355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » авторов Коллектив » Восточная Пруссия глазами советских переселенцев » Текст книги (страница 6)
Восточная Пруссия глазами советских переселенцев
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 14:26

Текст книги " Восточная Пруссия глазами советских переселенцев"


Автор книги: авторов Коллектив



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

июня 1949 года.

ГАКО. Ф. 297. Оп. 7. Д. 172. Л. 52.

Одеждэ, обувь, внешний вид

До открытия в области первых магазинов трудно было с приобретением

одежды и обуви. Мария Павловна Кубарева рассказывает, что она «одета была в

свою армейскую шинель, только без погон, на голове – самодельный берет, под

шинелью юбка и куртка, перешитая из военной гимнастерки и перекрашенная и

черный цвет. На ногах – сапоги военного образца». «Ходила я тогда в пальто,

переделанном из немецкой шинели, на ногах – немецкие ботинки сорокового

размера», – вспоминает Татьяна Семеновна Иванова. «Из немецких матрасов

мы шили себе платья. Пальто перешивали из трофейных немецких. В этой

одежде и на танцы ходили» (Зоя Ивановна Г одяева).

Такие же воспоминания сохранила и Мария Тимофеевна Рыжухи на: «Другие

оденутся нарядно, а мне и одеть-то нечего. То, что на мне было, – и всё.

Выстираешь и ждешь, пока высохнет, а то мокрое наденешь, на тебе досыхает».

«На танцы идем – с подружками меняемся. Обуви не было, так мы прям в

резиновых сапогах», – подтверждает Антонина Владимировна Тимохина.

Рассказывает Сергей Владимирович Даниель-Бек:

– В Калининград я приехал без обуви, все лето проходил босиком. Но надо

было думать о зиме. На одной из портовых улиц я увидел огромную кучу

поношенных сапог. Их охранял солдат, но не очень-то гонял, можно было

договориться. Все сапоги разные, больших размеров. Я отобрал три пары и

принес домой. Конечно, я понимаю и тогда понимал, что их сняли не с раненых...

Но благодаря этим сапогам я, бабка и мама всю зиму проходили в обуви.

Люди имели только самое необходимое. Выходной, праздничной одежды у

многих не было.

«До 50 чел. юношей из ремесленных училищ ходят босиком, т. к, ботинки,

выданные им при выезде в Пруссию, совсем разлезлись, а на дворе уже

холодно».

49

Из письма члена Военного совета Особого военного округа генерал-майора

Куликова в ЦК ВКП(б). 29 сентября 1945 года.

ЦАМО. Ф. 358. Оп. 5938. Д. 177. Л. 401.

– Мы бедно тогда жили, – рассказывает Маргарита Серафимовна

Золотарева, – по теперешним понятиям – совсем нищие. У меня было

коричневое школьное платье, черный фартук и белый фартук для праздничных

случаев. В этом я ходила в школу из года в год. На школьные вечера – тоже в

школьном платье, но с белым фартуком. И в этом

случае вместо коричневой ленты в косы вплетались красные. Белых

ленточек у меня не было, это была моя мечта. Многие дети вообще почти не

имели теплой одежды. Моя мама была председателем родительского комитета и

вместе с другими родителями ходила по домам и собирала одежду для таких

детей. Мальчики одевались в самодельные курточки, суконные. Если у кого была

вельветовая курточка, считалось, что он богач, франт. Учителя тоже одевались

очень просто, незамысловато. Хотя, как я теперь понимаю, подавляющее

большинство наших учителей были молодые женщины и женщины среднего

возраста, тем не менее они никогда не щеголяли нарядами. Скорее всего, их

просто не имелось. Что касается обуви, то это были простые, на низком каблуке

туфли и ботинки в осенне-зимнее время, для лета и теплой весны – матерчатые

босоножки, которые мы мазали зубным порошком, так они лучше выглядели.

Никто из наших учителей не делал каких-то замысловатых причесок: либо гладко

зачесанные волосы и сзади пучок, либо, как тогда считалось модным,

шестимесячная завивка. Школьницы ходили все с длинными волосами,

заплетали их и косы; а мальчиков стригли под нулевку, оставляя только

крохотный чубчик.

Свадьбы – и те справлялись скромно.

