Текст книги "Имажинали (сборник) (ЛП)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Жан-Клод Дюньяк,Пьер Бордаж,Рашель Таннер,Жан-Филипп Жаворски
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
– Я в вас более не нуждаюсь, – бросил я, недовольный собственной слабостью.
– Вы уверены? Нет, я об этом говорю, потому что Люциус вовсе не хочет, чтобы вы его нашли, как мне сказали. И после стольких лет погони за ним было бы поистине обидно, если бы он снова проскользнул у вас между пальцами…
Поганец не ошибался. Я спросил:
– Сколько?
– Да совершенно нисколько! Просто пытаюсь оказать любезность. Скажем, это дополнительная услуга, уже включенная в стоимость….
Надо ли говорить, что он даже не постарался придать своему притворству хотя бы тени убедительности, и я ни на секунду ему не поверил. Скорее всего, он договорился со своими подельниками, играющими в тонк, разделить банк и сумму, которую Люциус обязательно оставит на столе, если его изловят. Так что он был заинтересован в моем успехе.
– Есть ли второй выход из этого… притона?
– Да, рядом с туалетом есть дверь. Она ведет в переулок.
– Значит, займите позицию там и смотрите, чтобы мой брат не сбежал.
Я не счел нужным предупреждать его о природе того, что нам противостояло.
В любом случае, его шансы преградить путь Люциусу были практически равны нулю. Я надеялся исключительно на то, что он чуть приостановит моего брата, если все пойдет не так, как я планировал. Он исчез в грязном, подозрительном переулке, а я подошел ко входу в забегаловку. На двери корявая надпись, начертанная неверной рукой, гласила: «Здесь торгуют табаком». Я склонился к узкому окошку, мутному от грязи, не имея возможности разглядеть, что ждет меня внутри. Да и какое это имело значение? Я был готов. Я надвинул на уши шлем: наступила тишина. Далее я проверил карманы, на месте ли кукла и пара пистолетов, а затем крепко стиснул под плащом арбалет. Затем недрогнувшей рукой я толкнул растрескавшуюся деревянную дверь.
Все взоры в зале этой табачной-распивочной на улице Сатиров обратились ко мне. Вокруг деревенского вида столов сидели несколько неказисто одетых орков и людей – рабочих и работниц; эти зашли оглушить себя выпивкой – как они ходят на фабрику, так же механически. В углу, у нерастопленного камина, пара пьяненьких клюриконов[30]30
Клюриконы – ирландские духи, двоюродные братья лепреконов, но от них сильно отличаются (крошечные старички ростом около пятнадцати сантиметров, одеваются в ночной колпак и длинное красное пальто с фалдами, подвязанными серебряной пряжкой, синие чулки, высокие туфли; веселы, ленивы, выпивохи, шутники, фальшивомонетчики). – прим. пер.
[Закрыть] вяло упражнялась на скрипке и шестидырочной флейте, окропляя это убогое сборище никого не веселящим подобием музыки.
Полы моей пелерины колыхнул сквозняк. В желтоватом свете немногочисленных масляных ламп я по трем ступенькам медленно спустился на некогда белую плитку. Под шлемом стояла полная тишина, мне слышались только шумы внутри груди от собственного дыхания, биение крови в висках и тусклое, искаженное эхо ударов моих шагов. Через полуоткрытую дверь в тыльной части заведения до меня доносился запах дешевого винища, жира и скверного табака – если только он не шел от пола или от самой мебели. Стоящий за стойкой бармен, старый одноглазый орк, у которого остался только один клык, вызывающе уставился на меня и что-то крикнул, не отрываясь от протирания кружек. Я проигнорировал его и, пересчитав висевшие на правой стене портьеры, направился к третьей.
– Люциус!
