Текст книги "Имажинали (сборник) (ЛП)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Жан-Клод Дюньяк,Пьер Бордаж,Рашель Таннер,Жан-Филипп Жаворски
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
Продвижение становится все труднее. Скоро придется пробираться через одну сплошную кладбищенскую свалку; альвам с большим трудом удается вести вперед мулов, которые временами проседают по грудь под тяжестью груза. Наконец, когда они выходят в особенно обширный зал, их гаснущие лампы открывают взгляду новое сооружение. В центре пространства возвышается молочно-белый холмик. Он составлен из чудовищной груды черепов. Из вершины этого жуткого трофея выпирает каменный зуб. Мигающее пламя выхватывает на колонне призрачные очертания надписи.
– Там что-то написано, – говорит Тэккр.
– Наверняка что-то древнее и неразборчивое, – бурчит тан.
– Может быть, мы сумеем ее понять, – решается маленький бригадир, – и найти какие-нибудь пояснения, где мы находимся.
– Бритый прав, – замечает Тэккр. – Давайте отправим его посмотреть.
– Нет! Только не Литтиллитига, – лает тан.
Он чуток призадумывается, понимая, что его вспышка застала всех врасплох. Он чувствует внутреннее недоверие к девизу, венчающему курган черепов, но не может объяснить это никому, кроме Радсвина, и ему все-таки нужны подсказки, чтобы понять, где именно он застрял. Поэтому он через силу выдавливает:
– Если так хочется, можешь пойти посмотреть, Тэккр.
Пока старый хускерл самым гротескным образом лезет, оступаясь, по крошащимся и раскатывающимся черепам, Радсвин покидает арьергард и присоединяется к Ялмберику.
– Что он там делает? – неодобрительно осведомляется Глашатай Закона.
– Собирается рассмотреть надпись на стеле.
– Мне это не нравится.
– Мне тоже, – соглашается тан, – но остальные не поймут, отчего это мы не пытаемся узнать, где оказались.
Наконец Тэккр, неустойчиво балансируя, взбирается на вершину груды. Он освещает эпиграф лампой, щурится слегка близорукими глазами на несколько остроугольных значков.
– Что там написано? – спрашивает его Скирфир.
– Мне оно мало что говорит.
– Вы узнаете письменность? – спрашивает Литтиллитиг, который весь, кажется, уже извелся.
– Ага, – отвечает Тэккр. – Это точно гномские руны. Но написано на забавном диалекте.
– Так читай вслух! – велит Скирфир.
И Тэккр наконец со старательностью школьника зачитывает:
– Зде в поношении тлеть пакости Дунъ-Эа’кнавана.
Большинство гномов выглядят озадаченными, но Литтиллитиг при этом восклицает:
– Дун-Эа’кнавана? Вы точно прочитали «Дун-Эа’кнавана»?
– Ну да, я же не слепой все-таки.
– Достаточно, – вклинивается Ялмберик. – Слезай со своего насеста, Тэккр. Эта тарабарщина нам ничего не дает.
С блестящими от возбуждения глазами маленький старшина все же склоняется перед таном Диггенлау.
– Сеньер, умоляю вас, дайте мне разрешение пойти и осмотреть эту стелу.
– Нет, – выкрикивает Ялмберик. – Это пустая трата времени!
– И все же. Сеньер… Если это Дун-Эа’кнаван, вы только подумайте!
– Тэккр неправильно прочитал. Он едва знает грамоту, а уж разбирать старинное письмо… Он все перепутал.
– Я так не думаю, – настаивает бригадир. – Эти слова мне напомнили устаревшие обороты, которыми пользовался кое-кто из старых альвов, когда я был ребенком… Они несомненно подтверждают…
– Захлопни свою чертову варежку! – обрывает Ялмберик, злобно выкатывая глаза.
Но Радсвин твердо кладет руку на плечо тана и спокойно объявляет:
– Нет, уже слишком поздно. Бритый должен выложить все, что у него на душе. Мы не можем оставить недоговоренностей, особенно если нам удастся достичь Веорбурга.