– Наряды на свадьбу были из вышитых самотканок. Самотканое полотно,

юбка с оборочками, кофта, жилетка. На выход имели хромовые сапоги. А в

рабочие дни ходили в лаптях. У меня на свадьбу было платье штапельное,

голубенькое, красные туфли и фата из марли, – вспоминает Софья Дмитриевна

Гущина из поселка Желудево.

Судя по многочисленным воспоминаниям, к всевозможным нехваткам и к

отсутствию красивой одежды переселенцы относились терпимо. Об этом говорил

Юрий Михайлович Ф е д е н е в:

– Люди не гонялись за роскошью. Об этом как-то не думали. Было больше

работы, а достатка у людей было меньше. Зарплата была не такая высокая,

покупали только по своим возможностям, не гнались за дорогими вещами. Если

замечали, что человек приобретал много вещей – это у всех вызывало

негативное отношение. Не случайно именно в тот период появился термин

«вещизм». Люди старались жить одинаково, одинаково бедно.

«Одинаковая бедность»

«Улица Кутузова, там, где кинотеатр “Победа”, была перегорожена. Туда не

пускали: там жили военные. Хорошие особняки только им и были» (Нина

Моисеевна Вавилова). «Район улиц Кутузова, Нахимова, Чапаева, Энгельса был

весь целый. Там жили военные. В районе, что примыкал к вагонзаводу —

рабочие. В поселке Воздушном – военные

и обкомовские, на Офицерской и Коммунальной – тоже обкомовские. Там

была чистота, улицы в полном порядке. Жилье распределялось несправедливо.

Старшие офицеры располагались в шикарных квартирах или особняках, где были

целы обстановка, мебель, даже хрусталь. С жильем в городе было плохо, но

уплотнения этой категории жильцов не проводилось» (Нина Андреевна Маркова).

50

Мария Ивановна Самойлюк во время выборов 1947 года была агитатором,

приходилось много ходить по домам. У всех было примерно одно и то же:

скромный, даже убогий послевоенный быт. И вот однажды, где-то в районе улицы

Тельмана, она зашла в дом, который поразил своим богатством:

– Не могу даже сказать, что именно меня поразило. Наверное, мебель,

ковры... Но особенно запали в память статуи, которые стояли в углах. Такой

роскоши я никогда не видела. Это, наверное, была квартира военного.

Гражданские не могли так богато жить. И, наверное, такая квартира была не одна.

Говорили, что на улице Тельмана раньше жили одни эсэсовцы. Одним словом, я

растерялась и только сказала девочке, которая меня встретила, чтобы она не

открывала дверь чужим.

А вот рассказ Галины Павловны Р о м а н ь, тогда – восьмилетней девочки:

– На улице Кутузова есть особняк, который до сих пор в народе называют

дачей Баграмяна. В этом доме я была в сорок седьмом году. А произошло это

таким образом. Мы жили на улице Минина и Пожарского, окна нашего дома

выходили во двор этой дачи. Там жил генерал с молодой женой. Самого генерала

я так ни разу и не видела, а вот за его женой часто наблюдала из окна. Она

выходила из дома в очень необычном для того времени виде – в брюках – и

каждый день тренировала собак. Их было две. Большие овчарки. Так вот, их

племянница училась вместе со мной в школе, мы с ней дружили. Как-то раз она

пригласила меня и моего брата на свой день рождения. Мы были в доме

единственными гостями. Помню, как нас отмывали, одевали, прежде чем мы туда

отправились. И, наконец, мы и особняке. Было такое впечатление, что мы

оказались в сказке. Красивая лестница, ведущая наверх, окна из цветного стекла

– витражи. В гостиной, куда нас провели, стоял большой круглый массивный

стол и такие же массивные кресла с высокими спинками. Когда нас посадили за

стол, то ноги не доставали до пола, болтались где-то посередине. А под столом

сидели собаки. И только стоило нам пошевелиться, как они начинали злобно

рычать. Мы боялись даже шелохнуться. Еда, видимо, была очень вкусной, но мы

этого не почувствовали, так как провели весь вечер в большом напряжении. Было

страшно мучительно, мы не могли дождаться, когда день рождения закончится.