Забавное было ощущение, как почти беззвучен в моих же ушах мой собственный приглушенный голос. Распахнулась под встревоженной рукой занавесь, и из комнатки появился мой брат… то, что когда-то было моим братом… Оно увидело меня, на этот раз не удивившись. Его губы шевельнулись, и трое мужчин, неприязненно глядя на меня, поднялись. В одно слово, в один жест я забросил посредине между ними «Хаос», и они тяжело осели, не соображая ни бельмеса. Какая жалость, что против Люциуса заклинания Дейзоля всегда были так неэффективны! Люциус побледнел бы при виде своего хулиганья, мямлящего и пускающего слюни на стульях, – если бы мог. Он отступил на несколько шагов назад, опрокидывая столы и сидящих за ними, а затем, почувствовав себя загнанным, решился применить ту силу, которая безусловно выдает его как скверну, каковой он и является, и которую поэтому он пускает в ход только в крайнем случае. Он завопил. Я видел его широко разинутый рот, губы, задравшиеся над гнилыми зубами, и грудь, наполненную воздухом, который он теперь использует единственно для испускания звука. Но не слышал ничего. Шлем, хвала Богу, хвала тебе, – само совершенство. И пусть все в зале дико извивались, затыкая кулаками уши, прежде чем попáдать, как один, – застыв и побелев как свечи, – я устоял на ногах.
Люциус, не веря, окинул меня своим ледяным взглядом и отступил назад. Тогда я распахнул огромный плащ и, подняв арбалет в своих карающих дланях, прицелился и спустил курок; тетива сухо щелкнула, в моих пальцах отдался удар. Люциус, конечно, не испугался – ни одно оружие не способно причинить ему серьезного вреда, и он это знает. Но такого он не ожидал. С живостью горного льва моя Дымящаяся Сеть развернулась и взлетела через всю комнату, чтобы с размаха ударить по нему. Шары-боло и канаты обернулись вокруг него, обмотав его несколько раз по всему телу, он закачался на пару мгновений, затем рухнул, как упавшее дерево с яростным выражением на бледном лице. Я без промедлений пересек комнату, бросив арбалет на столе, вместо него взявшись за куклу и черные как смоль иглы.
Я присел рядом с тварью… Ах! Джизу! От ее запаха у меня забилось сердце!.. и я выдернул у него три волоска. Она не реагировала, она будто бы отказалась от борьбы, слишком плотно запеленутая в Сеть, которая слабо курилась желтоватой, походящей на серу пылью. В алькове, из которого выскочил Люциус, вместе со всеми стали жертвами воя два сообщника эльфа, усатый колосс и один из этих рыжеволосых пикси, но меня это не печалило: хорошенькая головная боль, которой наградит их этот неприятный эпизод, быть может, заставит их вести себя более добродетельно. Я закрепил три волоска на кукле, как ты объяснял в своем письме, и воткнул первую иглу в ее матерчатое горло. Создание у моих ног икнуло, словно поперхнулось. Я внимательно осмотрел его, опасаясь какого-нибудь подвоха, а затем снял шлем. Оно уже не кричало, и по его глазам, где смешались искренняя ненависть с паникой, я понял, что оно более не могло этого сделать. Маг не солгал, видишь? его святотатственная магия оказалась эффективнее всех экзорцистских чар Дейзоля. Стоит ли удивляться? Ведь именно он превратил Люциуса в этот бездушный ужас, позволил ему играть со мной и избежать справедливого возмездия… Но, в конце концов, оказанная нам помощь искупает его вину, и по возвращении, как ты обещал ему в обмен на сотрудничество, я позабочусь о том, чтобы его казнь была быстрой.
Обезвредив самое жуткое оружие монстра, я ухватился рукой за желтую сетку, подальше от его зубов и ногтей, и потянул к задней части кабачка. В конце длинного темного коридора я распахнул ногой хлопнувшую о стену маленькую дверь. Там ждал меня последний сюрприз.
О да, эльф, прислонившийся к омерзительной кирпичной стене, был тут. Но он держал в руке свой котелок и разговаривал с ним. Вернее, он разговаривал с кем-то в своем котелке… Я знаю, тебе трудно будет в это поверить, как и мне самому, но клянусь Господом нашим Джизу, я видел кого-то, или, по крайней мере, что-то, что из нее торчало: пару миниатюрных ножек в старых синих штанах и с босыми ступнями, болтающих в воздухе, как у забравшегося на сук ребенка! И от маленького создания внутри шляпы исходило мягкое оранжевое сияние, которое освещало снизу лицо склонившегося над ним эльфа… При звуке распахнувшейся двери котелок погас. Эльф поспешно вернул его на свои большие заостренные уши и принял деланно-невинное выражение лица, небрежно засунув руки в карманы. Но развитие событий показало, что я не обознался.