И, повернувшись к Литтиллитигу, он прибавляет:
– Давай. Говори начистоту, что ты, по-твоему, понял. Я – Глашатай Закона. Во имя традиции двух корон я выступаю перед твоим господином и развязываю твой язык.
Маленький бригадир переступает с ноги на ногу, внезапно тушуется, ошеломленный тем, что с ним происходит. Обычно Глашатаи Законов занимаются исключительно правосудием гномов; дела альвов решаются в частном порядке сеньерами, к которым они прикреплены. Подобное дозволение, выданное хранителем традиций, неслыханно. Оно только усиливает подозрения, которые его снедали с момента их прихода в Вирмдейл. Этого достаточно, чтобы подтвердить, что Тэккр не ошибся, и что он действительно прочел древнее имя Дун-Эа’кнаван на стеле среди черепов. Итак, маленький Литтиллитиг берет слово. Распрямив свой окостеневший позвоночник и обратив свое иссохшее лицо к двум сеньерам-гномам, он осмеливается высказать свое мнение.
– Нет никакого дракона, – объявляет он, – и никогда не было.
Он не обращает внимания на восклицания альвов, на недоверчивые взгляды воинов. Он сосредоточивается на выражениях лиц тана и Глашатая Закона. Гнев одного и бесстрастность другого укрепляют его уверенность.
– Нет никакого дракона, – продолжает он. – Нигде нет обгоревшего камня. Ни дыма, ни сокровищ. Мы зашли в это место, как к соседу в гости: ни бои, ни взрывы, ни даже лавина никого не разбудили в этих залах. Когда мы появились, в городе не было никого, кроме старых-старых мертвецов.
– А что скажешь о статуях на входе в долину? – гремит Ялмберик.
– Это пугала, – отвечает Литтиллитиг. – О да, этот город был завоеван и разорен; его защитники были убиты, и это их останки брошены здесь. Но это наделал не дракон. Преступники, которые совершили это опустошение, подписали его своими именами: они оставили предупреждение перед долиной и вырезали свои петроглифы, запечатывая могилу. Две короны, вот кто захватил этот город, разграбил его и сделал все возможное, чтобы стереть его из нашей памяти, вплоть до того, что скололи его название с монументов. Но ненависть властителей была так сильна, что они высекли эту стелу, чтобы заклеймить своих врагов даже в смерти. Ибо этот город не называется Вирмдейлом; его настоящим именем было Дун-Эа’кнаван. Мы, альвы, считали его затерянным; на самом деле он был запретным. И, по жестокой иронии судьбы, он лежал всего в нескольких днях пути, в самом сердце Клюферфелла.
Потому что он – это то, что следовало скрывать любой ценой. Мы, презренные леты, – потомки побежденных из Дун-Эа’кнавана. И из всего, что мы видели здесь, становится ясно, что мы построили город не менее огромный и великолепный, чем Кинингберг. Мы не подраса. Мы – сыновья гномов. Мы – ваши собратья. Но эта мысль настолько непостижима, настолько невыносима, что ее пришлось изгонять из умов. Вот почему вы бреете нас, вот почему ставите на нас клейма. И вот почему появился дракон. Веками он не давал открыться нашим глазам. Даже мне сначала пришлось почувствовать, как подаются под каблуком кости моих отцов, прежде чем я наконец в глубинах тьмы узрел истину.
По мере того, как говорит Литтиллитиг, раздражение Ялмберика спадает, уступая место подавленному выражению.
– Грязный недоносок, – бормочет он, – у тебя слишком богатое воображение. Ты хоть понимаешь, чего твои разглагольствования мне могут стоить?
– Я всего лишь выполнял приказ Глашатая Закона, – отвечает альв, слегка заикаясь.
– Да, и ты сделал правильно, – холодно одобряет Радсвин. – По крайней мере, все прояснилось.
– Яснее и быть не может, – поддерживает тан.
Он как бы подыскивает слова, затем, подняв кустистую бровь, взглядывает на своего бригадира и скрежещет:
– Ты себя полагаешь смышленым, Литтиллитиг, вот только в одном ты ошибаешься. Дракон действительно существует. И он совсем недалеко. На самом деле…
Резким движением он заносит свой топор:
– …он прямо перед тобой!