Больше я на этой даче не была. До сих пор тяжело

вспоминать тот день рождения. Кто же на самом деле жил в этом доме, я не

знаю. Может, Баграмян, может, кто другой.

«На улице Энергетиков в доме № 71 на 2-м этаже в комнате площадью 22 м

кв. проживает 11 человек (семьи рабочих Стовцевой, Дажиной и Вуколовой), на

этом же этаже в другой комнате площадью 25 м кв. проживает 15 человек <...>

Эти комнаты находятся в антисанитарном состоянии, а именно: стены, потолки

заплесневелые, полы грязные, жесткий и мягкий инвентарь отсутствует, все

проживающие рабочие вповалку спят на полу».

«На улице Каретная, дом 12, в помещении бывшей мертвецкой– крематорий

проживает 4 семьи рабочих <...> Помещение под жилье совершенно не пригодно,

нет окон, отопительная система отсутствует, полы цементные, в помещении

масса крыс, по заявлению Алексеевой, есть случаи укуса живущих крысами».

Из актов обследования жилья рабочих Калининградской катушечной

фабрики 4 и 24 октября 1946 года.

ГАКО. Ф. 298. Оп. 1. Д. 23. Л. 30, 33.

– Немцы, бывая возле наших бараков, восклицали: «Ай-ой! Мы думали, что

вы все одинаково живете. А пан офицер не так живет». Вот тогда началась

социальная несправедливость, – замечает Агния Павловна Б у с е л ь .

51

Г лава 5. ПИТАНИЕ И ТОРГОВЛЯ

В России было хуже... Кенигсберг на пайке. Голод 46-47 годов.

Коровы в городе. В магазине и на рынке. Доходы и расходы

В России было хуже...

В первые послевоенные годы нелегко жилось всей стране, но особенно

страдали от голода северные и поволжские области – Вологда, Киров, Горький,

Новгород, Псков. И люди стремились уехать туда, где хоть немного лучше. «Я же

из Вологодской области приехал! Там голодно было, особенно в 1946 году.

Целыми семьями умирали от голода. Здесь, конечно, лучше было» (Алексей

Николаевич Соловьев).

Мало чем отличалось положение и в центральной России – в Тамбове,

Воронеже, Курске, Туле, Смоленске. Иван Иванович Потемкин выехал из

Костромской области в 1948 году: «Ветераны войны отдавали паек своим семьям,

а сами умирали от голода и холода». И через неделю он прибывает в Балтийск,

где застает совершенно другую картину: «Снабжение и питание в городе было

налажено отлично. Никто не голодал. Для нас это было удивительно». «А сюда

приехали – для нас здесь просто рай! – восклицает Екатерина Петровна

Кожевникова. – Здесь овощи, картошка была, а в Московской области, откуда я

приехала, ничего этого не было. А свеклы сколько было!» Удивило уже то, что

прибывающих кормили на вокзалах, давали омлет из яичного порошка и даже

варенье из ревеня.

– Все, кто приехал в эшелоне, смогли купить себе из продовольствия то, что

было нужно. Я купила десять пачек печенья, которого не пробовала с довоенных

времен и вкус которого забыла, – так вспоминает Анна Ивановна Трубчанина

свой приезд на станцию Добрино в 1946 году.

Сельских переселенцев старались обеспечить хоть каким-то минимумом

продуктов до первого урожая: «Через два дня, как приехали, всем переселенцам

выделили от совхоза по бочке зеленых помидоров (сто килограммов), которые

солили немцы в совхозе Маршальский. Еще выделили на семью по бочке кислой

капусты, дали картошки по 200 килограммов на семью, крупная картошка была»,

– рассказывает Валентина Федоровна Ершова, приехавшая в 1948 году.

В крупных городах, пока не было налажено гражданское управление, самых

первых переселенцев ставили на довольствие в воинских частях. Елена

Тимофеевна Каравашкина вспоминает, что у военных переселенцы получали

крупу, сахар, другие продукты. В поселке

Ушаково в 1946 году выдавалось на день 400 граммов муки трудоспособному

члену семьи и 200 граммов муки иждивенцу.

