Текст книги "Имажинали (сборник) (ЛП)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Жан-Клод Дюньяк,Пьер Бордаж,Рашель Таннер,Жан-Филипп Жаворски
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Когда это произошло – с моим отцом – никто не заметил, что что-то стряслось. Хотя я сама пугалась в зеркале от собственной бледности и дико жесткого взгляда. Я себя чувствовала как здоровенный ком еле сдерживающейся злобы, такой плотно скатанный, что сам по себе не рассосется. Я просыпалась утром со сжатыми кулаками. По вечерам я часами лежала, боясь заснуть. Я даже не могла запереться: отец забрал ключ. Мне казалось, что я его слышу даже тогда, когда его рядом не было. Я просыпалась с мыслью, что обнаружу его здесь, в спальне.

Это случилось только раз, с моим отцом. Всего лишь раз. Но я так испугалась, что это повторится. Как они этого могли не увидеть?

В последние дни там, в колледже, мне все страстно хотелось крушить. Залезть на стол и вопить, чтобы кто-то наконец посмотрел на меня, выслушал меня, чтобы выбраться из этой серой зоны, мне, маленькой Наиме, которая никогда не гнала волну и никого не интересовала. Я умирала от желания так сделать, только все задавила. О чем и кому бы я рассказала? У меня больше не осталось подруг; те, что были с детства, слишком сильно изменились. Пацаны в классе похохотали бы и разболтали бы об этом на весь колледж. А отец тогда сказал бы, что я вру, и все бы поверили именно ему.

Так что я смолчала. Но через несколько дней я собрала свой рюкзачок. Я запихала туда шмотки, хлеба, сыра, печенья. Я утащила несколько банкнот из его бумажника, пока он спал. Я надела толстовку, которую принес мне брат со своего первого хип-хоп-концерта. Мне нравилось в нее одеваться. Она была как вторая кожа, крепче, чем настоящая.

Я ушла до того, как он проснулся. Никакого другого выхода я не видела. Мой брат, он бы меня выслушал. Я чувствовала себя такой всеми забытой с тех пор, как он ушел из дома.

Того, что произошло с моим отцом, ни за что бы не случилось, пока в доме был мой брат. Он ушел и оставил меня совсем одну. Но если бы я добралась до него, то была бы в безопасности. Сначала будет нужно доехать до Парижа, а потом сесть на поезд до Ренна.

Я прихватила две кофты и свой большой шерстяной шарф. Но я не ожидала, что будет так холодно. Особенно ночью. Из-за холода я чуть не попалась. На второй день, проходя мимо рынка, остановилась на запах горячих блинов. Я проглотила пару, никогда не ела ничего вкуснее, но чтобы согреться – их не хватило. Я продрогла до мозга костей, и начала понимать, что это означает. Я забыла взять перчатки. Сколько я ни дышала на пальцы, их все равно жгло.

Я прошла мимо прилавка, где продавали носки, шапки и пары шерстяных перчаток. Выждала момента, когда никто не смотрел, и хотела слямзить одну пару.

Я оказалась недостаточно быстрой. Тот парень сцапал меня сзади. Я думала, он меня задушит моим же шарфом. Он обозвал меня мразью, выкрутил мне руку, чтобы я бросила перчатки. Я ожесточенно отбивалась, только это было бесполезно. Он мне делал все больнее и больнее.

Не знаю, из-за боли или из-за страха, что он сдаст меня легавым, только это вышло само собой. Что-то такое открылось в моем животе, и вышел голос.

Асма говорит, что его разбудила вся жившая во мне злость. Раньше со мной такого никогда не случалось. Я принялась страшно пронзительно вопить, я даже не знала, что мой голос может подняться так высоко. Я кричала в лицо парню, ничего не соображая, это голос взял все на себя, он превратился в живую зверюгу у меня в груди и в горле.

Торговец вдруг бросил меня, заткнул уши руками. Он упал на колени, сгорбился, уронил голову и закричал. А голос продолжал. Я чувствовала, как он повышается и повышается.