Не успевает он это договорить, как голова альва отлетает, разбрызгивая кровь, и подпрыгивает среди черепов его предков.
– Ибо никогда, никогда он не позволит этим словам покинуть эту гробницу! – ревет тан.
Повернувшись к своим хускерлам, он вопит:
– И к остальным то же относится! Бритых всех убить!
Пока гномы ошарашенно смотрят на своего повелителя, а альвы начинают в ужасе выть, Ялмберик повторяет свой приказ, разнося лоб ближайшему погонщику. Затем в глубине усыпальницы, в дымном свете валящихся ламп, начинается отвратительная резня.
Единственный, кто посреди бойни сохраняет стоическое спокойствие – Радсвин Глашатай Закона. Созерцая обезглавленное тело Литтиллитига, он заключает: «Не стоило нам себя обременять этой оравой летов».
Королевы и драконы
Сезон 4 (2012)
Эрик Ветцель
Вестерхамское чудовище
– Подвинься, жирюга!
Аскель пихнула Клариона в плечо. На нее напало не столько плохое настроение, сколько скорее охота позубоскалить. Такое было чувство, будто старший брат так ее раздражал, что она постоянно старалась его допечь.
– Оставь меня, мне нужно поспать.
– Поспать? А чем таким ты заслужил, чтобы дрыхнуть, как старик?
– Старики спят не так уж много.
– Это не ответ на мой вопрос.
– Ты впрямь ждешь ответа?
Кларион зевнул и вытянулся, чтобы тут же залечь на другой бок.
– Я уже давно ничего от тебя не жду, – продолжала Аскель. – Я имею в виду, кроме зевоты.
– Значит, можешь с тем же успехом оставить меня в покое.
Аскель занесла ладонь, чтобы еще раз шлепнуть брата по плечу, потом передумала и вздохнула:
– Да, пожалуй, я так и сделаю.
Она отодвинулась от кровати брата и уже собиралась покинуть его комнату, когда обернулась и добавила:
– Знаешь что? Я думала, что у меня будет такой старший брат, который покажет мне путь. Который стал бы меня вдохновлять, меня направлять…
– А я этого не делаю?
– Да нет, не думаю.
– Ты не знаешь, куда смотреть, Аскель. И все же открою тебе глаза: мир не стоит суеты. Все уже решено, разыграно до нас. Это написано в Книге Древних: судьба каждого уже давно определена; какой смысл дергаться? Я предпочитаю подождать, пока судьба сама упадет мне на коленки. Я вынужден настаивать, сестренка: лучшего наставника, чем я, тебе не найти.
Ошеломленная риторикой брата, Аскель на мгновение потеряла дар речи. Затем сказала:
– Ты позоришь наш род, Кларион. Если чего-нибудь не предприму я, истории нечего будет припомнить о нашем поколении; и что еще хуже – из-за твоей лени и твоей трусости померкнут подвиги наших предков.
Кларион закрыл глаза и устало вздохнул. Слова младшей сестры ранили его, только он ни за что на свете в этом ей бы не признался. Единственно из гордости – ибо иного мужества за ним не водилось.
– Я отправлюсь за трофеем, Кларион. За Черепом Доблести, вдаль отсюда, в долину. Скоро я буду носить его с собой, носить в себе. И я скажу всем на свете, что к этому подвигу ты не имеешь никакого отношения.
– Череп Доблести? Ну иди и убейся, раз у тебя такие развлечения. Но я сомневаюсь, чтобы наши родители тебя отпустили.
Однако Зелана и Форбан приняли просьбу дочери с гордостью (и с оттенком тревоги). Вот уже три десятилетия, как никто из их рода не добывал трофеев, и почти двадцать лет, как никто из них не пускался в столь опасное приключение. Они даже организовали торжественный пир, на который пригласили большинство кланов города Олинзии. Ни один не отказался от приглашения. Аскель не отличалась ни ростом, ни особой силой, но ее железная воля уже возбудила множество разговоров, и прошло слишком много времени с тех пор, как женщина отправлялась в поход. Все время пиршества Кларион держался в стороне; он изображал хмурое безразличие, хотя на самом деле боялся, что сестра при всех отчитает его и в очередной раз высмеет за праздность. Устроившись на естественном балконе над городским форумом, он мрачно размышлял, досадуя на суетность своего народа. За спиной раздались шаги.