Сделав шаг в мою сторону, он спросил:
– Я слышал что-то вроде крика… Все прошло так, как вы хотели?
Я вытянул свой улов наружу. Он слегка приподнял бровь:
– Сдается, что да…
Не удосужившись отозваться, я сосредоточился на кукле. Мне хотелось управиться по-быстрому, на случай, если полиция – или кто бы то ни было – явится помешать мне. В ячейках Дымящейся Сети зашевелился беспомощный Люциус. Не глядя на того, кто когда-то был моим братом, я воткнул первую из пяти оставшихся игл в крест, вырезанный на маленьком деревянном туловище пупса. Когда металлическое острие вонзилось, он выгнул спину, словно от мучительной боли. Эльф вынул руки из карманов. Следуя буква в букву твоим указаниям, я воткнул вторую иглу. Люциус напрягся еще сильнее, ломая себе хребет.
– Что вы делаете? – бросил мне эльф, внезапно встревожившись. – Прекратите!
Он сделал шаг ко мне в скудном свете из оставшейся открытой двери.
– Не вмешивайтесь, – велел я ему, поднося к кукле кончик третьей иглы. – Вы понятия не имеете, в чем тут дело.
– И мне плевать! Я не могу вам позволить мучить этого беднягу!
Приостановив свое занятие, я быстро достал из плаща один из «Амметов» и направил его на эльфа.
– Ничто и никто не остановит меня, предупреждаю вас.
– А я отказываюсь быть пассивным свидетелем… и тем более соучастником… убийства.
– Тогда уходите. Немедленно. Не оглядываясь. Или я тебя убью.
Он задумался на секунду, потом поклонился, приложа руку к сердцу:
– Сожалею, не согласен ни на одно из этих предложений…
Мне, разумеется, следовало бы насторожиться. Но ты должен понять, что в ту минуту, когда я уже достигал цели, когда мои поиски были близки к завершению, я мог совершенно естественно совершить этот промах. Ибо, когда эльф устроил фарс с почтительными поклонами, его котелок буквально ринулся этаким импровизированным снарядом с его черепа, и попал мне прямо в лицо. Сию минуту, когда я пишу эти слова, мой нос до сих пор его не забыл – как и мое запястье, которое эльф, переступив через спутанную тварь, бесцеремонно вывернул, чтобы отобрать пистолет.
Когда плясавшие перед моими глазами звезды померкли, он уже стоял улыбаясь, с котелком снова на голове и с моим «Амметом» в руке, и ствол целился мне в грудь. Только подумай, как я был расстроен и разгневался на самого себя, и каких усилий мне стоило сохранить спокойствие в голосе:
– Вы совершаете трагическую ошибку.
– Сожалею, не могу дать вам убить этого человека, независимо от ваших к нему претензий.
– Он убийца! Преступник гнуснейшего пошиба!
– Рассейте мои сомнения… Разве вы сами не собирались его убить?
– Я вершу справедливость!
Эльф пожал плечами.
– Убийца, мститель… От меня часто ускользают нюансы.
– Прошу вас. Есть такое, что вам неизвестно, и о чем я предпочел бы умолчать.
– У вас есть право хранить молчание. Так вам и скажут фараоны, когда приедут.
– Однако вы должны меня понять, – заявил я, глядя на его котелок. – У всех нас есть свои маленькие секреты.
Он разгладил пальцем поля своей шляпы.
– Очко в вашу пользу.
– Кроме того, имейте в виду, что убить Люциуса для меня попросту невозможно, потому что, по правде говоря, я уже сделал это три года назад.
Эльф принял это к сведению. Дуло пистолета уже не глядело так недвусмысленно в мою сторону.
– Мне некогда вдаваться во все подробности. Поймите, что мой брат был развратником, игроком и богохульником, и что он причинил… много вреда… кое-кому, дорогому моему сердцу. Как того требовало мое происхождение, я велел ему исправиться и искупить свои грехи, но он отказался, рассмеявшись мне в лицо. Тогда я бросил ему вызов и убил его на дуэли, которую все из свидетелей сочли во всех отношениях благородной и честной.
