Я уже обо всем договорилась, – сказала она. – Просто приезжай на похороны.

В трубке послышалось шуршание, а затем – треск, будто что-то порвалось.

– Мама, как ты? – спросил я.

– Я?

Она не ожидала от меня такого вопроса. Подозреваю, что она слышала его от многих людей за эти несколько лет, прошедшие с того времени, как заболел отец, – и особенно перед его неминуемой смертью.

– Кто же еще? Мама, как ты? Держишься?

– Все хорошо, – ответила она, и я снова услышал, как что-то рвется. – Разбираю вещи твоего отца. Начала… заранее. Несколько коробок уже вынесла, но никак не могу отделаться от мысли, что это неправильно. Складывать его вещи, пока он еще… был здесь. Но работы непочатый край.

Может показаться, что моя мать была чересчур практичной или даже бесчувственной, но это не так. Да, она даже в самые трудные минуты сохраняла спокойствие, но это не мешало ей быть заботливой. Когда я был маленьким, она постоянно читала мне книги и всячески поддерживала мое желание учиться и учить. Она была и по-прежнему остается прекрасной матерью. Что же касается их отношений с отцом… Скажем так, они не любили друг друга по-настоящему. Они были друзьями, сожителями, партнерами в прямом смысле слова. Они вместе воспитали сына и плыли по течению в одном направлении. Но любви между ними не было. Думаю, что мама воспринимала уход папы как завершение одного периода жизни и начало другого. Когда она позвонила, чтобы известить меня о его смерти, то просто сказала: «Он ушел».

– Тебе там не слишком одиноко? – спросил я.

– Одиноко ли мне? – удивилась мама. – Дон, мне стало одиноко с тех пор, как ты уехал. Мы с отцом оба были одиноки. Ничего страшного. – Что-то снова порвалось. – У твоего отца целая уйма книг. Даже не сосчитать.

Тут я догадался, откуда этот звук. Скотч. Мама заклеивала коробки с отцовскими книгами, чтобы отправить на библиотечную ярмарку, в которой участвовала дважды в год. В этом была ее отдушина.

Множество вопросов вертелось у меня на языке. Я хотел спросить, почему она вышла замуж за отца. Почему они не развелись. И что могло значить последнее папино слово: «Удивил».

И конечно, я хотел задать ей самый главный вопрос: знала ли она отца? Знал ли его на самом деле хоть кто-нибудь?

Но мама прервала ход моих мыслей.

– Ну что, – сказала она, отрывая очередной кусок скотча. – Во вторник, договорились? Не опаздывай!

В похоронном зале, где проходило прощание, я стоял в уголке. Гроб был открыт, и несмотря на то что я виделся с отцом за три недели до смерти и знал, как он исхудал, я никак не находил в себе сил подойти к телу. По словам мамы, в похоронном бюро его «прихорошили», и он, должно быть, выглядел умиротворенно, или как там еще принято говорить в подобных случаях. Я был уверен, что отец бы этого не оценил. Все мероприятие казалось досадной ошибкой. Подумать только, мой старик в гробу, наряженный в костюм с галстуком, которых ни разу в жизни не надевал. Он был все равно что голым, беззащитным.

И мертвым. Вне всякого сомнения, мертвым.

Как бы я ни пытался укрыться в углу, меня все равно находили родственники – двоюродные братья и сестры, тетушки, дядюшки, – а также знакомые матери. Они пожимали мне руку, чмокали в щеки, обнимали и всячески со мной сюсюкались. Еще бы – я был единственным ребенком в семье и потерял отца. Мама стояла у гроба и принимала соболезнования, изредка улыбаясь.

Все закончилось.

Когда ко мне подошел этот человек, я сперва принял его за очередного маминого приятеля – кого-то из прихода или местной школы. Вот только он не был похож на других маминых знакомцев. Маленький, кругленький, едва ли больше пяти футов ростом и примерно столько же в ширину. На нем был коричневый пиджак с потертыми рукавами и воротником, а некогда белая рубашка выглядела тускло-серой.

– Вы, должно быть, сын покойного, – обратился он ко мне и протянул руку. – Сожалею о вашей утрате.

Говорил он с едва заметным акцентом, присущим жителям восточного побережья.

– Он самый, – ответил я и, как и в предыдущих случаях, притворился, что узнал его. – Спасибо, что пришли.

Человечек улыбнулся.

– Гадаете, кто я такой? – спросил он.

– Нет, то есть… по правде говоря, здесь столько родственников, что всех и не упомнишь.

– Я вам не родственник, – сказал он, – и даже не друг.

– Что значит «не друг»?

Незнакомец продолжал улыбаться.

– Пока мы с вами не подружились, но надеюсь, вскоре подружимся.

Он оглянулся по сторонам, будто опасаясь, что нас могут подслушивать. Похоронный зал понемногу пустел. Лишь несколько человек задержались, чтобы поговорить с мамой. Отец, разумеется, тоже никуда не делся.

Пошарив в кармане, человечек выудил слегка помятую визитку и протянул мне. Я ее не принял.

– Вы юрист? – спросил я. – Мама уже обо всем договорилась.

– Просто взгляните на карточку. – Он приблизился и буквально сунул визитку мне в руку.

Я взял ее и прочитал: «Лу Каледония, торговец редкими книгами».