– Дуешься, Кларион?
– А, это ты, Галоан. Нет, я не дуюсь: мне скучно.
– Ты мог бы разделить этот момент со всеми нами.
– Мог бы. Если бы захотелось.
– Странное у тебя чувство семьи…
Галоан был одним из лучших друзей Клариона. Они знали друг друга всю жизнь, и в пещерном городе не осталось ни единого уголка, который бы они не обследовали вместе.
Кларион что-то буркнул.
– Что? – переспросил Галоан. – Не понял.
– Послушай, что делает моя сестра – это одно, а что об этом думаю я – совсем другое.
– Если б ты перестал говорить загадками…
– Она воображает, будто станет какой-то героиней, приделав себе на шею трофей.
– А разве не так?
– Для этого ей еще надо вернуться.
– Стало быть, если я правильно понимаю, это твоя забота об ее невредимости привела тебя сюда, подальше от праздника, – сыронизировал Галоан.
– Совершенно бессмысленно. Такой героизм – от него никакой пользы.
– Раз ты так говоришь…
– Ты не согласен?
– Если мы живем в мирное время, это не значит, что нужно избегать храбрости или ее игнорировать. Даже наоборот!
– Ты говоришь как член Совета, Галоан; уж не собрался ли ты выставляться на следующих выборах?
– Ладно, так в чем твоя проблема, Кларион?
– У меня нет проблем. У меня просто есть сестра.
– Раньше ты таким не был.
– Раньше чем что?
– Раньше… – Галоан сделал неопределенный жест. – Не знаю. Но ты уже не такой, как раньше, и я уверен, ты знаешь причину.
– Да, разумеется. Я ее держу в страшной тайне и, пожалуй, продолжу держать, если ты не возражаешь.
Галоан не ответил; он сел бок о бок с другом, и на мгновение они затихли. Их глаза устремились к торжественному застолью, а мысли – к перипетиям их дружбы. Кларион прервал молчание:
– Присоединяйся к ним, если хочешь, не жди меня. Я тебе благодарен за то, что ты пришел повидаться со мной, но мне бы не хотелось портить тебе праздник. Честно…
– Я понимаю, что ты беспокоишься за Аскель. Но она уже большая девочка, такая же большая, как и мы.
– Да, только мы не собираемся искать трофеев в долине, за сотни лиг отсюда. В одиночку.
– Она вернется целой и невредимой, я уверен.
Кларион испустил долгий вздох.
– Наверное, ты прав, – сказал он, готовый теперь согласиться с любым аргументом, лишь бы снова остаться одному на своем насесте.
– Если тебе захочется поговорить или просто отвлечься, не стесняйся, Кларион: ты знаешь, где меня найти.
– Спасибо тебе. Беги, возвращайся к ним, скоро начинается самая замечательная часть праздника.
Кларион оставил свою добровольную ссылку только в самом конце торжеств. На форуме оставалось не так много народа. Сестра бросила на него взгляд, который ему не понравился, ибо в нем было больше тщеславия, чем храбрости. Мысль о том, что она пускается в это предприятие из-за его лени, вдруг безжалостно поразила его, словно кулаком ударила. Он прогнал это ужасное умозаключение, убедив себя, что вовсе на нее не повлиял, ни в малейшей степени – впрочем, не она ли сама так утверждала?
Преследуемый мрачными предчувствиями, он решил наконец поговорить с ней, как следовало бы старшему наставить свою младшую сестру. Он искал слова, чтобы убедить ее остаться, но не мог их найти и убеждал себя, что они придут сами собой, когда они встретятся лицом к лицу с этой девчонкой, которую он всегда любил. Но наступил день отбытия, а он так и не раскрыл рта.
Она завтра же вернется, говорил он себе. Она очень скоро вернется, под ее бравадой скрывается обычный ребенок.
Он смотрел, как она переступает черту города, расправляет широкие черные крылья с красными прожилками и исчезает в тумане высот, окутавшем стены.
* * *
– Ваше Величество, тщательно взвесив все составляющие нашего сегодняшнего положения, я не думаю, что мы можем позволить себе пренебречь этой угрозой.