– Это правда, выглядит он не очень свежим, – согласился эльф, бросив скептический взгляд на Люциуса в его Дымящейся Сети. – Но все равно ему смерть не так уж повредила…
– Вы смеетесь, вас-то это не затронуло. Вы смеетесь над страданиями, над святотатством, над моими поисками… Но вы не на той стороне воюете. Сегодня мой брат уже не человек: колдун с Востока позволил ему избежать смерти, превратив его в мерзкого упыря.
Эльф моргнул:
– Упырь. В Панаме.
– Да.
– Мы говорим о такой твари, которая ни мертва, ни жива, которая откапывает на кладбищах покойников, чтобы сожрать их, и которая криком тотчас парализует любого, кто ее услышит?
– Да.
На его зеленом лице начала проступать насмешливая улыбка, как вдруг его разом озарило. Выражение его лица резко изменилось.
– Проклятье! Этот парфюм, гнилые зубы, эта рожа ходячего трупа, недавние вопли…
За первым прозрением последовало другое. Он вполоборота развернулся к двери пивной.
– Вот дерьмо! Эдгар и Ручища!
– Ваши друзья целы и невредимы. Они очнутся со страшной головной болью, и это случится с минуты на минуту. Вы мне пока позволите закончить?
Он все еще колебался:
– Даже не знаю… Полиция обязательно поможет вам, если вы…
– Честь моей семьи слишком сильно запятнана преступлениями этого негодяя, которого вы решили взять под защиту. Мне следует разобраться одному. – Затем, видя, как опустился пистолет в его обвисшей руке, и что его внимание отвлечено, я сказал – Позвольте мне вас окончательно убедить.
Прежде чем он успел отреагировать, я вытащил из кармана второй «Аммет» и хладнокровно всадил пулю в голову Люциуса. Эльф вздрогнул, и дуло пистолета в его руке мгновенно метнулось в мою сторону:
– Вы рехнулись?!
Но монстр у наших ног принялся извиваться, рыча и корча ужасные гримасы, а его ногти, смахивающие на когти, со скрипом зацарапали друг о друга.
– Ох! Это ужасно! – воскликнул эльф. – Такой скрежет! Будто вилкой по фарфоровой тарелке!
Из переулка, отходившего под прямым углом к нашему, возникла одна из тех женщин, что торгуют своими прелестями на каждом темном углу. Ну, просто-напросто жалкая шлюха из трущоб. На ней было заплатанное платье, из-под которого виднелись грязные икры, и туфли с отваливающимися подошвами на плоском каблуке, а короткие рукава открывали руки, покрытые синяками, ожогами и отвратительными струпьями. И что хуже всего, она красовалась в совершенно превосходной «Маске Загляденья»: сочные красные губы, розовая кожа цвета персика, изящно выгнутые брови, округлые скулы, волосы собраны в аккуратный пучок. Одному Богу известно, откуда взялась эта привлекательность, возможно, наворожил ее сутенер, но каким же непристойным казалось мне столь великолепное лицо, наведенное на эту презренную шлюху…
– Что за кутерьма? – хрипло буркнула она.
А потом – завидев лежащего на земле Люциуса и мой дымящийся револьвер:
– Ой! Убийцы! Ко мне, девочки! Убивают! Помогите!
И убежала туда же, откуда явилась.
Я посмотрел на эльфа. Он не мог оторвать глаз от существа, которое все еще дергалось в сверхъестественной ярости.
– У меня остается мало времени, – сказал я. – Вы мне позволите?..
Он выпрямился и, развернув «Аммет» на ладони, протянул его ко мне рукоятью.
– Полагаю, я должен извиниться перед вами, месье ван Каспер.
Я взял пистолет.
– Делайте то, что должны, – добавил эльф. – Мне нужно позаботиться о друзьях.
– Я могу надеяться, что вы сохраните молчание обо всем этом?
– Ну… Как вы сказали, у каждого из нас есть свои маленькие секреты. – И, отсалютовав мне рукой с котелком, он скрылся в кабаке.
Оставшись один, я повернулся к Люциусу, размахивая оставшимися иглами.
Об остальном можешь догадаться сам.
Оставляю право на точку в этой истории за полицией. Я уложил куклу на тело упыря, у всех на виду, пусть поймут, кто в силах. Что до меня – моя роль окончена. Я упрятал шлем, прибрался в своей комнате, собрал чемоданы. Дилижанс отбывает во Второй час Инструментов[31]31
10 часов утра. – прим. пер.
