Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

После ужина Ловец не мог усидеть в душном бараке. Тесная комната, где накурено до синевы, а Панасюк уже травил третью байку, давила на плечи. Да и с псом надо было погулять. Он натянул шинель и поманил овчарку за собой:

– Рекс, гулять.

Пес, задремавший было у печки после обильной кормежки, когда все в столовой стремились его угостить, вскочил мгновенно – будто только и ждал этого. Хвост радостно вильнул, глаза – загорелись.

Они вышли в морозную мартовскую темень. Небо над окраиной Можайска оказалось чистым, звездным – таким, какое бывает в самое обычное мирное время. Словно и нет никакой войны. Словно смерть поставила на паузу свой промысел. Но, если приглядеться, сквозь верхушки деревьев было видно, что далеко на западе небо подсвечено багровым. В прифронтовой полосе что-то горело. Там продолжалась война. А с противоположной стороны, с востока, восходила луна.

Ловец свернул туда, где за какими-то развалинами виднелись старые ели, припорошенные снегом. Раньше на этом месте стояла какая-то усадьба. Теперь, после боев за город, от нее осталось лишь пепелище, припорошенные снегом. Но парковая аллея сохранилась почти нетронутой. Рекс бежал рядом, временами зарываясь носом в сугроб, что-то там вынюхивая, но сильно не отдаляясь. Он чувствовал настроение хозяина: немного беспокойное, тревожное. Пес остановился, поднял голову и посмотрел внимательно, словно хотел что-то сказать.

– И чего ты? – тихо спросил Ловец, глядя в глаза псу при свете луны.

Пес фыркнул, а ловец услышал его мысленный ответ: «Ты волнуешься. Я чую».

– Точно. Волнуюсь, конечно, – усмехнулся Ловец. – Умный пес. Это вам, собакам и кошкам – девять жизней дается, как в народе говорят. А мне, выходит, две жизни досталось. Только в обеих воевать приходится.

Он вздохнул, остановился у старой ели, достал из сумки-планшета смартфон, – совсем чужой предмет в этом мире, напоминающий ему о том будущем, которого, возможно, уже не будет никогда. Потому что, если все получится у них с Угрюмовым, то и будущее может сильно измениться. Ловцу хотелось верить, что изменения будут в лучшую сторону. Но, кто же знает, как оно обернется на самом деле?

Приступ ностальгии внезапно накатил на попаданца. Он активировал смартфон, провел пальцем по экрану. Перелистнул иконки. Открыл галерею. Возникла фотография. Лена. Улыбается, щурится на солнце. Тогда, в другой жизни, он и представить не мог, что будет стоять под мартовскими звездами 1942 года и смотреть на нее, как на призрак.

– Чертова предательница, – шепнул он в темноту своему единственному слушателю Рексу, раздумывая о том, не удалить ли навсегда ее фотографии. Он понимал, что предала, что это она виновата во всех его бедах. Но раз и навсегда стереть фото рука не поднималась. Ведь теперь эти фотографии напоминали ему даже не столько о Лене, сколько о той прежней жизни, к которой уже не будет возврата.

Рекс что-то почувствовал, тихонько заскулил, ткнулся носом в колено.

– А сейчас? Кого выбирать сейчас, Рекс? – Ловец смотрел в смартфон, продолжая разговаривать с собакой. – Полину, которая ждет в Поречной? Или ту нагловатую боевую девицу, которая… черт…

Он не договорил, потому что пес посмотрел куда-то за спину, откуда послышались легкие шаги по снегу. Ловец быстро спрятал смартфон за пазуху, настороженно оборачиваясь. Рекс, в отличие от хозяина, не подал виду, что насторожился. Только уши навострил и хвостом вильнул. Значит, кто-то свой шел.

– Которая что? – спросил знакомый голос из темноты.

Ловец вздрогнул. Из-за ствола соседней ели вышла Клавдия. В новой белой маскировочной куртке, с санитарной сумкой через плечо, без шапки – волосы растрепаны, на щеках морозный румянец, а в глазах – тот самый огонь, от которого у Ловца перехватывало дыхание еще там, на передовой. И как же она все-таки похожа на Лену…

– Подслушиваешь, старший санинструктор? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– А вы с собакой разговариваете, товарищ майор? – Клавдия усмехнулась и шагнула ближе. – Понимаю. Место глухое. Кроме собаки и поговорить не с кем.