– Не думаете, значит, но все же уверены?
– Что ж…
После того, как ее камергер был убит стрелой на крепостной стене, Айлин теперь в основном советовалась с этим колдуном. Ей не нравилось, как он осторожничает в выборе выражений; неотложность и серьезность ситуации требовали более прямого подхода. Но камергер сам выбирал его, и она решила ему довериться.
– Что ж, – продолжал Нилас, – всякая уверенность покинула небеса Стратона давным-давно.
– Получается, будем действовать без нее. Итак, мы отправляемся завтра, перед самым рассветом.
После того, как в столице разразился мятеж, королевским прибежищем стал Стратонский Проход, окруженный горами. По городу растекался туман, забив переулки и перегородив тупики. Королева заснула, но ей тут же привиделся собственный конец: ее схватили враги, и ни один подданный не встал между ними и ею. Наоборот, когда ее вели на плаху, она читала во взглядах злобное удовлетворение. И все же это был ее народ, ее подданные, и она любила их всех. Она знала, что мятежники заручились поддержкой армии только благодаря лжи и внушенному ими страху.
Пробудившись, Айлин склонилась над своими тремя детьми. Младшую все еще лихорадило, и она кашляла во сне. Бегство в такой спешке сказалось на ее здоровье. Долго ли она продержится? Дождется ли, пока мать вернется из поисков? Двое мальчиков противились отъезду из Вестерхама. Тем не менее они не должны были стать жертвой предателей, как двумя неделями ранее их старший брат. Боль утраты подкосила королеву. Пергам был ее гордостью – так же как и его отец, принц-консорт. Но она не позволила себе ни слез, ни рыданий: настал час не слабости, но борьбы. Ничто не отнимет у нее власти – даже судьба ее детей. Ради королевства и его спасения требовалось идти на любые жертвы, так же как ради изгнания мятежников необходимо было пустить в ход любые средства.
Айлин силой удержалась, чтобы не поцеловать малышей. Она возложила руку на плечо кормилицы и взглядом передала ей и все свои материнские прерогативы, и самую сущность своих чувств к отпрыскам.
Колонна покинула Стратон за час до рассвета. Айлин дрожала на своей лошади, несмотря на шерстяную рубашку и толстый кожаный плащ, накинутый сверху. Изо рта вылетали бледные клубы, точно призраки ее ниспровергнутой власти. Впереди нее ехали два рыцаря, и еще четверо следовали за ней сзади. Они везли с собой недельный запас еды, не считая воды. А позже им придется охотиться. Позже – подсказала себе Айлин, – Стратон уже падет, и вся экспедиция окажется напрасной.
Наконец взошло солнце и пролило если не надежду, то хотя бы свет и немножко своего тепла. Восхождение продолжалось три дня. К концу первого дня тропа исчезла, уступив место скальному серпантину. Пришлось спешиться и вести лошадей в поводу. На второй день одна из них застряла копытом в камнях. Она споткнулась и упала вместе с грузом; ее всадник улетел в пустоту, разверзшуюся под облаками. Выжившие на мгновение ошеломленно замерли, вглядываясь в туман, словно лошадь и человек вот-вот должны были появиться вновь. Время шло, но чуда не случилось. Королева произнесла краткую молитву, и им пора было снова пуститься в путь.
Наконец они добрались до входа в большую пещеру, перед которой лошади уперлись, почуяв угрозу.
– Отдохнем, – приказала Айлин.
Мужчины образовали круг вокруг королевы. Все они были храбрыми и верными воинами; они покидали столицу и битву не без сожаления. Принц-консорт поговаривал: «Отступить – значит отправить оружие не в ножны, а на перековку». Этими самыми словами Айлин убедила рыцарей на время покинуть город – правда, она не сказала им, сколько в них на этот раз таилось фальши. Теперь они еще сильнее удалялись от Вестерхама, идя к неизвестной цели, одновременно волшебной и зловещей.