Из бесед с первыми переселенцами сложилось впечатление, что хотя они и

питались скромно, но от голода не страдали. Конечно, военнослужащие

снабжались лучше гражданского населения. «Первые месяцы мы жили хорошо,

– замечает Исаак Менделеевич Фишбейн.– Нас отоваривали военными

пайками, так как мы относились к военной системе. А потом отрезали. Вот тогда

сложнее стало». Екатерина Петровна Кожевникова на вопрос, были ли военные

пайки больше граждан– ских, ответила: «Конечно! Даже речи не может быть. Им

давали абсолютно все. Вплоть до того, что и перец, и горчицу давали».

«Заключение.

Я, гвардии ст. лейтенант Никулин П.В., допросил арестованных трех

красноармейцев по поводу кражи картофеля на подсобном хозяйстве 5-й

комендатуры тт. Журавского И.П.; Хорода И.И., Мерцинкевича И.Ю., которые

показали следующее:

52

Они служили бойцами в 50-й армии. По болезни тифом они попали в

госпиталь на излечение, п/п № 20799, где были до 1 августа. После чего были

выписаны из госпиталя и направлены на работу на центральный санитарный

склад, № п/п 66451, где начальником капитан Островский, где работали по

настоящее время. Питание им недодавали, со слов красноармейцев. Они пошли

на подсобное хозяйство 5-й комендатуры и в огороде накопали 20 штук

картофеля для еды.

Причем они показывают, что С ними вместе были пойманы немки с

корзинами. Им также известно, что немки часто приходили из подсобного

хозяйства с картофелем. Надо полагать, что в большинстве своем крали

картофель немки и при отсутствии надлежащей охраны 2 га картофеля были

выкопаны на протяжении длительного времени.

Гв. ст. л. Никулин

27.08.45 г.»

ГАКО. Ф. 330. Оп. 1. Д. 6. Л. 32.

Кенигсберг на пайке

Продукты в области распределялись по карточкам. Люди вспоминают

различные нормы: «Продукты получали в военной администрации области по

карточкам. Хлеба 400 граммов взрослому, 200 граммов – ребенку. Потом стали

давать молоко, рыбу, мясо. Я сама была продавцом», – свидетельствует Нина

Федоровна Романчиков а. А вот Иван Александрович Шилов вспоминает, что

получал по карточке 800 граммов хлеба в день. Другие переселенцы называют

гораздо меньшие цифры.

Такое несовпадение сведений объяснимо. Норма изменялась на протяжении

всего существования карточной системы, к тому же соблюдалась и определенная

градация при распределении продуктов питания.

Говоря о нормах пайков, необходимо учитывать и то, что карточки, которые

были у населения, не всегда полностью отоваривались. Качество продуктов

иногда было очень низким.

«Виды карточек на хлеб:

Особое повышение.

Повышение.

Особый список.

Рабочие 1 категории.

Рабочие проч[их] промышленных] предприятий.

Служащие.

Иждивенцев.

Детских».

Из ведомости по снабжению Калининградской области за 1946 год.

ГАКО. Ф. 298. Оп. 1. Д. 19. Л. 41.

Самой страшной утратой была в ту пору потеря продовольственных карточек.

Об этом до сих пор не может забыть Ксения Ивановна Терновых:

«Хлеб, как правило, выпекается сырым, нередко в нем имеются посторонние

примеси <...> Рабочие вынуждены экономить дрова, чтобы растянуть их на всю

сменную выпечку хлеба. Поэтому формы с тестом находятся в печи с таким

расчетом, лишь бы булки сверху покрылись твердой коркой».

Из газеты Ладушкинского РК ВКГ1(б) «Коллективист»,

53

27 января 1950 года.

,– Один раз я пошла в магазин за хлебом и оставила там карточки, свою и

сестры. Возвращаюсь обратно, а продавщица на меня так смотрит и говорит, что

ничего не видела, никаких карточек. Ну что делать? Пошла в гражданское

управление и говорю: так и так, что прикажете делать, хоть голодной смертью

помирай! А мужчина там был, говорит, что у них все карточки на счету и он может

дать только одну. Вот мы с сестрой жили месяц вдвоем на одну карточку.

На селе не было точных норм пайков. «В каждом хозяйстве платили по-

разному, – вспоминает Александр Георгиевич Ф а к е е в. – Ес-

ли оно рентабельно и вырастило хороший урожай, то и выдавалось на

каждый трудодень хорошо; если урожай плохой, так и платили плохо».