[Закрыть], я должен вернуться к новогодним праздникам.
Я не плакал по брату. Вернее, я оплакал его три года назад, после того, как убил его. То, что я уничтожил в переулке за кабаком, не было моим братом.
Это мое последнее письмо, друг мой. Жди меня у Колодца Желаний через две недели.
Я возвращаюсь домой.
Твой преданный друг,
Р. ван Каспер.
P.S. Я снова увидел эльфа, как раз перед тем, как сесть на рейс. Он принес мне арбалет, совершенно незаметно.
Мне кажется, я его недооценил; под его нищенской внешностью в нем есть определенное благородство. Когда я усаживался в экипаж, он посмотрел на меня своими удивительными глазами и сказал просто: «Счастливо вернуться домой».
Я не мог не обернуться, пока дилижанс увозил меня по бульвару. Он стоял на тротуаре: недвижный силуэт, тень призрака.
Потом его поглотила дымка большого города.
Барды и сирены
Сезон 6 (2014)
Мелани Фази
Песня иных
Наима
Асма – вот она боец. Она абсолютно классная. Когда я гляжу, как она тренируется, мне кажется, будто я смотрю боевики, которые мы раньше гоняли с моим старшим братом. Я даже не знала, что можно так двигаться. Лично я вечно себя чувствую, как будто путаюсь в своих шмотках. Но Асма? Она танцует, как дышит. Когда мы повторяем па, она подбирается, как пантера, готовящаяся к прыжку.
Даже ее прикид классный. Когда я достаточно наловчусь с голосом, я пойду и слямжу такой же. Особенно сапожки и ремень с заклепками. Она носит узкие штаны, туники, длинные митенки – вещи, которые облегают тело и не сковывают движений. Всегда черные или серые, чтобы слиться с толпой. Как она сама говорит: «Я и так достаточно смуглокожая, что без внимания не останусь». Она заплетает волосы на десятки маленьких косичек, схваченных шарфиком. Мне, с моей кудрявой шевелюрой, так не сделать. Я свою едва прочесываю щеткой.
И притом, само ее имя. Оно круто звучит: Асма. И мне бы надо найти себе хорошее, звучное. Как у ребят из нашего квартала, которые вечно себе придумывали клички. Это важно, чтобы было броское имя. Если буду зваться Наимой, я далеко так не уйду.
Вот уже пять дней, как мы повстречались. И три дня, что мы в городе. Я до сих пор не пойму, почему она выбрала меня, если есть и другие вроде нас. Она говорит мне, что если я буду достаточно упражняться, то смогу стать как она. Тогда я стискиваю зубы и возвращаюсь к тренировке. Она не нежничает, Асма. И терпения у нее тоже нет. Но она пообещала научить меня выживать.
Мы сдвинули мебель, чтобы тренироваться в гостиной квартирки. Мы поселились там два дня назад. Люди, которые там живут, должно быть, не бедствуют. На стенах картины, повсюду ковры, дизайнерская мебель и гигантский телевизор. Ночью у нас прекрасный вид на крыши Парижа, а на горизонте подсвечивается Нотр-Дам.
Квартира – это сюрприз от Асмы. Накануне мы ночевали в сквоте[32]32
Сквотами называют места (пустующее, недостроенное или отселенное жилье), в которых нелегально проживают люди, занявшие их путём самозахвата. – прим. пер.
[Закрыть], где несло затхлостью. Совсем рано утром, пока было еще темно, она отправила меня в булочную купить хлеба и кофе. И велела мне ждать ее за углом. Я сколько-то постояла с багетом под мышкой. Под конец с широкой улыбкой вернулась Асма, помахивая ключами на брелке у меня перед носом.
Она провела меня в дом, мы поднялись на лифте, она не раздумывая открыла нужную дверь, а потом бросила свою сумку на диван. Асма оттащила на кухню тарелки из-под завтрака, разбила стакан, и ей было все равно. Везде разбросала крошек, пролила кофе, будто чтобы позлить тех, кто там жил. Она включила радио и принялась пританцовывать на месте, намазывая тост маслом.