Потому что за пещерой лежал другой мир, где росла трава иного цвета; однако предстояло еще пройти по туннелю в сердце горы и столкнуться с опасностями – по крайней мере, если верить колдуну. После их преодоления королеве и ее гвардейцам останется лишь завладеть могущественным артефактом – таким, с которым победа станет гарантированной, а рассказы о них превратятся в легенду. Айлин интересовали не столько легенды, сколько реальность. Конкретно – реальность ее погибающего мира, терпящего одну атаку стаи предателей за другой.
О том, чтобы входить в пещеру вместе с животными, не могло идти и речи: коридор был слишком узок, и лошади все равно запаниковали бы. Один рыцарь остался с ними, а остальные при свете факелов вступили в гору. Ночью поднялась свирепая метель. Температура резко упала, и холод сковал сердца караульного и скакунов. Снежное покрывало скрыло их, и они превратились в одну из деталей рельефа среди безжизненного хаоса.
Пешие путники, проглоченные темнотой подземной галереи, вскоре потеряли всякое чувство времени. Кости, на которые они порой наступали, напоминали о коварности их положения. Никто, однако, эти мрачные находки не комментировал. У Айлин появилось ощущение, что она идет по огромному некрополю; а возможно, так оно и было. Колдун Нилас ничего не говорил на эту тему, кроме того, что путешествие может оказаться долгим для душ, лишенных веры. О какой вере он говорил? Старик чтил слишком многих богов и демонов – неизвестных его собственной королеве.
Внезапно в коридоре затрещало. Айлин обернулась и успела увидеть, как от потолка отвалилась груда камней и рухнула на человека, который шел за ней. Королева и ее последний рыцарь потратили много сил, пытаясь отрыть его и заблокированный теперь коридор. Тщетно. С кровоточащими руками, с лицами, черты которых смазало пылью, они смотрели друг на друга, борясь с отчаяньем.
– Остается надежда, что этот артефакт может спасти нас всех, – сказала наконец королева.
– Да, Ваше Величество. Я убежден, что он спасет нас.
– Вы плохой лжец, Говин.
Рыцарь понурил голову.
– Извините меня. По правде говоря, я никогда не умел лгать.
– Надежда часто походит на ложь, которую мы внушаем себе. Если мы не найдем этот скипетр, возможно, мы найдем другой выход.
– Я приложу к этому все свои силы, Ваше Величество.
Айлин улыбнулась ему, ибо не могла усомниться в искренности его слов. В памяти всплыл образ ее детей, и она почерпнула в нем мужество, чтобы пуститься в путь. Нилас описывал котловину с воздвигнутым кругом камней, укрывающим артефакт. От колдовства этого места ее защитит заклинание. Королева повторила слова заклятия и взмолилась, чтобы время воспользоваться им настало поскорее.
* * *
Юная Аскель вернулась к своей семье в ясную погоду. Ее брат Кларион валялся на каменном выступе, бездельничая после долгой трапезы, как обычно. Прежде всего он узнал крылья сестры, ее своеобразный полет. Затем он различил ее черты. Сердце у него забилось от радости, что после столь долгого отсутствия видит ее живой. Но он подавил желание взмыть и окликнуть ее: слишком хорошо он помнил тщеславие Аскели и не хотел портить ей настроение своим нетерпеливым энтузиазмом.
Уже несколько его сородичей присоединились к ней в воздухе, чтобы собраться в эскорт. Они резвились вокруг нее, и настроение у Клариона сразу же испортилось. Он отыскал ее снова много позже. Она улыбалась, как тот самый ребенок, которого он знал, но что-то в ее взгляде изменилось.
– Как прошло твое путешествие? – спросил Кларион, когда они наконец остались одни.
– Это было приключение, а не путешествие. Грандиозное приключение.
– Представляю себе…
– О нет, ты себе не представляешь, Кларион.
– Как всегда заносчива, я бы сказал.
– А ты, как всегда, вредный.
Кларион покачал головой.
– Ну, – продолжал он, – покажи мне тот трофей, о котором все уже судачат. Я бы тоже хотел им полюбоваться.
Аскель выпрямилась, выпячивая грудь.
– Я не очень хорошо его вижу. Встань в профиль, ладно?