Существовала и особая категория людей, которые и в те голодные годы были

избавлены от необходимости ежедневно искать себе пропитание. Они тоже

получали карточки, но это были другие карточки.

– До сорок седьмого года я жила при генерале Кондратьеве. Это на улице

Воздушной. У него отдельный дом был, сад. Как пришла к нему – вонь. Он

консервы-то с друзьями пооткрывает, они и тухнут, – говорит Матрена Федотовна

Букреева.

«Наименование видов дополнительного и специального питания:

Второе горячее питание.

Обед для руководящих работников по постановлению СНК СССР от 27.9.42 г.

(СП-1).

Обеды для руководящих работников по постановлению СНК СССР от

27.11.43 г. (лит[ерное] пит[ание]).

Сухие пайки.

Для туберкулезных больных.

Усиленное диетическое питание.

Спец, питание для работающих во вредных цехах.

Литерные обеды для совпартактива.

Карточки на ужин».

Из ведомости по спецснабжению Калининградской области

за август-сентябрь 1946 года.

ГАКО. Ф. 298. Оп. 1. Д. 19. Л. 39.

Ольга Васильевна Полежаева работала уборщицей в заводоуправлении.

Летом 1948 года была направлена в один из пионерских лагерей Зеленоградска.

И попала как раз на «спецзаезд». В лагере отдыхали дети уехавших на курорты

работников министерства судостроения. Привыкшая к полуголодному

существованию, Ольга Васильевна была поражена: «В день на питание и

содержание тратилось по сорок рублей на одного ребенка. В меню входили мясо,

яйца, кофе, масло, шоколад, сливки и другие продукты...» Ребенок из

«спецзаезда» за две недели съедал, как нетрудно подсчитать, среднемесячную

зарплату рабочего.

Голод 46-47 годов

– Чем мы питались в этот год? Посудите сами. В поселке Маршальское я

нашел в развалинах дома, в подвале, гнилую картошку, изготовил из нее крахмал,

отвез к себе в Заливное и кормил им свою се-

54

мью, – вспоминает ту пору Владимир Петрович Филатов. – Дочка – ей

было два годика – просила не хлеба, а «дай картошки». С огромным трудом

занял тысячу рублей и отвез дочь в Тулу, чтобы она не умерла от голода.

Вот строки из воспоминаний других наших собеседников. «Поели всех кошек

и собак». «Откапывали перезимовавшую картошку, чистили, терли и пекли из нее

блины. Люди звали их тогда “тошнотиками”. «Пришла домой – плачу: ни хлеба,

ни денег. Муж меня утешает. Он с товарищами в разбитой кирхе нашел просвиры

и три килограмма этих просвир принес домой. Мы размачивали “божественную

пищу”, и это спасло нас от голода». (Последнее свидетельство принадлежит

Марии Дмитриевне Машкиной.)

К общим для страны причинам голода добавлялись и чисто

местные: непродуманная переселенческая политика властей, не

подготовленность в хозяйственном отношении. В августе-сентябре 1946 года

началось массовое прибытие переселенцев, в основном в сельские районы. В

месяц приезжало по 20-30 тысяч человек, что резко сокращало запасы

продовольствия. Стали урезать пайки.

В течение полугода советское гражданское население области увеличилось

почти в два раза, а продовольственные фонды на этих людей выделялись не

полностью. Калининградские ресурсы были крайне слабы: немецкая система

хозяйствования нарушена, колхозы же на новой земле только создавались.

«Об экономии в расходовании хлеба.

...сократить расходы хлеба по пайковому снабжению населения на 30% к

уровню сентябрьского плана, произведя это сокращение за счет:

а) снятия с 1 октября 1946 года со снабжения хлебом в городах и рабочих

поселках не работающих взрослых иждивенцев, кроме учащихся и лиц,

связанных с уходом за малолетними детьми до 7 лет;

б) прекращения с 1 октября 1946 года выдачи муки, хлеба, крупы по всем

видам дополнительного питания всем категориям населения, также отпуска хлеба

на школьные завтраки, рейсовые пайки поездным бригадам и плавсоставу».

Из приказа № 442 управления по гражданским делам Калининградской

области от 30 сентября 1946 года.