– А ты, значит, против разговоров с собаками? – Ловец попытался обратить в шутку неловкую ситуацию.

– Я – против того, чтобы командир отряда не мог найти собеседника, кроме своего пса, – она остановилась в двух шагах, и в голосе ее вдруг пропала бравада, осталась только та самая, настоящая Клавдия, которую он целовал всего один раз – когда она обнимала его в той траншее.

А она вдруг сказала:

– Думаешь, я не знаю, что тебе спится плохо? Что ты видишь их лица во сне? Тех, кого не спас?

Ловец промолчал.

– Я их тоже вижу, – тихо сказала Клавдия. – Тех, кто истек кровью у меня на руках. И тех, кто так и остался лежать в лесу, потому что я не успела. – Она подняла глаза, и в них блестели слезы, но она не плакала – она злилась на себя. – И знаешь, что я поняла, Николай? Мы не боги. Мы не можем спасти всех. Мы можем только делать то, что должны. И любить тех, кто рядом. Пока они живы.

– Клава… – пробормотал Ловец.

– Не надо, – она шагнула вперед, вплотную. – Не надо говорить, что война не время. Что завтра ты можешь не вернуться. Что есть какая-то Полина, которая ждет тебя там, в лесах. – Она коснулась пальцами его груди, там, где под шинелью билось сердце и лежал во внутреннем кармане смартфон. – Я знаю, что ты чувствуешь. Ты боишься. Не пуль. А того, что если полюбишь – потеряешь. А еще… – она прищурилась, – ты боишься, что я узнаю что-то, чего не должна знать.

Ловец напрягся. Рекс, бродивший до этого рядом, вдруг отошел и отвернулся, как бы показывая своим видом: «Я ни при чем. Разбирайтесь сами в ваших отношениях».

– О чем ты? – спросил Ловец, чувствуя, как внутри все переворачивается.

– О том, – Клавдия вдруг отступила на шаг, и в ее взгляде мелькнуло что-то, похожее на удивление, – что ты не такой, как другие, Коля. Я видела, как ты воюешь. Как смотришь на карты. Как говоришь с бойцами. Ветров обмолвился, что ты был парашютистом. Теперь я понимаю, почему ты вместе с десантниками…

– Ветров – болтун, – глухо сказал Ловец.

– А ты – молчун, который только с собакой поговорить себе позволяет, – она снова шагнула вперед, и теперь ее лицо было совсем близко, а теплое дыхание таяло морозным паром прямо у него на щеке. – Я не знаю, где ты так воевать научился. Да мне это и не важно. Для меня важно другое: когда ты рядом, я не боюсь смерти. Я боюсь только того, что ты уйдешь – и я снова останусь одна в этом аду…

Она вдруг обхватила его лицо ладонями, – холодными, пахнущими йодом, – и поцеловала. Губы ее были солеными, словно она плакала украдкой, не показывая виду. Он обнял ее. Сначала осторожно, потом сильнее, вжимая в себя, чувствуя, как бьется ее сердце, как дрожат плечи.

Они упали в снег. Неловко, по-детски – споткнулись о корень большой ели, незаметный под свежим снегом. Рекс молнией отскочил дальше в сторону, лишь фыркнув. Снег насыпался под воротник, но Ловцу было жарко. Жарко от ее губ, от ее рук, которые вцепились в него, словно в спасательный круг. Клавдия целовала его жадно, исступленно, будто хотела за одну минуту нежности забыть все, что копилось в ней за все долгие месяцы войны – страх, боль, отчаяние.

Ловец отвечал на ее поцелуи, потеряв счет времени. Она запустила пальцы ему в волосы. Он притянул ее ближе. Она начала расстегивать на нем шинель… И в этот момент смартфон выскользнул из внутреннего кармана, упав в снег между ними. Экран засветился – Ловец не успел его заблокировать, когда рассматривал фотографию Лены.

Клавдия замерла. Она не сразу поняла, что это. Сначала подумала, что электрический фонарик. Но нет, – просто светящийся прямоугольник, не похожий ни на один прибор, который она видела в штабе или у связистов. Потом она схватила плоскую штуковину со светящимся стеклом, подняла из снега, неловко проведя пальцами и чуть не выронив снова. И внезапно яркими сочными красками высветилось цветное изображение.