Сестра подчинилась. Ее грудь была деформирована выступом: на ней без труда различались очертания человеческого черепа, засунутого в нее через разрез, шрам от которого все еще не сгладился. Кларион медленно кивнул при виде этого зрелища. Он попытался представить себе, каких усилий и боли стоило такая работа: самому разрезать кожу, чтобы сделать костяную вставку. Не говоря уже обо всем предшествующем: убить человека, утащить его, отделить голову, а затем ее отскоблить. Его передернуло.
– Скажи – потрясающе, нет? – спросила Аскель, не заметившая отвращения брата.
– Потрясающе. Это, надо думать, было… опасно.
– Очень опасно. Люди редко ходят поодиночке, и они реально воинственные. Посмотри.
Она повернулась к Клариону другим боком и подняла крыло; на коже виднелся длинный порез. Его окантовывала светло-серая кайма.
– Они бросаются острыми снарядами, – пояснила Аскель. – Мне повезло, что этот вошел не под прямым углом. Но, если хочешь знать, это все равно чертовски больно.
– Не сомневаюсь.
– Я готова была упасть в обморок. Это не говоря о том, что они за мной гнались, и я оказалась зажата под аркой: никак не улететь.
Она стала пересказывать этот эпизод в мельчайших деталях. Сначала Кларион испытал сострадание, потом ему стало не по себе, и наконец он задался вопросом, не свихнулась ли попросту его сестра.
– Вот что значит быть драконом, Кларион, – заключила она.
– А я кто? Горный козел?
– Нет, не козел. Горный козел проворнее и смелее. И чтобы прокормиться, он идет на безумный риск. Почему бы тебе не рассказать мне, чем ты занимался, пока меня не было?
– Жил.
– А подробнее?
– Я бессмысленно рисковал. Например, ждал свою сестру и надеялся, что она изменилась.
Аскель раздраженно покачала головой. Кларион решил, что она сейчас выйдет из себя, и уже наслаждался перспективой ядовитой пикировки. Но она глубоко вздохнула и сказала:
– Я изменилась. Я уже не та, что прежде. Как могло быть иначе?
– Какая скромность, – подтрунивал ее брат.
– О, нет, не пойми меня неправильно, в этом нет ничего необычного: в подобной ситуации изменился бы любой. Даже ты, Кларион, не остался бы прежним.
Аскель провела ладошкой по выпуклости на груди, прежде чем уйти со словами:
– Надеюсь, ты придешь на праздник.
И эта вечеринка превзошла все, что Кларион мог себе вообразить. На этот раз он не остался стоять в стороне, а слился с буйной толпой. Не то чтобы у него было хоть малейшее желание разделять ликование: просто он хотел понять, что так восхищает его соплеменников. Ответ не заставил себя долго ждать. Как и предсказывала его сестра несколькими неделями раньше, деяние Аскели вернуло всем кланам ощущение гордости. Никто не видел в этом поступке жутковатого варварства: они восхищались трофеем и его символизмом. Рядом с Кларионом объявился Галоан и сказал:
– Я удивлен, обнаружив тебя здесь.
– Я не собирался пропускать такой семейный праздник.
– Ты такого не говорил в последний раз.
– Ну, так это и был последний раз, вообще-то.
Галоан с улыбкой кивнул в знак согласия.
– Что ты думаешь об этом трофее?
– Хочешь знать правду?
– Конечно, хочу.
– У тебя есть немного свободного времени?
– А что?
– Забудем, Галоан. Никакого желания портить всем настроение своими соображениями. Я думаю… ну, наверное, я слишком усложняю. Нет, это потрясающе, вот. Даже если я не в восторге от этой жестокости.
– Жестокости? Ты хоть представляешь, на что способны эти человеки?
– Нет, но я…
Он не успел закончить фразу, потому что мимо них с пением пронеслась целая стая драконов. Высокие каменные арки, подсвеченные фосфоресцирующей растительностью, отразили их радостные клики. Позже Кларион присоединился к гулякам и упился их восторженностью, но сам не смог разделить ее. Он хотел забыть о том, чего ему не хватало. Изнуренный беспрерывными хороводами, пением, а затем состязаниями в открытом небе под звездами, он провел следующий день, отсыпаясь; он продремал заодно часть ночи и по-настоящему проснулся лишь через день. Рядом была его мать, и ей некстати пришло в голову поговорить об Аскели.