И вдруг кто-то ухватил меня за пальто и оттащил назад. Я не сразу поняла, что происходит, только почувствовала, что меня сильно трясут, и женский голос кричит мне: «Стоп!» Мой голос разом оборвался. Женщина резко задрала мою голову и уставилась мне прямо в глаза. Прямо убийственным взглядом.

– Иди жди меня в конце улицы.

Ее голос будто кнутом хлестнул. Когда она отпустила меня, я пустилась наутек. И обернулась, отбежав на сколько-то метров подальше. Я видела, как она завертелась вокруг себя, притопывая каблуками по тротуару, и ее голос зазвучал так, словно шел не из ее тела, а снаружи. Слушая тот голос, я почувствовала, как что-то просыпается в моей груди, там, откуда вырывался чуть раньше мой собственный. Как будто он захотел присоединиться к такому же как он. Меня это напугало, и потому я крепко стиснула зубы и побежала в конец улицы.

*

Когда она нагнала меня, мы долго разговаривали. Не знаю, почему я ей рассказала про своего отца. Я как-то инстинктивно чувствовала, что она поймет, что как минимум выслушает меня. И вот она мне объяснила, что с ней случилось то же самое. Она сказала мне, что мужчины – свиньи и что они часто такое выделывают такие вещи с девочками вроде нас. Просто потому, что у них власть и физическая сила. Но она пообещала мне, что мы сможем взять реванш над людьми. Отомстить всем остальным – тем, кто помалкивает, тем, кто знает и кто ничего не делает. Тем, кто отказывается нам верить или намекает, что мы сами нарвались.

Я спросила ее, почему она не использовала свой голос, чтобы себя защитить. Она холодно хихикнула и сказала мне:

– Слишком просто было бы, если бы такое с нами случалось, когда нужно. Мой голос пришел ко мне слишком поздно. Это злость его разбудила – и в тебе, и во мне.

Я ответила:

– Я себя больше никогда обижать не дам.

Я сама удивилась, от себя это услышав, но знала, что сказала правду. У меня появилось что-то новое, мое и только мое. Асма собиралась научить меня, как им пользоваться.

Она объяснила мне, что есть множество разных способов использовать голос. Подчинить себе. Сбить с ног. Заставить что-то позабыть. Но она предостерегла меня, что обычные люди таких, как мы, не любят, потому что мы меняем баланс сил. Если я хотела выжить, следовало стать такой же крутой, как она, но оно того стоило.

Элиас

Я отслеживал их в последующие дни. Я болтался в обеденный час на одном и том же мосту, куда их иногда заносила ежедневная вылазка. В этой мысли меня утвердила близость Сены. Голос питается стихиями и связью, соединяющей их с телом. Присутствие воды усиливает эффект. Кроме того, у кромки воды я лучше всего различал их след, эту волну возмущения, которую они оставляли за собой.

Несколько раз я подбирался достаточно близко, чтобы прочитать их. Язык их тел подсказал мне часть остального. Старшая была постоянно натянута, как струна, готовая лопнуть. Ее жесты были резкими, яростными, их отмечала скрытая жестокость. Что-то оборвалось внутри нее, обнажив ее силу и сметя запреты. Я прочитал в этой женщине настоящую красоту, огромный внутренний свет, понемногу заглушаемый тьмой. Одной лишь перенесенной агрессии не хватило бы для преображения до такой степени. Но примешалось молчание. Безмолвные обвинения. Отрицание. Они убили в ней доверие к миру и способность слушать других.

Та, что помладше, пыталась копировать ее поведение. Она подстраивала шаги к своей партнерше, стараясь держаться очень прямо. Она пыталась излучать уверенность, которой не ощущала. Я прочитал в ней смешанные эмоции: страх, который она пыталась отогнать, подспудную печаль и потребность верить, что та, другая, женщина сможет спасти ее. Еще глубже под поверхностью – глубокое недоверие к миру, который начинает шататься, когда родитель перестает быть защитником. И никто к тому же не занимает его места. Уход ее матери уже оставил ранее свою отметину.

Но она нашла, с кем переговорить. С кем-то, кто походил на нее, кто пережил подобное, и кто пообещал показать ей иной путь.

Два одиночества, что встречаются и дополняют друг друга. Разве не в этом суть всех человеческих отношений? Старик, в те времена, когда только подобрал меня на улице, сказал запомнившиеся мне слова: «В тот день, когда ты поймешь, что все люди одиноки, ты станешь чуть менее одинок». Вот то, что я слышу от большинства людей, чьи мысли я улавливаю. Никто не понимает. Никому нет дела. Никто не хочет слушать. Сколько часов проводят люди в размышлениях о том, почему все остальные знают, как жить, откуда они черпают уверенность, – не подозревая, что под своей раковиной прочие задаются теми же вопросами. Сколько раз в тринадцать – четырнадцать лет я спрашивал себя: почему? почему только мой отец возвращается домой ночью мертвецки пьяным, почему только мне приходится прятать свои синяки, почему только мне бывает так плохо. Если бы только я знал, что творится в головах у всех остальных.

Вот что было труднее всего выдерживать, когда старик научил меня прислушиваться к людям. Все эти одиночества, которые шли бок о бок, слепые друг к другу. И которые понятия не имели о том, что мы слушаем их истории, чтобы поведать их другим. Это не самый инстинктивно напрашивающийся способ употреблять голос и усилившееся восприятие мира, которое пробуждается вместе с ним. Прежде всего мы узнаём пульс, новую силу интуиции, которая его сопровождает. Узнаём, что можем дать свободу нашей ярости, дать ей высказать все за нас в лицо остальным, обратить ее против них.

Даже спустя столько лет я помню, как это было захватывающе.

Иной же способ слушать мир, самому открываясь мыслям других, требует упражнения. Мне до сих пор случается спрашивать себя, кем бы я стал, если бы мой путь вовремя не пересекся с дорогой старика. Сколько лет я бы томился в клетке, и что за человеком я был бы сегодня.

Я никогда не забуду его разъяренного выражения лица, когда он схватил меня за воротник и гневно бросил мне в лицо:

– Нам понадобились века, чтобы не оказываться больше на кострах. Столетия, чтобы так называемые нормальные люди начали принимать нас. И все для того, чтобы такой мелкий придурок, как ты, явился и пустил все прахом!

Все это время царило хрупкое равновесие, разрушить которое ничего не стоило. Слишком часто любой пустяк может заронить искру в порох. Крохотный инцидент, который укрепит уверенность честнóго народа в том, о чем они не осмеливались заикнуться вслух. Я всегда знал, что они все на одно лицо. Гримасы природы. Звери. До веревки и костра всегда рукой подать.

Мы в ответе друг за друга: это был первый урок, который преподал мне старик. У общественного мира есть своя цена.

Меня беспокоит не столько абсолютная уверенность ребенка в своей старшей; скорее то, что я прочитал в этой женщине – Асме. Окружающий город ее пьянит. Она чересчур лишку себе позволяет. Она рассчитывает, что толпа ее скроет.

Среди следов, которые я различаю, есть один недавний. Это произошло ранним утром, в час, когда улицы почти безлюдны. Было еще темно. Она встретила на улице парочку, и зачаровала их приглушенной песней. На ноте, чересчур низкой, чтобы ее услыхали случайные прохожие. Она выбрала малолюдный переулок.

Потом, не прекращая петь, повела их к берегу Сены, под мост. Тени и уходящая ночь скрыли их от чужих глаз. Она приказала им оставить свои сумки на краю набережной, а затем нырнуть в воду. Пара скользнула в нее мягко, почти бесшумно. Асма продолжала тихо напевать, чтобы убедиться, что они утонули, не попытавшись выбраться. Затем она обыскала их сумки, вытащила ключи и кошельки, и бросила остальное в Сену.

С тех пор они живут в квартире той пары. Полиция до сих пор не обнаружила, что они пропали без вести. Знает ли девчушка цену своего комфорта?

Наима

Завтра, сказала она мне. Завтра мы немножко повеселимся.

Я умирала от нетерпения, сама не зная почему. Она ведь всего лишь пообещала научить меня новому трюку.

Мы спустились к берегу Сены и немного прошлись. Потом остановились на набережной, которая мне еще была незнакома. Везде по сторонам стояли высокие металлические вышки, скамейки, голые деревья.

Мы встали посреди набережной, Асма спросила меня, готова ли я, и тогда мы начали. Сначала мы немного подвигали плечами и бедрами, чтобы расслабиться. Потом перешли к танцевальным па. Было немного неловко танцевать под открытым небом, на виду у всех. Двое-трое прохожих остановились, чтобы посмотреть на нас, как на тех парней, которые устраивают на улице шоу с брейк-дансом. Мы начали кружиться, взялись за руки, я позволила себя вести. Я ощутила миг, когда мое тело втянулось в пульс. И взяло на себя управление. Это самая изумительная часть. Я чувствую такую легкость, словно могу оторваться от земли, забраться на карниз моста и там балансировать.

Асма учила меня дожидаться момента, когда я почувствую перемену. Внезапно пульс мира стал гораздо четче. Когда я поняла, что мой голос готов пробудиться, я дала ей знак. Мы запели.

Голос в моем животе набирал силу. На этот раз я это ясно почувствовала. Он позволил голосу Асмы увлечь себя. Я почти что видела, как они свиваются вместе.

Это был не тот голос, которым я разговариваю. Даже не тот, которым я обычно пою. Это было низкое гудение, но оно поднималось все выше. Что-то типа примитивного напева, который складывался скорее из звуков, чем из слов, и подчинялся четкому ритму, заданному нашей пляской. Он подпрыгивал точь-в-точь как мои подошвы на брусчатке. Он взлетал, чтобы спикировать обратно. Военная песня, как у древних племен. Которая уводила далеко-далеко в прошлое, как будто мое тело вспомнило то, чего само не знало, но получило в наследство от предков.

Я отчетливо ощутила момент, когда мы начали касаться людей. Мой голос, вплетшийся в голос Асмы, напоминал протянутую руку. Он манил прохожих приближаться. Он завлекал их к нам. У меня появилось чувство, будто меня с ними связало нитями, которые шли из моей груди и очень плавно натягивались.

Они подошли, образуя кольцо вокруг нас. Мы все еще танцевали. Я сосредоточилась на каждой из нитей. Сколько их было, около тридцати? Я видела только расплывчатую массу; их темные пальто, цветные пятна шарфов – все это смешалось воедино.

Когда они остановились, Асма послала мне новый знак: пора подстроить песню. Звук вернулся к басам с еще более выраженным ритмом. Я почувствовала, как отдается пульс в моей груди. И вот люди начали танцевать в одном ритме с миром. Они, должно быть, его не слышали, но следовали за нашими голосами. Два голоса, только ее да мой, и мы всем этим управляли. Их было несколько десятков. Они повиновались нам.

Я вообразила на их месте другие головы. Моего отца. Лео, который прижал меня к стенке между двумя урокам, чтобы пощупать мою грудь. Клариссы и Лизы, которые спрятали мою одежду в раздевалке после урока физкультуры. А потом преподов, всех преподов, которые ничего не хотели замечать, когда это случилось. Я представила, какое получила бы удовольствие, видя их там, в кругу возле себя, и вертя ими, как марионетками. Потанцуйте-ка теперь. Потанцуйте.