Я смотрела, как она это делает, и говорила себе: Значит, так можно? Я тоже так смогу, если я научусь владеть голосом?
Она устроилась со мной завтракать в гостиной, на большом подносе с позолотой. А потом посмотрела на меня в упор; я впервые увидела, чтобы она улыбалась, и она мне сказала:
– Возьми реванш у жизни, детка. Тебе не часто будет выпадать такая возможность.
Люди, которые здесь жили, до сих пор не вернулись. Она сказала мне, что, может быть, придется уходить, что долго такое никогда не длится, нормальные люди нас не любят. Поэтому мы из этого извлекаем пользу до момента, пока она не станет уплывать из рук.
Мы тренируемся часами. Первый раз Асма показывала мне движения и шаги в неотапливаемом спортзале. Она взломала дверь, я не снимала своих одежек в три слоя, и не попадала в ногу, а она злилась.
Здесь идет проще, или это я привыкаю. Мы начинаем с того, что для разминки встаем лицом друг к другу, глаза в глаза. Качаем бедрами, плечами, запястьями, сначала очень плавно. И тогда движение приживается во мне. Как зверь, который просыпается в моем теле и начинает мной сам управлять. Мои конечности расслабляются. Мои жесты становятся гибче.
Затем начинаем шаг. Шаг в сторону, шаг назад, в конце концов, он приходит сам собой. Расслабить бедра, выгнуть спину. Асма ведет, а я следом за ней. У нее этот ритм в крови. Мы тренируемся босиком, чтобы лучше чувствовать половицы под ступнями.
– Сливайся с деревяшкой, – посоветовала мне Асма. – Пол живой. Слушай, как он разговаривает с твоей кожей.
Мы вертимся, мы раскачиваемся, мы ускоряемся, и я чувствую, как он поднимается – поток в моих ногах, в моих руках; пульс мира, как это называет Асма. Как только приходит его порыв, это уже не я танцую. Это пульс мира, который проходит сквозь меня.
Она мне говорила, что нужно научиться слышать его, прежде чем овладевать голосом. Сначала движения, потом поток, и в последнюю очередь голос. «Голос рождается в твоем теле, а твое тело подпитывается от мира».
Иногда я закрываю глаза и пытаюсь слушать. Асма объясняла мне, что пульс повсюду. Голос земли, воды, гудрона, металла. Голос кирпичей и стен. Голос растений. Это ритм, который все и всегда ощущали в своих косточках, но не обращали на него особого внимания.
Именно во время танца мы слышим его громче всего. Когда сердце начинает колотиться и движения становятся гибче, в тебе что-то раскрывается, в твоем животе, твоей груди, ты разом становишься легче, и тут ритм подхватывает тебя и поднимает. Как тогда, когда мы танцевали с моим братом под хип-хоп в гостиной, музыка – ерунда, но мы увлеклись, она затянула нас, мы прыгали, мы кружились. То же самое, только в тысячу раз сильнее.
Две недели назад я не и знала, что оно во мне есть. Что-то такое, помимо злости, которое помогает ее немного притушить. Как только оно закручивается, у меня такое чувство, будто я встала на пружины, что у меня гуттаперчевые ноги, я больше ничего не вешу, я лист на ветру, и мир поет у меня под кожей. Я слышу его пульс, как радио с басами на полную. И я танцую с Асмой. Совсем не так хорошо, как она, но я научусь. Она мне обещала, что все изменится.
И вот мы танцуем, вертимся, даем пульсу подняться, а потом что-то открывается, и мы начинаем высвобождать голос.
Элиас
От накала этой ярости я резко остановился. Прямо посреди моста, в центре толпы, возвращающейся с обеденного перерыва. Я двигался сквозь прилив ощущений, мимолетных мыслей, сквозь размытый гуд часа пик. Как вдруг она рассекла течение, словно лезвием. Безошибочным и острым. Всепожирающим.
На мгновение я почувствовал себя вновь пятнадцатилетним, проникнутым ненавистью и обидой. Но эта ярость была не моей.
Она была в сто раз злее.