– Ты, должно быть, горд за свою сестру.
– Просто ужас как я горд, – ответил он, чтобы прервать дальнейшее развитие темы.
Но его мать не собиралась сворачивать разговор:
– Она вернула нам всем надежду.
– А нам ее нехватало?
– Я полагаю – да.
– Надежды на что именно?
– Что у тебя за тон, Кларион?
– Нет у меня никакого тона!
– Нет, есть. Как будто я тебя раздражаю.
– Да нет же.
– Или… подожди-ка, ты завидуешь своей сестре?
Кларион на миг примолк. Он вдруг понял, что покоя ему не видать: Аскель до конца жизни будут ставить ему в пример. К своему удивлению, он услышал собственный голос:
– Я бы справился не хуже.
– Вот примерно так завистники и говорят.
Это прозвучало обидно, и обычного цинизма Клариона для защиты оказалось недостаточно. Он посмотрел прямо в глаза матери, ища недосказанного; и увидел только ласковую жалость. Однако следующие слова были еще хуже:
– Послушай, никто от тебя не требует повторения этого подвига. В конце концов, никому он не удавался целыми десятилетиями, а в семье уже достаточно героев.
Она похлопала его по плечу, и нанесла своей улыбкой еще одну рану. Кларион подозревал, что его отец не замедлит проявить ту же снисходительность, но на этот раз без нежности. Он и многие другие. Все другие.
«Я бы справился не хуже», – заявил он. Разумеется, он совершенно в этом не был уверен, или, вернее, был более или менее убежден в обратном. Он отправился к своей скале недалеко от входа в город – с твердым намерением посчитать, во скольких единорогов сегодня сложатся облака. Но по пути все встречные беспрерывно болтали об Аскели, и к тому времени, когда Кларион достиг своего выступа, у него совсем упало настроение. Его предположения сбылись: его не оставят в покое, и вечно будут сравнивать с сестрой. Может даже наступить день, когда от него вообще отвернутся. Не прошло и часа, как он принял решение:
«Я отправляюсь на поиски трофея».
О том, чтобы поделиться своим решением с кем бы то ни было, не могло идти и речи. Еще меньше ему хотелось еще одного торжественного праздника, потому что после него без успеха можно не возвращаться. Между тем большой уверенности, что он сможет повторить достижение Аскели, не имелось; скорее – маловероятно было, что ему это удастся. Тогда зачем же улетать? А затем, что ему требовалось оставить город, оставить безумие, которое овладело всеми и которое выставляло в безжалостном свете слабости Клариона. Поиски Черепа Доблести послужили бы ширмой не хуже любой другой причины. Ну, почти любой.
Он выпрямился и огляделся: под портиком пещеры никто не маячил. Он уйдет безмолвно, бесследно. Наверняка они обеспокоятся – слегка. А потом все вернется на круги своя, покуда он не вернется. Он расправил крылья и нашел их чересчур неуклюжими. Или это живот обезобразился от слишком частых пирушек, и атрофировались от бездействия мышцы? Он так редко летал… Кларион взмыл, но тут же потерял высоту, желудок подкатил к горлу. Он чуть было не запаниковал, но инстинкт взял верх, и воздух понес его. В облаках чуть намокла морда, и он приоткрыл пасть, чтобы ощутить вкус свежести. Впечатление оказалось настолько восхитительным, что он пожалел о том, что пробездельничал столько времени в городских пещерах. Ему следовало добраться до долин, занятых людьми, а они были далеко. Облетать хребты, пересекать перевалы, избегать опасностей, которые Древние расписали так давно, что никто не знал, насколько они реальны, – и Кларион пожалел, что не расспросил об этом сестру; хотя она могла бы и приврать ему, чтобы украсить рассказ о своей экспедиции. Размышлять пришлось недолго: вскоре облака сконцентрировались в плотные ядра с электрическим зарядом. На крылья дракона обрушились злющие, как миллион шершней, градины. Прежде, чем Кларион успел разобраться, что происходит, его подхватила грозная буря. Он и на час не успел удалиться от города, как уже заблудился и оказался в огромной опасности.