Женщина на очень красивой фотографии с букетом цветов. Молодая, красивая, с волосами, уложенными совсем не по-военному. И одетая странно – в приталенное роскошное серебристое платье с глубоким вырезом, каких Клавдия не видела даже в трофейных довоенных журналах мод. Женщина на фотографии улыбалась. Щурилась на солнце. И, казалось, смотрела прямо на Клавдию с этого маленького светящегося окошка, как живая.

– Кто это? – спросила Клавдия, и голос ее сел.

Ловец похолодел. Не от снега. От того, что увидел в ее глазах. Не просто ревность – растерянность. Боль. И что-то еще, темное, что она старалась спрятать.

Он пробормотал:

– Клава, дай объяснить…

– Я спросила, кто это у тебя на светящейся фотографии? – Она не повысила голоса. Но ее ледяной тон показался Ловцу страшнее крика. – Любовница? Жена? Та самая Полина? Но Полина, вроде, в Поречной, и вряд ли может так шикарно выглядеть…

– Это не Полина, – глухо сказал Ловец.

Клава не отдавала смартфон. Держала его осторожно, словно гранату без чеки. Экран погас. Но она, словно интуитивно поняв принцип работы, снова ткнула в стекло пальцем. И фотография вновь смотрела на нее с этого неведомого устройства, такого тонкого, такого чужого, без единой кнопки – только гладкое стекло и свет изнутри.

– Я никогда раньше не видела таких ярких фотографий с подсветкой, – Клавдия подняла глаза на Ловца.

В ее взгляде уже не было растерянности. Был холодный, спокойный вопрос. Так следователь смотрит на преступника, когда уже все понял, но хочет услышать признание.

И Клава проговорила:

– Что это за вещица, Коля? У немцев такого нет. У наших – тем более. Это явно не в Советском Союзе сделано. Я видела разные трофейные штуки. И лендлизовские тоже. Но такого я не встречала никогда…

В этот момент девушка ткнула в стекло смартфона другой рукой, проведя пальцем по экрану. И фотография сменилась. Там стояла Лена на фоне моря в очень откровенном купальнике. И санитарка удивилась еще больше.

А Ловец молчал. Внутри у него все оборвалось. Он знал, что рано или поздно это может случится. Что кто-то посторонний когда-нибудь увидит смартфон, раскроет тайну. Но попаданец надеялся, что это произойдет не так. Не в объятиях с женщиной, не в ту секунду, когда, казалось, можно было на минуту забыть, что он не отсюда…

– Клава, – пробормотал он, вставая со снега и отряхиваясь. – В то, что я сейчас скажу… Ты просто не поверишь.

Рекс, до этого бегающий в стороне, вдруг подошел и внимательно смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого.

– Попробуй, удиви меня еще больше, – она встала напротив, продолжая держать смартфон в руке. – Я видела много мертвых. Я прибинтовывала кишки под пулями к распоротым животам. Я держала за руки умирающих, которые звали маму. Мне раненые много всякого рассказывали. Я, может, и не слишком образованная, но и не дура. Так что говори.

Ловец выдохнул. Звезды светили над головой. Холодные и чужие…

– Я не из этого времени, – сказал он просто.

Клавдия не дрогнула. Не засмеялась. Не заплакала. Только смотрела, и в этом взгляде было столько силы, что Ловец понял: она ждала чего-то подобного. Не такого, конечно, но – явно необычного.

– И откуда же ты? – спросила она.

– Из будущего. Из двадцать первого века. – Он кивнул на смартфон. – Эта штука – телефон без провода. Там, откуда я, такие есть у всех. С их помощью люди общаются на любом расстоянии, разговаривают, посылают сообщения, читают книги, смотрят кино. И хранят память.

– Память? – Клавдия снова посмотрела на экран, где застыла улыбка красивой девушки.

– Это Лена, – сказал Ловец, и голос его дрогнул. – Моя бывшая… В той жизни. Пойми, она осталась там навсегда.

Клавдия молчала долго. Пальцы ее погладили холодный корпус смартфона, словно она пыталась почувствовать ту, другую женщину, которая осталась там – в далеком будущем.