Я развернулся, чтобы окинуть взглядом пешеходов. Их поток расступился, а затем плавно сомкнулся позади меня. Никто не обращал на меня внимания. Никто не сомневался, что я такой же, как они, что я один из них. Когда они проходили мимо, до меня доносились отголоски их жизней. Сомнения. Тревоги. Трудный конец месяца. Доводящий до крайности стресс. Я ловил их на лету, не вникая. Я искал кое-что иное: след куда более сильного чувства, ударившего меня под дых.
Оно принадлежало женщине. Которая, проходя, оставила возмущение, поток холода. Я читал в нем, как гнев сменился ненавистью. Равнодушием, воздвигнутым, как стена. Той, кто слишком многое пережил. Кто слишком многое испытал и решил отгородиться. А затем еще один след с ней рядом, женщины помоложе. Гнев, пока меньший, но так и рвущийся разрастись. Один был как только нарождающийся огонек, другой – как пламя свечи.
Я пробежался по лицам вокруг. Читая апатию, рутину, усталость. Здесь попадались люди в офисных пиджаках и жакетах. Эксцентрично одетые студенты-художники. Несколько туристов с фотоаппаратами на плече.
Но посреди толпы… Наши взгляды скрестились. Девочка, лет максимум четырнадцати, шерстяной шарф и поношенные джинсы, рюкзак, кулаки в карманах. Ее сопровождала женщина, высокая и гибкая, как лиана. Они двигались вместе с потоком, но в другом темпе. Не повседневном. Не таком, как у служащих, у студентов, у тех, кто на миг задержал здесь свой шаг. Они выпадали из общего течения, из мира.
Подросток остановился. Всего на пару секунд. Я готов был поклясться, что она видела, кто я такой.
Потом женщина схватила ее за руку, чтобы пойти дальше. Девочка не сопротивлялась.
Кто-то меня толкнул, прикрикнул, чтоб не стоял, разинув рот, и с ворчанием ушел. К тому времени, как я пришел в себя, толпа их поглотила.
И вместе с ними ушла волна ярости.
Несколько мгновений я оставался на месте – неподвижный, окруженный обтекающей меня толпой. Который терлась о меня своими мыслями, эмоциями, историями жизни. Люди доверяли их мне, сами того не зная, одним своим присутствием. Сумма их жизней – вот пульс, который ведет меня. Ритм неусыпного мира.
Иногда я останавливаюсь в средоточии самых оживленных мест – мостов, метро, окрестностей памятников. Я прислушиваюсь к гулу и наглядно представляю то, что соединяет меня со всеми этими людьми. Я воображаю эфирные нити, не плотнее тумана, которые идут от меня и протягиваются до каждого из них. Закрываю глаза, слушаю, впитываю. Я создаю связь между ними, но они ничего об этом не знают.
Париж, магнит для всех этих одиночеств. Сколько из них здесь родилось? Сколько их пришло в поисках нового начала, чтобы что-то предать забвению и попытаться открыть себя заново? Мы пересоздаем свою личность, сеть друзей, мы начинаем с нуля. Мы погребаем прошлое под скорлупой, которая с каждым днем крепчает.
Вот почему я люблю Париж искренней любовью. Он позволяет мне встать на перекрестке всех этих жизней и мельком их соединять. Иногда я пою на ходу. Всегда в движении: вот что питает голос. Шаг за шагом, я позволяю человеческому потоку уносить себя и начинаю тихонько петь.
Большинство слышит меня, не слушая, и все же, когда они продолжают свой путь, их шаг становится легче. Бездомному бродяге, сгорбившемуся у подножия стены и невидяще смотрящему в пространство, я дарю отрывок песни вместе с адресом. История жизни, из которой он взят, чужая, но в ней горит маленький огонек надежды. Сам того не осознавая, он распрямляется еще до того, как стихает мой голос. Двум влюбленным, которые друг другу еще не признались, но надеются на ответные чувства, не решаясь в это поверить, я напеваю отрывки из их собственных историй. Они улыбаются, когда я прохожу мимо, сами не зная почему. Сегодня один из них найдет в себе смелость открыть свое сердце другому.
Я – это тот малый, который бродит посреди них и которого все слышат, не видя. Я опираюсь на пережитое одними, чтобы залечивать раны других. И заодно свои тоже. Старик говорил мне об этом умиротворении, которое охватывает нас, когда мы позволяем голосу возвыситься в нас и утишить пламя. Он рассказал мне, что есть два способа пользоваться этим голосом: уничтожать или целить. Что первый поглотит меня. Что второй заставит меня расти. Но что они были, по сути, двумя сторонами одной медали.