Адрес был мне знаком. Я помнил этот маленький, тесный магазинчик и однажды, много лет назад, даже заходил внутрь из любопытства. Там продавалась популярная литература – криминальные романы, детективы, мужские журналы. Я такого не читал, поэтому больше туда не возвращался.

– Вы знали отца? – спросил я.

– Хотел свести знакомство, – ответил Лу Каледония, – однако это желание не было взаимным.

Тут до меня дошло.

– Собираетесь предложить сделку? Весьма бестактно с вашей стороны. Ведь это церемония прощания с отцом. Если желаете купить его книги, позвоните через неделю.

Лу Каледония обиделся. Улыбка сошла с его лица, и казалось, он был готов расплакаться.

– Умоляю, – произнес он. – Вы неверно меня поняли. Я не из таких. Простите, если чем-то оскорбил вас или вашу семью. Позвольте откланяться.

Выставив ладони в жесте извинения, он попятился.

Что-то заставило меня остановить его. Быть может, то, что он поспешил ретироваться, и при этом вид у него был как у побитого пса. А может, мне просто стало любопытно, чего же хотел этот человек от моего отца.

– Постойте, – сказал я. – Я на вас не сержусь.

Лу остановился и просиял.

– Вижу, вы джентльмен. – И он снова подошел ко мне. – Вы правы, я не должен использовать столь печальный повод в деловых целях, но поймите, для меня это чрезвычайно важно. Я неоднократно обращался к вашему отцу, прежде чем… в общем, раньше, но он всегда отвечал категорическим отказом.

– Почему?

– Вы не можете сейчас оставить мать и родных, я и не прошу вас об этом, – заявил Лу Каледония, указывая на свою карточку, – но окажите мне любезность и загляните на минутку в мой магазин, когда закончатся траурные мероприятия. Поговорим там. Хорошо?

Я вновь бросил взгляд на визитку. Магазин был как раз по пути из города.

– Ладно, – согласился я. – Похороны завтра, а послезавтра я уезжаю. Заеду к вам по дороге.

Лу тут же зажмурился и замотал головой, да так, что даже складки на шее заколыхались. С закрытыми глазами он был похож на буддийского монаха.

– Сегодня, – произнес он. – Приходите сегодня.

– Сегодня не получится. Не могу оставить маму. Вся родня ночует у нас. Да и время уже позднее, восемь вечера.

– Я всю ночь буду в магазине, – настойчиво сказал Лу. – Умоляю, приходите. – И побрел к выходу.

– Да в чем вообще дело?

Ничего не ответив, книготорговец вышел, и последним, что я увидел, был его мелькнувший в дверях зад в потертых и выцветших вельветовых брюках.

– Ты когда-нибудь встречала того мужчину, с которым я говорил в похоронном бюро? – спросил я маму.

Мы ужинали на кухне. Был десятый час вечера, и мы успели порядком проголодаться. Кто-то любезно оставил нам целый противень лазаньи, и мама разогрела ее в духовке. Мы оба любили хорошенько поесть, и я приступил к вопросам только после того, как одолел первую порцию и принялся за вторую.

– Какого мужчину? Там было полно народу. Куда больше, чем я ожидала.

– Его зовут Лу Каледония, – ответил я. – Он пришел под конец.

– Лу Каледония? – нараспев произнесла мама и покачала головой. – Никогда о нем не слышала. Уж такое имя я бы запомнила. Откуда он знал твоего отца?

– Не уверен, что они были знакомы.

– Как так?

– Лу – хозяин книжного магазина в даунтауне. Торгует подержанными книгами.

Мама прекратила жевать и вытерла губы салфеткой.

– Тогда понятно. Дело в книгах. Ох уж эти книги. Знаешь, сколько коробок я собрала, пока твой отец болел? Заметив это, он впал в настоящую ярость.

– В ярость? Он же был прикован к постели.

– Узнав, чем я занимаюсь, он столкнул со столика стакан с водой и произнес: «Прекрати». Только одно слово, но я поняла, о чем он. Хотел, чтобы я не трогала его книги, хотя там еще было навалом. В этом вы с ним похожи. Оба одержимы книгами.

– Ну, сравнила, – обиделся я.

– А что, – возмутилась мама, – разве я не права? У вас обоих нездоровый интерес к литературе. Отец весь дом завалил книгами, да и ты скоро его догонишь – я же была у тебя в Кентукки!

– Я преподаю литературу, – взвился я. – Посвятил этому всю свою жизнь. А отец читал всякий ширпотреб. В отличие от него, я… – И чуть было не сказал «ученый».

Кого я хотел обмануть? Моя степень и мои статьи о литературе не делали меня ученым. По правде говоря, мой вклад в образование и культуру был ничтожным.

– Кто? – спросила мама.

– Забудь.

Мама отставила тарелку и взяла меня за руку. Ее кожа была мягкой и гладкой, но я заметил на ней несколько возрастных бляшек. Обручальное кольцо мама не сняла.

– Как жизнь в Кентукки? – спросила она.

– Работаю не покладая рук.

– Ты с кем-нибудь встречался после Ребекки?

– Нет, – ответил я.

– А я как-то раз тебе звонила, в субботу утром, и мне ответила девушка.

– Мама, не начинай.

– Судя по голосу – молоденькая. Если не ошибаюсь, сказала, что ты в ду́ше.