– Ты любил ее, – сказала она не вопросом, а утверждением.

– Любил, – честно ответил Ловец. – И потерял до того, как попал сюда. Она предала меня…

– Поэтому ты такой, – тихо сказала Клавдия. – Поэтому воюешь, как одержимый. Поэтому не боишься пуль. Боишься другого. Что снова полюбишь – и снова потеряешь.

– Да, – кивнул он. – Только учти, что вся эта информация про мое попадание сюда строго секретная.

– Само собой, – она протянула ему смартфон обратно. Ловец взял, и на секунду их пальцы соприкоснулись. Девушка уже смотрела на Ловца не как следователь. По-своему, по-женски, но она все поняла.

– Чодо был прав, – вдруг сказала Клавдия, и в голосе ее послышалась странная усмешка.

– В чем? – Ловец удивленно поднял бровь.

– Он тебя шаманом назвал сегодня, когда я его перевязывала, – она снова посмотрела на Ловцу с улыбкой. – Говорит: «Ловец – не просто воин. Он воин-шаман. Видит то, чего не видим мы, знает, где враг. Знает, как обмануть смерть. Такие рождаются раз в сто лет. Их духи ведут».

Ловец усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

– А ты? – спросил он. – Ты в это веришь?

– Я верю своим глазам, – Клавдия кивнула на смартфон. – И я верю человеку, который вытащил из котла целую армию, а сам не спит ночами, потому что ему жалко каждого погибшего. – Она вдруг подалась вперед, коснулась его щеки ладонью – теплой, несмотря на мороз. – Мне плевать, откуда ты, Коля. Из будущего, из прошлого, с Луны или с Марса, – не важно. Важно, что ты здесь. Сейчас. Со мной.

– Клава я не знаю, что будет с нами завтра в рейде. У меня в смартфоне нет такой информации… – проговорил попаданец.

– Ничего не говори, – она закрыла ему рот пальцами. – Не надо обещать. Война не терпит обещаний. Просто… – она убрала руку, и в глазах ее блеснули слезы, которые она не стыдилась больше прятать, – просто не умирай, ладно? Очень тебя прошу. Как женщина. Не как санитарка. Как женщина, которая… – она запнулась, но взяла себя в руки, закончив фразу, – которая решила, что ты ее мужчина. И мне наплевать, что там, в твоем будущем, была какая-то Лена. Ее больше нет. А я – есть. И я не отступлю.

Она снова поцеловала его – коротко и крепко. Потом повалила в снег, уже со смехом, по-хозяйски. Потом, когда они вдоволь повалялись в снегу вдвоем, она встала, отряхнула снег, протянула руку.

– Вставай, майор. А то еще простынешь, и лечить тебя мне придется. А у меня, между прочим, почти ничего из лекарств нету. Выдали в большом количестве только йод, вату и бинты.

Ловец поднялся, сунул смартфон теперь уже в свою командирскую сумку, выключив его. Рекс, который все это время бродил где-то рядом, охраняя хозяина, пока тот валялся в снегу с женщиной, вдруг подошел к Клавдии, ткнулся носом в ее ладонь и тихонько лизнул.

– Смотри, – усмехнулась она, погладив Рекса, – пес одобряет наши отношения. А он, между прочим, в людях разбирается лучше любого особиста.

– Это точно, – Ловец тоже погладил Рекса по голове. – Между прочим, пес сразу понял, что ты своя.

Довольная Клавдия взяла Ловца под руку, и они медленно пошли к бараку – вдвоем в наступившей уже звездной ночи. А Рекс семенил позади.

– Коля, – сказала Клавдия, когда барак уже показался из-за елок. – А что там, в том твоем будущем… война закончилась?

– Закончилась, – ответил он. – Мы победили.

– И долго до победы? – поинтересовалась девушка.

Ловец помолчал. Потом сказал правду:

– Там война длилась еще три года. Три года битв и потерь.

Клавдия вздохнула, прижалась плечом к его плечу, проговорила:

– Ничего, Коля. Переживем. Мы крепкие. А теперь – пошли по койкам. Я – в свой медпункт к девчонкам. Ты – к своим бойцам. А завтра вместе пойдем в рейд.