Еще он сказал мне, что неизбежности не существует. Что мне не обязательно сопротивляться. Когда меня питают их истории, а я предлагаю им в обмен песню, я чувствую в душе спокойствие. В пятнадцать лет я даже не верил, что такое возможно.
Наима
Я его не таким представляла, великий город. Маленькие улочки, заброшенные ночные набережные, босяки на углах улиц. Я воображала, что все это должно быть грандиознее, как на фото в школьных учебниках. А на самом деле везде грязно, и я еще не видела памятников вблизи. Я спросила Асму, сможем ли мы сходить посмотреть на Нотр-Дам, она ответила: «Зачем?»
Париж, я всегда раньше о нем мечтала. В книгах или кинофильмах это такое место, где ты правда можешь кем-то стать, сделать что-нибудь такое со своей жизнью. Приключения, они редко случаются в богом забытых захолустьях.
Когда я была маленькая, брат подарил мне пластиковую Эйфелеву башню. Он привез ее из поездки с классом. Я поставила ее на полку, как талисман. Вечерами я смотрела на нее и обещала себе, что однажды приеду сюда.
Я захватила ее с собой в рюкзаке, когда сбегала из отцовского дома. Она напоминает мне о брате и всех тех мечтах, которые ко мне приходили в моей спальне. Задним числом я их нахожу немножко дурацкими. Но мне бы очень хотелось пойти и посмотреть на Башню в живую. Брат говорил мне, что они всем классом поднимались на нее и видели весь Париж. Чувствуешь себя птицей, которая странствует где угодно, и никакие стены ее не сдерживают.
Но Асма не хочет меня отпускать. Не думаю, что она понимает, почему меня так туда тянет.
– Мы пришли сюда, потому что именно тут интереснее всего, – сказала она мне. – И больше мест, где можно спрятаться. Здесь мы будем королевами. Послушай, как поет для нас город.
В Париже пульс супер-сильный. Это первое, что меня поразило, когда мы выбрались сюда. Вибрация мира, словно каждое здание, каждая улица, каждый парк шептали мне на ухо. Париж течет по моим венам. Париж поет под моей кожей. Я не уверена, то ли я себя чувствую супер-могучей, то ли немного всем этим раздавленной. Все эти люди, эти скрещивающиеся потоки, я чувствую, как они вибрируют в моих косточках. И от этого у меня голова кружится.
А потом, тут Сена. Это просто старая грязная река, совсем не такая величественная, как я себе представляла. Если не считать, что она излучает невероятную энергию. Ощущение великого спокойствия, силы, как будто вода говорила со мной. Я чувствую это каждый раз, когда к ней приближаюсь. Что мне пока что больше нравится – это приходить на мосты. Я останавливаюсь посередине, разглядываю город вокруг, вижу, как проходят мимо люди, и чувствую, как все эти потоки идут сквозь меня. Когда я стою возле Сены, все люди становятся моей частью.
От Асмы, наоборот, от самой при контакте с толпой исходит что-то, и такое, что меня немного пугает. Она становится еще напряженнее, чем обычно. Раз, когда мы шли по мосту, она остановила меня и тихо мне сказала:
– Погляди на них, на всех этих муравьев. Как следует погляди на них и напомни себе, что ты в сто раз их сильнее. Город говорит для тебя, с тобой. Они не умеют слушать. Они ходят по миру туда-сюда каждый день, не понимая происходящего. Но ты – как я, – ты будешь не такой.
Я всегда делаю вид, что соглашаюсь, но на самом деле я не знаю. Иногда я задаю себе вопрос, чувствую ли себя действительно изменившейся. У меня ощущение, что я уже несколько месяцев как удрала из отцова дома; а ведь прошло меньше недели. Все должны гадать, куда я делась.
Прямо все? Хм. Никто такого поворота не ожидал. В колледже преподы замечали только ботанов и тех, кто устраивал бардак. Если ты недостаточно смышленый, чтобы их заинтересовать, или не настолько раздражаешь, чтобы мешать им вести урок, ты растворяешься в некой серой зоне посреди класса.