ГАКО. Ф. 298. Оп. 1. Д. 7. Л. 71.

Беда не ходит в одиночку: в ту зиму грянули морозы, каких не помнили даже

немцы-старожилы. Особенно сказался такой двойной

удар на немцах, менее защищенной части населения. Но и переселенцам

было очень трудно.

– Я один раз в школу шла, в сугроб упала, сознание потеряла. Голодный

обморок. Меня прохожие нашли и принесли в школу, да еще хорошо, что нашли,

потому что какие там на улице Чернышевского могли быть в то время прохожие?

– рассказывает Нинель Алексеевна Канайлова.

– Был ужасный голод. Делились друг с другом последним. У моих соседей

Фроловых была большая семья. Одного мальчика из их семьи я взяла на

воспитание, чтоб как-то облегчить их существование. В первые годы у Фроловых

умерло двое детей, – вспоминает Антонина Семеновна Николаева из

Ладушкина.

На селе голод был всего сильнее. Обреченных на голодную смерть лошадей

прирезали, а мясо их делили между крестьянами. Вот что свидетельствует Агния

Павловна Б у с е л ь :

– Было голодно. Мать работала на ферме и иногда приносила в армейском

ботинке овса. Из него, да еще из мороженой, черной картошки делали лепешки.

55

Ту ссуду денег, которую получили, давно проели. Буханка хлеба стоила

сумасшедшие деньги. На трудодни никаких продуктов не получали.

Это же подтверждает Антонина Егоровна Шадрина: «Траву ели, щавель.

Теперь поросята так не едят, как мы тогда. Хлеб даже и не пекли. Ведь месяц

надо жить. Размелем – болтушку сварим».

Во всех многочисленных рассказах о голоде поражает вера в лучший

завтрашний день, жажда жизни каждого человека, находчивость и беспредельное

терпение людей в экстремальной ситуации. Это видно из слов Ларисы Петровны

Амелиной:

– Искали вокруг по хуторам комбикорма, пекли из него хлеб. И ведь не

боялись же отравиться! Около бойни нашли консервированные кишки, потроха —

тоже ели.

Надежда Архиповна Пискотская вспоминает, как подняли со дна затопленную

еще во время войны баржу с зерном. Две девушки набрали этого зерна, поели и

«после этого одна из них облысела, а другая умерла». С голодухи ели павших от

бескормицы лошадей и коров. Весной землю на полях вскапывали лопатами, ибо

почти все лошади в ту страшную зиму сдохли.

Немного выручала Литва, в продовольственном отношении более

благополучная. «Ездили в Литву, меняли там на картошку и брюкву лучшие свои

вещи», – говорит Екатерина Кирилловна Блохина. Машины для таких поездок

регулярно выделяли городские предприятия и некоторые воинские части.

О многом говорит рассказ ветерана войны шофера Тимофея Сергеевича

Даниленко:

– В сорок седьмом году рабочие нашего завода остались к зиме без

картошки. И вот я, со мной еще двое работников завода, один из них был из

завкома, собрались в Литву за картошкой. Поехали мы на семитонном «фиате».

Это была большая трехосная машина, чем-то напоминающая вагон. Ездили по

хуторам и покупали картошку. Когда поехали обратно, то надо было переехать

через понтонную переправу Каунас – Мариямполь: во всех других местах

находились контрольно

пропускные пункты, нас могли задержать, и было бы много неприятностей.

Так вот, понтонная переправа, через которую нам предстояло ехать, была

рассчитана на груз в три тонны, а общий вес нашей машины с грузом и нами,

тремя сидящими в машине людьми, был пятнадцать тонн. Майор, начальник

переправы, не хотел нас пускать, но представитель завкома каким-то образом его

уговорил, и нас пропустили. Наша машина шла по понтонному мосту, как по

волнам. Понтоны почти полностью притапливались. Все скобы, скреплявшие

деревянное покрытие моста, повылетали. Авантюра была, конечно, чистейшей

воды, но другого выхода у нас не было.