Они снова остановились, поцеловались на прощание и пошли каждый себе. А Рекс, первым добежав до крыльца, обернулся, взглянул на хозяина. В собачьем сознании пульсировало что-то свое, инстинктивное: «Все правильно, вожак. Теперь стая еще крепче».

«Да, дружище, – мысленно ответил Ловец, потрепав пса по загривку. – Я на это надеюсь».

Глава 14

Утро встретило Ловца не только морозом и ярким солнцем, но и непривычной суетой у крыльца штабного барака. Еще издали он увидел Угрюмова. Майор госбезопасности стоял на крыльце, покуривая папироску. Он смотрел, как подъезжает черная легковая машина. Когда автомобиль остановился, из него выбрался незнакомый человек средних лет в новеньком белом командирском полушубке, в валенках и в шапке-ушанке с красной звездой. Невысокий и плотный, с новенькими петлицами в две шпалы и со звездами, нашитыми на рукавах. Батальонный комиссар. При нем – вещмешок, сумка-планшет и видавший виды чемодан, перетянутый ремнями.

– Здравия желаю, Петр Николаевич, – Ловец подошел, козырнул. – Что за гость?

Угрюмов усмехнулся, проговорил тихо:

– А это, Николай, нам политотдел фронта подарочек прислал. Знакомься.

Незнакомец, заметив на крыльце двух майоров, вытянулся, попытался щелкнуть каблуками по-старорежимному, но у валенок каблуков не имелось, а с выправкой у него явно было не ахти. И это сразу выдавало в нем не кадрового военного, а партийного работника, недавно надевшего форму.

– Батальонный комиссар Моисей Абрамович Липшиц, – представился прибывший зычным, чуть хрипловатым голосом. – Направлен в ваше распоряжение для организации партийно-политической работы среди личного состава особого отряда «Ночной глаз».

Ловец молчал. Рекс, прибежавший к штабу следом за хозяином и державшийся рядом с ним, вдруг поднял голову и навострил уши. Шерсть на загривке чуть приподнялась. Пес сделал шаг назад – не зарычал, но и приветливости не проявил. Только посмотрел на Ловца, посылая хозяину свою простую собачью мысль: «Это чужой. Не из нашей стаи».

– Николай Епифанов, командир отряда, – Ловец протянул руку. Рукопожатие Лившица показалось сухим и торопливым. Комиссар словно боялся, что майор передумает и не примет его.

– А мы, признаться, не ждали, – заметил Угрюмов, тоже пожимая руку прибывшему.

– Это я уже понял, – Липшиц окинул взглядом бойцов, которые строились на плацу. Потом продолжил говорить, повысив тон:

– Но, товарищ майор государственной безопасности, это же непорядок! Большая диверсионная группа уходит за линию фронта – и без политработника! А как же воспитательная работа? Как же агитация? Как же партийный контроль? Потому, как только в нашем политотделе при штабе фронта узнали, так сразу и откомандировали меня к вам на подмогу.

Ловец подал голос:

– Товарищ батальонный комиссар, вы в курсе, куда мы идем? За линию фронта. В немецкий тыл. В промороженный лес, где снега по пояс. Там не до политинформаций. Там бы живыми остаться.

– Тем более, – Липшиц не смутился. – Именно в тяжелых условиях роль партийного слова возрастает. Бойцы должны знать, за что они воюют, за какую замечательную партию и за какого мудрого вождя кровь проливают. А без политработника – сами знаете, всякое бывает. И паника, и мародерство, и… – он запнулся, бросил взгляд на Рекса, отступившего за спину Ловца, – и прочие эксцессы.

Внимательные глаза пса следили за комиссаром с неодобрением. Ловец перевел взгляд на Угрюмова. Тот едва заметно пожал плечами, словно бы говоря: «Что поделать, раз сверху навязали, придется как-то уживаться».

– Хорошо, – сказал Ловец. – Раз политотдел фронта прислал – значит, нужен нам комиссар. Наверху виднее. Только сразу предупреждаю: у нас не санаторий. Каждый боец при деле. Лишних ртов не кормим. На лыжах придется идти долго, до полного изнеможения. Без лыж и вовсе идти не сможете. В снег провалитесь. А нести вас никто не будет. Бойцы и без того нагружены оружием и припасами для рейда в тыл врага.

Липшиц обиженно поджал губы.