Асма начала ускоряться. Мой голос последовал за ней. Ее движения стали резче. Она притопнула каблуками, чтобы набрать скорость. Она кружилась все быстрее и быстрее. Когда она приостановилась, чтобы восстановить равновесие, я разглядела, как она всем своим голосом тянется к толпе. Она действительно походила на воина с лицом словно у старинной каменной статуи. Ее танец превращался в дикарскую пляску.

Когда Асма обратилась к той части круга, которая почти вплотную подходила к Сене, она сосредоточилась на трех людях. Я почувствовала, как мой голос, все еще сцепленный с ее голосом, разделился надвое. Была одна часть, которая направляла толпу. И еще одна, которая сузилась до этих троих.

Я следовала за Асмой, не вдумываясь. Действуя в паре, мы подтолкнули группу к кромке воды. Они остановились как раз на границе набережной и Сены. Они так и танцевали.

Асма сделала резкий жест, словно собиралась щелкнуть кнутом, и ее голос повторил движение. Я не знаю, как еще сказать, но ее голос хлестнул по ним, мой ему подражал, мы потянули за нити, которые их с нами связывали, чтобы подчинить их. Они затанцевали быстрее. И еще быстрее. Прямо у воды. Потом закрутились волчками. А Асма плясала, Асма щелкала и щелкала голосом, и они повиновались. Один из троих подошел совсем близко к краю. Он стал крениться, закачался на одной ноге, и еле восстановил равновесие.

И тут до меня стало доходить.

Я услышала в голосе Асмы кое-что еще. Как будто, смешивая свой голос с ее, я могла уловить ее мысли. В них говорилось: «прекрасно», она говорила: «очередь за вами», она говорила: «никто вас не слышит, никто вас не спасет, так что попляшите». Они крутились так быстро, так близко к воде, что рисковали свалиться в нее. Ей было все равно. И больше того, только этого она и дожидалась.

Я уже видела ее в бешенстве. И часто. Асма – просто ходячий сгусток злости, готовый взорваться в любой момент. Но я никогда раньше не встречала у нее такого ледяного взгляда. Он протыкал, как стальная игла.

Я начала трусить. Хотела разъединить свой голос и ее. Никак. Они по-прежнему были свернуты в одно, причем еще туже, как будто голос Асмы наверчивался на мой. Я рванулась. Упиралась. Я попыталась замолчать. Те трое все еще танцевали у кромки воды, и я ничего не могла поделать.

Я очень громко подумала: «Остановись, Асма, остановись». Читала ли она мои мысли, как я только что прочла ее собственные? «Асма, твою мать, ты же их убьешь, остановись!» А мое тело танцевало, мой голос пел, Асма отказывалась останавливаться.

Тут я услышала третий голос.

Он зазвучал чуть дальше, из-за толпы. Мужской голос, ясный-ясный, взлетающий очень высоко.

Песня проложила свой путь к нам по прямой, непосредственно и решительно.

Она ухватилась за наши два скрученных вместе голоса, проскользнула между ними и с легким рывком начала разделять их. Снова мой голос был сам по себе, и сам по себе – голос Асмы, два разных строя, две разные каденции.

Едва я смогла высвободиться, как заставила себя заткнуться. Я бросила танцевать. На меня разом обрушился весь вес моего тела. Я отшатнулась от Асмы и огляделась в поисках того типа.

Толпа расступилась, пропуская его. Долговязый блондин с очень светлыми волосами, собранными за головой в высоченный хвост. Он ходил страшно мягким шагом, как Асма, шагом танцора. Он тоже носил шмотки, которые не сковывали движений: потертые джинсы, облегающие тело, плащ, который к нему лип.

Я его где-то раньше встречала. Я вспомнила, что чувствовала что-то странное, когда он был рядом. Интуитивно чувствовала, что он – как мы. А потом об этом забыла.

Я знала, что есть и еще иные. Но как-то этого по-настоящему не понимала до сих пор.

Элиас

Я прочитал это в глазах девочки, Наимы, – она распознала во мне подобного, не понимая, чем отличается мое пение от их.

Как только их голоса разделились, я направил свой в сторону танцоров. Асма ослабила контроль над ними: она сосредоточилась на своих трех марионетках у кромки воды. Чтобы освободить толпу, потребовалось немногое: песня, ласково коснувшаяся их, поделившаяся глубочайшим спокойствием, которое сошло на меня.

Я редко пел во весь голос. Осмотрительность сдерживала. Я забыл эту эйфорию, эту легкость. Один за другим танцоры просыпались от звука щелкающих пальцев, нарушающего гипноз. Они вынырнули, не вполне понимая, что здесь делают, затем продолжили свой путь. «Ничего не было», – нашептывал им мой голос. «Не о чем помнить».

Наима молчала. Я читал в ней зарождающуюся панику. Асма все еще пела. Наши голоса соперничали, не смешиваясь. Песня воина против песни сострадания. В одном голосе звучал покой, в другом – ярость. Ни одна из историй, что я собирал годами, не успокаивала Асму. Я обратился к Наиме.

Я спел для нее все, что только что прочитал в танцующих.«Услышь их», – шелестел мой голос.«Услышь людей, с которыми ты забавлялась. У них есть имена, лица, переживания». И я показал их ей. Батиста, который шел в школу с замиранием сердца, потому что у входа его поджидало маленькое хулиганье. Беатрису, которая отправлялась к постели отца в больницу. Арно, который только что потерял работу. Алексиса и Лауру, которые все никак не могли зачать ребенка, несмотря на лечение.

Наима слушала меня. И все это время я повторял ей: «Ты правильно сделала, что отступила. Ошибки Асмы – не твои ошибки».

Но первым делом в песне говорилось: «Ты не одинока. Они такие же, как ты. Они тоже боятся».

И тогда Асма перестала петь и отпустила последних танцоров.

Наима

Асма подступила ко мне. У нее был взгляд зверя, который готов на меня кинуться.

– Что на тебя нашло? Думаешь, тут хоть один из всех шевельнет ради тебя пальцем? Ты думаешь, им не насрать?

Она попыталась схватить меня за рукав. Я инстинктивно попятилась, я не хотела, чтобы она меня трогала. Не хотела после того, что я только что увидела. Того, что она почти заставила меня сделать.

Тогда она плюнула мне под ноги. А потом крикнула:

– Ну и уматывай, сучка! Оставайся со всеми этими свиньями. Ты ничем не лучше их!

Она развернулась на каблуках, не дав мне времени ответить, и ушла. Ни последнего взгляда, ничего. Она просто ушла из моей жизни.

Ну и уматывай, сучка…

Я стояла там как вкопанная, глядя, как удаляется ее спина. Черные волосы поверх черной куртки поверх черных брюк поверх черных сапожек. Сплошная тень, с головы до ног.

А потом я почувствовала чью-то ладонь на своем плече. Позади меня стоял тот парень, высокий блондин с перехваченными волосами. Вблизи он выглядел моложе, чем я сначала решила. Он уставился на меня, как будто ожидая, что я заговорю первой. У него были очень ясные, очень ласковые глаза.

Оставайся со всеми этими свиньями…

Я не знаю, что со мной было. Может быть, все слишком сразу навалилось. Мой отец, бегство, Асма, все, что она мне обещала. Ненависть в ее глазах, когда она выплюнула свои слова мне в лицо. «Уматывай, сучка. Ты ничем не лучше их». Я никогда не плáчу – обычно. Тогда что же заставило меня упасть в объятия этого парня, позволить себе уткнуться в него и разреветься, как ребенок? Я не знаю. Я правда не знаю.

Такое было облегчение, выплеснуть все сразу. Он дал мне выплакаться, ничего не говоря. Когда я перестала рыдать, как трехлетний ребенок, он поднял мое лицо и сказал:

– Пойдем, Наима. Поговорим. Мне нужно кое-чему тебя научить.

Мы, оказывается, сидели на корточках на брусчатке. Он встал, я взяла протянутую мне руку и последовала за ним.