Такой рейс был опасен и для охраны понтонного моста. Но, несмотря на

жесткие законы послевоенного времени, люди, пришедшие с фронта, переносили

на гражданскую жизнь фронтовую выручку и риск. Позже Тимофей Сергеевич

еще раз встретился с майором, разрешившим проехать по мосту. И тот

рассказал, что после того случая работников переправы долго таскали, и

начальство, и особисты – все допытывались, с какими такими целями был

пропущен по трехтонному мосту пятнадцатитонный грузовик?

Поисками продуктов занимался и работавший начальником гаража Афроим

Ехилеевич В а й к у с, который менял в военных пекарнях автол на хлеб. С этим

хлебом ездил в Отрадное к немецким рыбакам и менял его там на треску и

камбалу, которую раздавали потом бесплатно работавшим в гараже немецким и

русским шоферам.

56

«Чтобы выжить» – этими словами начинались рассказы многих наших

собеседников о той страшной послевоенной зиме. Чтобы выжить, «ходили на

бурты к воинской части свеклу воровать» (Зинаида Иосифовна Опенько); чтобы

выжить, «на баржу залазили и прямо там сырую капусту ели» (Клавдия

Алексеевна Чумакина)... Такие признания были не редкостью. Выхода не было, и

люди шли на нарушение закона, прекрасно осознавая возможные последствия.

Самые большие жертвы от голода были, конечно, среди немцев. «А у нас

другое настроение: умирать не время. Война-то ведь кончилась!» – такой

психологический настрой существовал у пере-

селенцев, и он помогал им выстоять (Сергей Владимирович Дани ель-Бек),

Лишь к осени 1947 года, когда созрел новый урожай, ситуация продуктами

стала улучшаться.

Коровы в городе

«Обязать все категории русского и немецкого населения произвесп засев

индивидуальных огородов в размере 0,15 гектара <...>

Рекомендовать следующий набор огородных культур на индивидуальных

огородах:

Для русского населения:

Для немецкого населения:

Название

Площадь

Название

Площадь

культур

в кв. метр

культур

в кв. метр

Картофель

300

Свекла

Редис

100

столовая

500

Свекла

Кольраби

500

столовая

200

Брюква

500

Капуста

500

Огурцы

250

57

Лук чернушка

25

Чеснок

25

Морковь

100

Итого:

1500

1500».

Из постановления Военного совета Особого военного округа № 3

от 6 февраля 1946 года.

ГАКО. Ф. 332. Оп. 1. Д. 1. Л. 22.

Весной 1946 года в области была открыта новая эра – эра приусадебных

хозяйств и огородов. Голод заставил власти пойти навстречу «частнику». Все

понимали, что иначе людям просто не выжиты колхозы на новой земле еще не

развернулись, а Россия сама голодала.

На огородах, на приусадебных участках сажали картошку, овощи, сеяли

зерно, выращивали корм для скота. Земля незнакомая, мало ли что родить

может, поэтому проводили различные опыты: «Мать посадила арбузы, и они даже

вызрели: лето было жаркое», – рассказал Александр Августович Мелнгал в.

– Отдыхать некогда было, – говорит Василий Андреевич Г о– д я е в, —

существовал всего лишь один выходной день, и в этот выход* ной мы работали

на своих огородах. Кстати, огород немца отличался от огорода переселенца тем,

что вокруг него немец не ставил высокого забора с колючей проволокой, как у

наших переселенцев. Скорее всего,

это говорит о том, что у немцев не принято было лазить по чужим огородам.

Не полагаясь на гособеспечение, создавали свои хозяйства воинские части,

больницы, предприятия. «При многих промышленных предприятиях, вспоминает

Алексей Васильевич Трамбовиц– кий,– существовали подсобные хозяйства, на

которых выращивали свиней. Например, инфекционная больница держала более

ста свиней для больных».

В 1947 году власти области разрешили держать скот не только в подсобных

хозяйствах предприятий, но и горожанам. Забренчали на городских окраинах

колокольчики, замычали коровы – наступила реальная смычка города с

деревней. «Нанимали пастухов и пасли скот в конце Каштановой Аллеи, где

сейчас теннисные корты», – вспоминает Антонина Васильевна Мотора. «У

каждой семьи хоть поросенок, но был. На соседних улицах тоже у всех имелось

свое хозяйство. Из-за этого и мясо дешевое появилось на рынке», —

подтверждает Зоя Ивановна Родя ев а.