– Я не лишний рот, товарищ майор. Я – комиссар с комиссарским опытом гражданской войны. Имею партийный стаж с двадцатого года. И, между прочим, стрелять неплохо умею. Да и ходить на лыжах – тоже. Я еще в Империалистическую в роте пластунов воевал. Там нас всему учили.

– Посмотрим, – коротко бросил Ловец и зашагал к плацу, где Смирнов уже построил бойцов. – Рекс, ко мне.

Пес, еще раз окинув комиссара подозрительным взглядом, трусцой побежал за хозяином.

* * *

Внутри барака с самого утра уже кипела жизнь. Закончив утреннюю пробежку вместе с бойцами и отправив их на завтрак, Ловец решил навестить Клаву. В медпункте, расположенном в противоположном конце длинной постройки, Клавдия, как заправский командир, отдавала распоряжения двум молоденьким девушкам в новеньких шинелях, перешитых на женские фигуры. Одна – круглолицая, румяная, с толстой русой косой. Вторая – чернявая, остроглазая, с тонкими, нервными пальцами, которые теребили край санитарной сумки.

– Это Маша, – Клавдия кивнула на круглолицую. – Из-под Рязани. В госпитале работала, раненых выхаживала. На лыжах – с детства.

– Я на лыжах – как рыба в воде, – звонко отрапортовала Маша, и глаза ее засияли.

– А это Валя, – Клавдия перевела взгляд на чернявую. – Из Москвы. Медицинское училище как окончила, так сразу добровольцем ушла в ополчение, получила назначение в санбат. Была на передовой. Умеет делать перевязки под огнем. И на лыжах ходить тоже умеет. Я сама проверяла.

Валя молча кивнула. Взгляд у нее был серьезный, чуть испуганный, но решительный. Такие не плачут, когда трудно. Такие молчат и делают то, что надо.

– Получается, у тебя две санитарки на весь отряд? – спросил Ловец, подходя ближе.

– Пока – две, – Клавдия посмотрела на него твердо. – Мне бы еще одну, но Угрюмов сказал – больше нету у него в кадровом резерве лыжниц. И так, говорит, весь лучший медперсонал уже здесь.

– А ты сама? – Ловец задержал взгляд на ее лице – на опухших от поцелуев губах, которых вчера днем еще не было.

– А я – старшая, – Клавдия усмехнулась, хитро глядя на командира и облизывая губы языком. – Буду и раненых перевязывать, и вас, товарищ майор, от глупостей удерживать.

Маша хихикнула. Валя отвернулась, делая вид, что проверяет содержимое сумки. Ловец хотел ответить шуткой, но тут к медпункту подошел Баягиров. Таежный охотник выглядел лучше, чем вчера. Лицо еще бледное, под глазами круги, но двигался он гораздо увереннее, почти не хромал. Рекс, завидев эвенка, подбежал, ткнулся носом в его ладонь – не просто приветствуя, а как-то по-особенному, доверительно.

– Чодо, – Ловец кивнул ему. – Как самочувствие?

– Хорошо, – Баягиров говорил, как всегда, коротко. – Нога не болит.

Он перевел взгляд на Клавдию, и вдруг лицо его изменилось. На нем читалось уважение, даже благоговение. Эвенк подошел к ней с улыбкой.

– Спасибо, – сказал он, глядя на ее руки. – Ты вылечила меня.

Клавдия не смутилась, кивнула и сказала:

– Лечила, перевязку делала вчера, но не думаю, что вылечила уже полностью. Тебе еще покой нужен. А ты, между прочим, отжиматься при раненой ноге вздумал. Я все видела!

Баягиров не слушал. Он смотрел на ее пальцы – длинные, сильные, с обкусанными ногтями, в ссадинах и трещинах от мороза, в желтоватых разводах от йода.

– У нее руки настоящей шаманки, – сказал эвенк, поворачиваясь к Ловцу. Голос его был глухим, но каким-то торжественным. – Такие руки лечат не только лекарствами. Они лечат душу!

В бараке повисла тишина. Маша и Валя переглянулись. А Клавдия покраснела – впервые за то время, что Ловец ее знал. Покраснела и вдруг рассердилась:

– Ты, Чодо, языком не мели попусту! Какая я тебе шаманка? Я комсомолка и медсестра. И руки у меня самые обычные. Рабочие руки, как у всех нормальных медсестер.

– Нет, – таежник покачал головой. – Не обычные. Я видел разных шаманов в тайге. Самые лучшие из них не лечат травами. Они лечат теплом. У тебя – такое тепло. Я чувствовал, когда ты перевязывала меня. Боль уходила не от бинтов. От твоих рук.

Клавдия открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Ловец смотрел на нее, и в голове его звучали слова, которые он сам слышал от Чодо еще там, у деревни Иваники: «Такие, как ты, воины-шаманы, рождаются раз в сто лет». Тогда попаданец подумал, что эвенк говорит так о нем, потому что чувствует, что он попал в 42-й год из будущего. Но теперь понял – Чодо ощущает нечто, что скрыто от других, видит и в Клавдии то, чего она сама в себе не замечает. Какие-то особые способности к лечению. А в нем самом таежник, возможно, чует особенность понимать собаку…

– Ладно, – сказал Ловец, нарушая тишину. – С шаманами разберемся потом. А сейчас – у нас пополнение. Прикомандировали к нам товарища…

Он повернулся к двери, где на пороге уже переминался с ноги на ногу Липшиц, подтянувшись следом за командиром отряда.

– Знакомьтесь. Батальонный комиссар Липшиц, Моисей Абрамович. Направлен к нам политотделом для партийно-политической работы.

Комиссар шагнул вперед, окинул взглядом собравшихся. Увидел девушек-санитарок – и поморщился. Увидел Чодо Баягирова – и насторожился. Увидел Рекса, который присел у ног Ловца, – и нервно кашлянул.

– Товарищи бойцы, – начал он хорошо поставленным голосом. – Я прибыл к вам, чтобы возглавить политотдел. И я хотел бы поинтересоваться воспитательной работой среди медперсонала…

– Потом, товарищ комиссар, – перебил Ловец. – Сейчас у бойца Чодо Баягирова плановая перевязка. Пойдемте со мной.

Липшиц запнулся, но смолчал. Только губы поджал – обиженно, но терпеливо. Что за человек? Ловцу пока было не ясно. Если и правда он бывший пластун, то тогда сможет справиться в походе хотя бы со своими собственными проблемами. А если соврал, если неумеха кабинетный, то весь отряд подвести может. Но Ловец решил, что скоро все прояснится само собой, когда они перейдут линию фронта. Рекс коротко рыкнул – тихо, почти неслышно, но Ловец услышал. Пес явно не любил комиссара. И это было дурным знаком.

На построении после завтрака перед выходом на полигон, когда бойцы замерли в две шеренги, а морозный воздух звенел от команды Смирнова: «Смирно!», Липшиц попытался было взять слово.

– Товарищи! Позвольте мне, как представителю политотдела фронта, сказать несколько слов о международном положении…

– Давайте потом, – оборвал его Ловец. – У нас, товарищ комиссар, здесь не митинги. У нас – серьезная подготовка к боевому выходу. А вашу политинформацию будем слушать на отдыхе.

Бойцы замерли. Панасюк едва слышно хмыкнул. Липшиц побагровел, но смолчал. Только лыжные палки перехватил поудобнее и отошел в сторону, в конец строя, где его никто не замечал, потому что роста он был небольшого.

Ловец прошелся вдоль шеренги. Смирнов – спокоен, собран. Панасюк – серьезный, плечи широкие расправлены, лицо суровое. Рядом с ним такие же могучие парни его пулеметного взвода. Ветров – рация всегда с ним, даже на отдыхе, антенна торчит вверх из-за спины, как усик огромного насекомого. Ковалев – уже на лыжах, разведчики и снайперы замерли за его спиной, готовые к любому приказу. Чодо стоял вместе с разведчиками. В его глазах читалось спокойствие таежного охотника, который вышел на тропу войны.

Клавдия, Маша, Валя – в задней шеренге, рядом с саперами, приданными отряду. Девушки придерживали санитарные сумки. Но у каждой имелся и пистолет «ТТ». А на их лицах читалось то же, что и у всех остальных бойцов: решимость бить врагов. Потому что иначе нельзя на войне. Или ты убьешь немца. Или немец убьет тебя.

– Товарищи бойцы! – голос Ловца разнесся над строем. – Сегодня ночью мы снова идем в тыл к немцам. Задание – найти и помочь нашим десантникам, которые пробиваются к своим. Задание – сложное. Опасное. Не все вернутся.

Он помолчал. Потом продолжил:

– Я не могу обещать легкой прогулки. Будет трудно и опасно. Скажу только: вы – лучшие! Вы умеете то, чего не умеют другие. Мы пройдем там, где остальные застрянут. И мы сделаем то, что должны. Ради победы. Ради тех, кто ждет нас дома. Ради тех, кто уже никогда не вернется.

– За Родину! – рявкнул Панасюк.

– За Сталина! – подхватили десантники.

Ловец не стал повторять лозунгов. Он просто поднял руку и скомандовал:

– Приготовиться к маршу на полигон! Одеть лыжную экипировку. Через пятнадцать минут выходим. Там довооружимся. Потом оттуда вечером нас отвезут на точку. Ничего здесь в бараке не оставлять! Проверить все еще раз!

Бойцы зашевелились. Кто-то проверял лыжи, кто-то понадежнее укладывал вещмешок, кто-то сгонял на кухню, надеясь разжиться дополнительным продовольствием на дорогу.

Клавдия подошла к Ловцу, чуть улыбнулась, поправила ему воротник шинели – машинально, по-хозяйски, словно они уже были муж и жена, а не командир и подчиненная.

– Этот комиссар… – тихо сказала она, кивнув в сторону Липшица, который стоял у крыльца, разглядывая что-то в своем блокноте, – он выглядит староватым для такого похода. Ты ему доверяешь?

– Еще нет, – честно ответил Ловец. – И Рекс пока его не принял за своего.

– И я беспокоюсь, что он может замедлить всех нас в походе. Непонятно, насколько он умеет на лыжах ходить, – Клавдия вздохнула.

– Посмотрим. Сейчас на полигоне тренировку проведем. И станет ясно, – Ловец накрыл ее ладонь своей. – Может, человек окажется дельный. А может, и нет. Скоро он проявит себя.

Рекс вдруг поднял голову и посмотрел на Липшица. Он не рычал. Не скалился. Только смотрел – долго, и слишком пристально, как смотрят на того, кому не доверяют.

* * *

На другой стороне плаца Чодо Баягиров, надевая лыжи, переговаривался с Ковалевым, который до войны тоже был самым настоящим охотником и служил лесником. И Чодо видел в нем своего собрата.

– Шаманку я почувствовал в ней, – Баягиров говорил уверенно. – У нее руки – огонь. Такое пламя идет изнутри. От сердца. И такой огонь не тухнет. Даже в снегу.

– Ты это про Клавдию всерьез? – спросил Ковалев, косясь на эвенка. – А Ловец? Он что, по-твоему, тоже шаман?

Эвенк задумался. Потом покачал головой.

– Ловец – другой. Он – воин-шаман, которого духи послали. А она – целительница. Они – пара. Таких духовные люди тайги называют… – он запнулся, подбирая слова на русском, – «два огня». Один сжигает врагов. Другой – лечит своих. Вместе – сила.

Ковалев усмехнулся, похлопал эвенка по плечу, проговорил:

– Ладно, Чодо. Ты уж лучше немцев бей, а не шаманов среди своих ищи. А Клавдия – она просто толковая медсестра. Хорошая. Смелая. И руки у нее – да, золотые, но без всякой твоей шаманской магии.

Баягиров не стал спорить. Только посмотрел на свои пальцы, мозолистые, с обломанными ногтями, и тихо сказал:

– Ты просто не видел того, что видел я.

* * *

Пока шли последние приготовления, Липшиц, надев лыжи на валенки, оттолкнувшись палками, подкатил к Ловцу.

– Товарищ майор, – сказал он, стараясь говорить спокойно, но в голосе все еще проскальзывали обиженные нотки. – Я понимаю, вы человек занятой. Но все же – когда вы познакомите меня с личным составом официально? Необходимо провести собрание, определиться с партактивом, выбрать парторга и комсорга.

Ловец посмотрел на него долгим взглядом.

– Товарищ комиссар, – сказал он. – За линией фронта у нас будут другие заботы. У нас будет одна цель – выжить и выполнить задание. Так что агитировать и налаживать политработу будете на привалах. Если останутся время и силы.