«Бескоровность среди переселенцев 1949 года ликвидирована, за

исключением тех семей, которые имели скот, но по разным причинам сами

продали, прирезали или не имеют на руках справки о бескоровно– сти».

Из отчета переселенческого отдела Калининградской области

за 1949 год.

ГАКО. Ф. 183. Оп. 5. Д. 134. Л. 13.

Продукция таких «частников» помогала выживать людям, к тому же

государство выделяло специальный кредит для «сельхознужд».

58

До трех тысяч в банке получали кредит на приобретение коровы безо всякого

процента. Но ведь не везде купишь за три тысячи! В Литве цены были ниже, чем у

нас, в Краснознаменске, поэтому ездили туда. Там корову можно было купить за

две с половиной тысячи. А здесь, поблизости, меньше чем за пять тысяч уже

никто и не продает, – вспоминает Николай Иванович Чудинов.

Постепенно «коровизация» стала все больше и больше распространяться с

окраин к центру Калининграда, нарушая пределы, предусмотренные

постановлениями. «На Ленинском проспекте во дворах домов вместо гаражей

были сараи, оттуда хрюкала и кудахтала всякая живность» (Антонина

Прокопьевна Отставных). Красочными воспоминаниями по этому поводу делится

Галина Родионовна Косенко– Головина:

– Все завели себе коров. В том числе и жены ответственных работников.

Коровы были особой породы – молочные. Женщины молоком торговали. Именно

жены высокооплачиваемых работников коров и держали, так как нигде не

работали. Коровы, как дрессированные, маршировали по ступенькам; по всему

городу оставляли свои «визитные карточки». Утром и вечером стада идут по

улицам. Выгуливали их на пустырях. На ночь загоняли на этажи, в подвалы,

гаражи.

«Некоторые жители Калининграда нарушают постановление горсовета о

запрещении держать скот в подвальных помещениях. Жильцы домов №№ 21, 26,

28 на Офицерской улице до сего времени держат коров в подвалах.

Управляющий домами и представители госсанинспекции не принимают никаких

мер».

«Калининградская правда», 11 июня 1948 года.

Еще больше «животноводство» было развито в райцентрах и в маленьких

городах.

– Когда мы в Светлый переехали, город был совсем маленький, а зато

сколько коров! Как на хорошей ферме. Тогда и у нас была корова. В магазине

молоко никто не брал. У хозяев брали и молоко, и ряженку, и кислое молоко, —

вспоминает Клавдия Алексеевна Чумакина.

Если скот в городе разрешили держать примерно с 1947 года, то такие

промыслы, как охота и рыбалка, существовали изначально. Рыбачили прямо в

черте города. В Преголе ловили угрей, судаков, из городских ручьев доставали

раков сачками.

Мария Сидоровна Стайнова вспоминает: «Удивляло, что торговали рыбой

больших размеров. Таких больших рыб я раньше и не видела. Однажды купила

судака, так он был такой огромный, что пришлось через плечо переваливать и так

нести. Еще угри выползали прямо на берег, противные такие».

«Есть в Калининграде десятки больших и малых озер и прудов, богатых

рыбой. Эти природные богатства никем не охраняются и безжалостно

уничтожаются со времен войны и по сей день с помощью взрывчатки. На

большом озере в Ленинградском районе рыбу глушат чуть ли не ежедневно.

Здесь имеются безнадзорные лодки и понтоны».

«Калининградская правда», 21 мая 1948 года.

Рыбой торговали бойко. «Даже по домам носили, продавали щуку, угря,

судака из Преголи. Например, за пятьдесят рублей продавали вед-

ро живого угря», – вспоминает Анна Ивановна Тихомирова. А на селе можно

было и поохотиться.

– Конечно, нашу семью выручало то, что я был охотником, – рассказывает

Анатолий Адамович Поплавский из Багратионов– ска. Пойду, набью десятка

59

полтора куропаток, и хорошо. У немцев запрещалось их бить. Куропатка полезна

для сельского хозяйства, она свекловидную черепашку выбирала... Или

настреляю зайцев, уток. Перекрутим на мясорубке, наделаем котлеток – можно и

без хлеба есть.

В магазине и на рынке

Старожилы Екатерина Максимовна Коркина, Таисия Владимировна Т р о п к


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю