Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Смартфон мне сильно помог, – вдруг произнес Угрюмов глухим голосом, не глядя на Ловца. – Твой аппарат из будущего. Я его изучил. И вовремя. Предатели не успели сдать немцам окончательный маршрут выхода 33-й армии…

Ловец замер с ковшом на банной полке. Он знал, что этот момент, когда Угрюмов снова заговорит об его «приблудах», попавших в 1942-й год вместе с ним из будущего, рано или поздно наступит. Знал, но не был готов к этому разговору именно сейчас.

– Я читал, – продолжал Угрюмов, все так же глядя на камни. – Читал все сведения. Историю. Справочники. Статьи. Заметки. Архивы. Все, что ты успел туда набить. И знаешь, я вполне неплохо освоился с этим устройством. Очень полезная штуковина оказалась…

Он поднял глаза на Ловца, и тот увидел в них настороженность, когда Угрюмов вдруг переменил тему:

– Ты думал, Судоплатов ничего не заметит? Думал, они с Эйтингоном поверят в мои байки про твою особую подготовку и финскую кампанию под другими документами? – Угрюмов усмехнулся, но усмешка вышла жесткой. – Я, может, и поверил бы, если бы не увидел своими глазами, как ты воюешь. А я ведь сразу заметил несоответствие еще там, у деревни Иваники… И кто тебя дернул назваться парашютистом? Сказал бы лучше, что из НКВД, что ли? Правдоподобнее выглядело бы твое появление у нас…

Ловец поднялся, сел на полок напротив. Он молчал. Говорить было нечего. Все слова для оправдания, которые он мог бы придумать, рассыпались в прах перед этим спокойным, уверенным заявлением. Действительно, назваться парашютистом, когда за спиной нет никакого парашюта, да и самолет не пролетал, было очень глупым решением.

– Не бойся меня, – внезапно сказал Угрюмов, и в его голосе вдруг проступило что-то почти отеческое. – Я не собираюсь тебя им сдавать. Если бы хотел, ты бы уже давно оказался в подвале Лубянки. Я ведь не просто так мчался сюда, сломя голову, наплевав на Судоплатова с его Эйтингоном. Я мчался, потому что понял кое-что важное.

Глава 6

Угрюмов привстал, снова взял ковш с водой, плеснул на камни. Пар опять заполнил все вокруг. И на секунду фигура особиста скрылась в белесой пелене.

– Я все уже знаю из твоего смартфона, – раздался его голос из парного тумана. – Знаю про Победу и про судьбу Гитлера. Знаю про атомную бомбу и про Холодную войну. Знаю про смерть Сталина, про Хрущева с его кукурузой, про расстрел Берии, которого арестует Жуков. Про судьбы Абакумова, Судоплатова и прочих людей из нашей системы… Про застой, про то, как мы будем десятилетиями гнить в собственном болоте. Про горбачевскую перестройку и про развал страны… А тот драматический исторический момент, до которого ты дожил перед тем, как попал сюда, – это уже лишь следствие событий двадцатого века.

Пар рассеялся. Но Угрюмов продолжал говорить:

– Теперь на меня давит страшное знание, что моя страна, которой я служил всю жизнь, хоть в виде прежней царской империи, хоть в виде империи красной, просуществует всего ничего. Что внуки мои будут жить в совсем другой стране, которая сильно уменьшится. Причем, так решат они сами. Ведь этот путь они выберут вместе с Ельциным… И они станут торговать всем, поставив на первое место деньги и наживу. И они проклянут все то, что было дорого мне, как патриоту имперского пути развития России. Хоть белой, хоть красной, но Империи! Потомки пролюбят былую мощь… И я не могу больше спать спокойно, зная об этом. Надеюсь, ты понимаешь?

Ловец пробормотал:

– Ну, раз вы уже все прочитали, Петр Николаевич, так мне и добавить нечего. Я тоже за Империю, как вы могли догадаться из моих заметок в смартфоне, когда я пытался подражать военкорам. Но я ничего так и не опубликовал, а только сам для себя записывал кое-какие мысли, когда имелись свободные минуты в перерывах между боями…

Угрюмов кивнул и продолжил, словно бы и не слушая попаданца:

– Трудно жить, когда заранее знаешь, что потомки станут проклинать то, что было тебе свято…

Голос Угрюмова дрогнул, но он взял себя в руки, переместился, устроившись напротив Ловца, и теперь они сидели друг против друга.

– Но я узнал и другое, – продолжил особист, и голос его окреп. – Я узнал, что все могло быть иначе. Что в сорок первом, если бы не тупость и самоуверенность, мы могли не допустить немцев до Москвы… Впрочем, это мы уже не исправим. Но, если прямо сейчас начать воевать умнее, то существует возможность взять Берлин раньше и не отдавать половину Европы под оккупацию американцам. Чтобы не оставить свою Победу половинчатой. Чтобы после войны можно было не душить людей колхозами и госзаймами, а дать им дышать свободнее. А еще я прочитал в твоем смартфоне много интересного про НЭП, про то, как он работал, пока его не придушили. И я понял, что надо не разрушать до основанья, как в песне поется, а строить новое, опираясь на уже имеющееся.

Он подался вперед, и Ловец почувствовал, что настроен Угрюмов очень решительно, когда он заговорил с жаром:

– Я разработал план, Николай. Не просто план – серьезный проект. Проект спасения страны. Я знаю, когда умрет Сталин. До марта пятьдесят третьего у нас есть одиннадцать лет, чтобы подготовиться. И я не намерен ждать, пока власть подхватят разные хрущевы и берии. Я не собираюсь сидеть, сложа руки и наблюдать, как они начнут разваливать все остатки нашей имперской мощи. Все то, что создавалось поколениями и за что наш народ проливал пот и кровь. Я видел в твоем смартфоне, что вы там, в двадцать первом веке, все пролюбили. Что вы утратили все принципы, что наша страна превратилась в бензоколонку олигархов, что вы продаете все, до чего можете дотянуться, за евро и доллары, что вы даже не помните, кто вы такие. Я не допущу этого. Я не дам развалить Великую Россию!

Ловец проговорил удивленно, и голос его прозвучал хрипло:

– Вы хотите устроить переворот?

– Переворот – громкое слово, – Угрюмов откинулся назад, взяв в руки березовый веник. – Я хочу взять власть в свои руки. К моменту смерти Сталина, когда элита будет растеряна и дезориентирована, я уже подготовлю свою собственную контрсистему. Мы с тобой войдем в кабинеты вместе с нашими лучшими бойцами, глубоко законспирированными до сигнала общего сбора, и скажем: «Товарищи, мы здесь, чтобы улучшить жизнь страны и усилить ее мощь, а не превратить в немощь Державу, чтобы через несколько десятилетий она распалась». И у нас будет, чем подкрепить свои слова. – Он сильно хлестнул себя веником, и на коже выступили красные полосы. – Хрущев – болтун, интриган, который предаст Сталина, погубит сельское хозяйство, сделает партийную верхушку неподсудной, подарит Крым украинцам и будет стремиться догонять и перегонять Америку вместо того, чтобы сосредоточиться, хотя бы, на нормальном развитии сельского хозяйства в Российском Нечерноземье, а не на освоении целинных земель в Казахстане и повсеместном разведении кукурузы. Его надо убрать. Берия – тиран и диктатор в системе, который построит свою империю внутри страны, загнав талантливейших конструкторов и ученых в «шарашки». Его расстреляют свои же, но после того, как он натворит дел. Его тоже надо вовремя убрать. Но не прямо сейчас. В плане атомного проекта он будет полезен. И это тоже нужно использовать, подхлестнув создание этой самой атомной бомбы. У тебя в смартфоне я нашел соответствующие статьи, в которых сказано, как достижение результата можно ускорить. Там есть все схемы… А Молотов, Маленков, Каганович, Ворошилов и многие другие – это лишь исполнители, они не станут бороться, если им предложить «сохранить лицо», как говорят на Востоке, и уйти на покой с почетом.

Он замолчал, хлестнул себя веником еще раз, потом заговорил снова:

– А потом мы объявим новые правила. НЭП второй половины двадцатого века, но без ошибок и перегибов. Мелкое предпринимательство – разрешить. Пусть люди торгуют, шьют, чинят, пекут хлеб, развивают услуги. Пусть открывают мастерские, парикмахерские, столовые. Пусть колхозники превращаются в фермеров. А вот гиганты индустрии – заводы, шахты, карьеры, электростанции, железные дороги – останутся государственными, как и недра. Никаких олигархов. Никаких чокнутых миллиардеров, которые будут скупать футбольные клубы и яхты, выводить деньги за границу, пока собственный народ нищает. Богатые – да, появятся. Но богатство должно быть ограничено верхней планкой налога и работать на страну. Мы установим жесткий прогрессивный налог: с больших доходов – больше в казну. Из этих денег – помощь бедным. А еще обяжем наших новых «народных буржуев» строить рядом со своими предприятиями школы, детские сады, больницы, дороги. А государство станет бесплатно учить нужных специалистов и выдавать им бесплатное жилье рядом с местом работы, куда специалиста распределят. Будем перераспределять налоги так, чтобы не было нищих. Вот тогда и выстроится у нас настоящее социальное государство, где все настроено на интересы народа. Державу станем развивать изнутри. И никаких республик внутри страны. Только области. Учредим Красную Империю, да и утрем сразу нос всяким англосаксам, которые и без того нас уже так называют. Представляешь их ужас, когда Красная Империя появится на самом деле от Владивостока до Лиссабона и Ла-Манша?

Угрюмов говорил запальчиво, и Ловец видел, как в его глазах разгорается огонь. Это был не просто амбициозный замысел – это была вера в перемены к лучшему. Та самая вера, которая двигала революционерами, которая поднимала людей на бой в Гражданскую, которая двигала энтузиастами Первых пятилеток. Но теперь эта вера была подкреплена информацией из будущего и анализом событий. Знанием того, что не сработало в первый раз, и пониманием того, как можно сделать более правильно.

– Вы не боитесь? – спросил Ловец. – Это же не просто заговор. Это смена системы. Крушение всех заветов Ленина… Если кто-то узнает…

– К черту все заветы! Они уже устарели. Даже сейчас, в реалиях этой вот войны с Германией, уже жизнь вносит коррективы… Нельзя цепляться за старые догмы, надо идти в ногу со временем, а лучше опережать его. Теперь это возможно, благодаря всей этой информации из будущего, которой напихано в твой смартфон на целую библиотеку… А узнать не узнают, – отрезал Угрюмов. – Сейчас я единственный из людей нынешней эпохи, кто знает будущее. Ты принес это знание мне. Но ты, конечно, будешь молчать и дальше. Не потому, что я прикажу, а потому, что ты понимаешь: сокрытие правды о том, как ты попал сюда – это твой единственный шанс не только выжить, но и преуспеть в этом времени. Преуспеть вместе со мной. Отныне мы, считай, связаны одним общим делом. Нашим тайным планом создания новой Социальной Империи.

– Социальная Империя? – переспросил Ловец. – Разве такое возможно? Ленин, кажется, считал, что империализм – это высшая форма капитализма. А тут, вроде бы, строят коммунизм…

– Важно не название, а смысл, – отрезал Угрюмов. – Коммунизм в понимании всеобщих коммун, общей собственности и общих женщин умер вместе с Ильичом. А Сталин начал строить Красную Империю. Но так, как понимал сам. Да и ни времени, ни полноты власти ему не хватило, как выясняется из этих твоих файлов в смартфоне… Про перегибы даже и не говорю… Но, без них трудно обойтись, когда приходится проводить индустриализацию в кратчайшие сроки. Я же предлагаю кардинальные перемены, которые позволят исправить ошибки. Или ты предпочитаешь, чтобы через сорок лет твои внуки, которых ты еще наживешь здесь, стояли в очередях за колбасой, а по телевизору скакали клоуны, которые продадут страну за джинсы? Потому я первым делом возвращу НЭП. Настоящий, а не тот ублюдочный компромисс, который задушили в тридцатом. Предприниматель у меня будет – не враг, а кормилец. Пусть торгует, нанимает, производит. А с его прибыли – прогрессивный налог. Толстосумы будут платить в казну, чтобы любой одинокий старик и калека из рабочей окраины получил свой угол, еду и минимальный достаток. Не подачку, а законную малую долю за разрешение от народа на предпринимательскую деятельность. Вот и сложится в народе отношение к предпринимателям, как к кормильцам, а не как к жадным мерзавцам. Ведь чем лучше дела будут у предпринимателя, тем больше стариков и сирот он накормит! Я не обещаю рай за один день. Мы просто наладим систему, которая станет забирать излишки у богатых и успешных, чтобы бедные и убогие не сдохли в грязи. Потому и предлагаю назвать эту новую общественную формацию Социальной Империей.

Он резко поднялся, взял шайку и вылил на камни остатки воды. Пар взметнулся до самого потолка, и на секунду Ловцу показалось, что он слышит голоса – миллионы голосов жертв этой войны, которые кричат, плачут, молят о помощи и о пощаде. Но, это просто вода шипела на камнях.

– Теперь ты понимаешь, почему я рвался к тебе, – сказал Угрюмов, когда пар рассеялся. – Почему я не могу отдать тебя Судоплатову, почему я буду драться за тебя с Жуковым, со Сталиным, с кем угодно? Потому что ты – мой ключ от моста в будущее! Ты знаешь, куда пришли и какие ошибки совершили. Ты будешь моим советником и моим главным тайным агентом, моим исполнителем на переднем крае. Я же беру на себя твое прикрытие, всю тайную войну в кабинетах, все интриги, политику и грязную возню «под коврами». И да, я возьму на себя роль лидера грядущего переворота во власти.

Он положил шайку на место, продолжая говорить:

– Мы выиграем эту войну, Николай. Выиграем быстрее, чем было в твоей истории. Я теперь знаю, где немцы ударят, знаю их слабые места, знаю, когда надо бить, а когда лучше отступать вместо того, чтобы лезть в бесполезные лобовые атаки. Мы постараемся взять Берлин не в сорок пятом, а раньше. Мы не отдадим Европу под оккупацию американцам, чтобы они потом угрожали нам же с нашего континента своими ракетами. Мы вышвырнем их из всей Евразии. Мы станем первой державой мира. Как только Сталин умрет, я приведу эту страну к процветанию. Не к коммунизму, нет. К здравому смыслу и справедливости.

Попаданец уже понял, что Угрюмов, пожалуй, немного спятил, прочитав все то, что имелось внутри смартфона. Впрочем, немудрено сойти с ума от всего того, что будет со страной… Во всяком случае, особист точно впал в нездоровый бонапартизм, смешанный с ура-патриотическим радикализмом. Похоже, он возомнил себя чуть ли не Спасителем… Но Ловец все-таки поинтересовался:

– А Сталин, пока он жив, какое место занимает в ваших планах, Петр Николаевич?

Угрюмов сверкнул глазами, но ответил:

– Он пока очень нужен мне. Он держит ситуацию. А я еще совсем не готов взять власть… Мне еще только предстоит создать свою собственную систему и внедрить ее во все органы управления, чтобы иметь возможность перехватить рычаги власти. На это есть 11 лет. А пока Сталин – это главная фигура, которая тянет на себе ответственность всех важнейших решений. Сталина боятся и уважают. И нет сейчас никого, кто лучше него справится с подобной ролью. Другое дело, когда он станет немощен и умрет. Тогда и необходимо сразу же перехватить власть. Но и мы к тому моменту уже будем готовы, наши люди проникнут изнутри повсюду…

Ловец молчал. В голове его смешались мысли, даты, лица. Он вспомнил жизнь большинства знакомых и родственников в двадцать первом веке – суетливую, пустую, полную бессмысленной гонки за деньгами и статусом. Вспомнил, как и сам не смотрел по телевизору новости, потому что злился на всех вокруг, чувствуя, что что-то не так, но не мог понять, что именно. А теперь перед ним сидел человек, который считал, что уже знает все, начитавшись в смартфоне разных книжек и статей на исторические темы.

– А я? – спросил он наконец. – Что будет со мной?

Угрюмов посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Ты будешь рядом. Но не на виду – в тени. Ты станешь моим порученцем на переднем крае. Моим агентом и диверсантом. А еще ты будешь тем, кто скажет мне, если я сверну не туда. Тем, кто тоже знает, как все случилось в будущем, и потому не даст повторить ошибок. Ты станешь моей совестью, Николай. Если хочешь – назови это так.

Он взял веник и протянул его Ловцу.

– А сейчас я позову банщика. Надо как следует попариться. Завтра предстоит новый тяжелый день. Мне надо будет убедить своего начальника Абакумова, что ты нужен здесь для диверсий на переднем крае, а не в глубоком тылу у немцев. Надо будет выстроить схему так, чтобы и Судоплатов не обиделся, и план наш не рухнул. А потом продолжим воевать. Воевать по-новому. Я – в кабинетах. А ты – в поле. И я четко понял: только вместе, дополняя друг друга, мы сможем изменить историю.

Попаданец взял веник. Странное спокойствие опустилось на него – спокойствие человека, который наконец-то прояснил для себя непростую ситуацию, понял, зачем он здесь. Может быть, ему действительно дали шанс все исправить? Судьба? Господь? Инопланетяне? Не важно. Главное, что шанс для исправления истории появился.

Угрюмов глянул на него и вдруг спросил:

– Ты веришь мне, Николай? Веришь, что у нас получится?

Ловец помолчал, потом проговорил:

– Я верю. Потому что если не мы, то кто, кроме нас? Если не сейчас, то когда?

Угрюмов кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение:

– Правильный ответ. Я рад, что ты согласен следовать за мной к нашему успеху.

– Будет жарко, но я согласен, – кивнул Ловец, глядя на раскаленные камни и думая о том, что альтернативы у него, пожалуй, и нету. Попробуй он начать свою игру, как Угрюмов прикажет ликвидировать. А так все выглядело вполне пристойно: начальник и подчиненный, который выполняет приказы начальника. Даже если начальник немного сошел с ума от обилия информации, вывалившейся на него из смартфона…

– Это хорошо, – усмехнулся Угрюмов. – Со мной не пропадешь.

Тут пришел банщик, и они парились еще долго, до тех пор, пока не вышли из парной красные, как раки, но с ощущением легкости, словно сбросив с себя тяжесть последних недель. А Рекс все это время тихо просидел в предбаннике, накормленный банщиком трофейными немецкими сосисками.

Глава 7

Утро следующего дня встретило Ловца непривычной тишиной. После недель, проведенных под грохот канонады и треск пулеметных очередей, эта тишина казалась неестественной, почти враждебной. Он проснулся на жесткой койке в отведенной ему комнате отдыха при штабе Угрюмова, и первым движением было потянуться за оружием. Но, оружие он сдал еще вчера перед баней. Впрочем, пока никаких опасностей не наблюдалось. Рекс, накормленный и дремавший у двери, поднял голову, вильнул хвостом и снова положил морду на лапы, посылая мысли, что все спокойно.

За окном морозное солнце пробивалось сквозь заиндевевшие стекла, отбрасывая на дощатый пол причудливые узоры. Где-то достаточно далеко, за два десятка километров отсюда, по-прежнему продолжалась война, но здесь, в Можайске, наступило временное затишье. Ловец поднялся, разминая затекшие мышцы, и подошел к окну. На плацу перед штабом суетились связисты, тянули провода. Чуть дальше проскочили по дороге несколько полуторок с красноармейцами, направляясь, наверное, к линии фронта. Жизнь продолжалась. И утреннее мартовское солнце, встающее на ясном небе, создавало бодрое настроение.

В дверь осторожно постучали.

– Войдите, – сказал Ловец, и умный Рекс отошел в сторону от дверного проема, который он охранял ночью, пока хозяин спал. Значит, явился кто-то свой.

Дверь открылась, и вошел Орлов, помощник Угрюмова. Лицо его озарилось улыбкой при виде Ловца, с которым они вместе воевали на той самой высоте возле деревни Иваники, но держался он подтянуто, по-военному.

– Товарищ майор, – обратился он к Ловцу, и в голосе его прозвучало уважение, которого раньше не было, – вас просят прибыть к товарищу Угрюмову. Срочно.

– Что случилось? – Ловец уже натягивал чистую гимнастерку, выданную после бани, на ходу привыкая к своему новому званию, которое начальники пока еще не успели оформить, как полагается, но уже, похоже, озвучили своим подчиненным.

– Приехали из Москвы… – Орлов замялся, – у нас гости. Из четвертого управления.

Ловец почувствовал, как внутри что-то сжалось. Похоже, Эйтингон приехал за ним. Или другой кто из судоплатовских? Впрочем, попаданец и не рассчитывал, что вчерашний демарш Угрюмова останется незамеченным.

– Идем, – коротко бросил он, торопливо потрепав Рекса по холке.

* * *

В кабинете Угрюмова было накурено до синевы. А сам он стоял у карты, развернутой на столе, но смотрел не на нее, а на двух человек, расположившихся не возле стола, а чуть поодаль, на видавшем виды кожаном диване. Один из них был вчерашний знакомец – Эйтингон, второй – среднего роста, лет тридцати пяти, показался знакомым по фотографиям, но Ловец с ним никогда не встречался. В каждой петлице по два ромба: Ловец сразу опознал в нем старшего майора госбезопасности.

– А вот и наш герой, – сказал незнакомец, когда Ловец переступил порог. Голос у гостя из Москвы был негромкий, но какой-то удивительно весомый, словно каждое слово обладало физической тяжестью. – Капитан Епифанов? Или уже майор? Поздравляю с повышением.

– Товарищ старший майор, – Ловец вытянулся, уже понимая, кто перед ним. Угрюмов едва заметно кивнул, словно подтверждая догадку.

– Павел Анатольевич Судоплатов, – представился незнакомец. – Присаживайтесь, товарищ Епифанов. Разговор у нас серьезный.

Рекс, вошедший следом, настороженно покосился на чужаков, но все-таки вошел и улегся у ног хозяина, не зарычав, но и не расслабляясь. Судоплатов с интересом посмотрел на пса.

– Это тот самый ваш «десантный пес», о котором мне докладывали? – спросил он.

– Так точно, – ответил Ловец. – Рекс. Служебная немецкая овчарка.

– Хороший пес. Такие на дороге не валяются, – Судоплатов перевел взгляд на Угрюмова. – Петр Николаевич, вы вчера, кажется, проявили поспешность, забрав своего подчиненного с места дислокации, не дождавшись нашего связного. Это может быть истолковано неоднозначно.

Угрюмов, к удивлению Ловца, не смутился и не стал оправдываться. Он спокойно достал папиросу, прикурил, выпустил клуб дыма и только потом ответил:

– Павел Анатольевич, мои люди после недель в немецком тылу нуждались в немедленном отдыхе и санобработке. Николай Епифанов двое суток не спал, ведя бой и организуя выход армии. Я принял решение, исходя из состояния личного состава. Если бы я оставил его ждать связного в Износках, к утру он мог просто свалиться с ног от истощения. А больной командир – это потеря боеспособности всего отряда. Да и все его бойцы, как я уже сказал, тоже находились не в лучшем состоянии. Потому я действовал, как ответственный командир, встретив их лично и доставив сюда под мою ответственность. В конце концов, Павел Анатольевич, они пока мои подчиненные, а не ваши.

Судоплатов слушал, не перебивая, и на губах его заиграла едва заметная усмешка. Он повернулся к Эйтингону.

– Наум, ты слышишь? Начальник особого отдела Западного фронта заботится о своих людях. Это похвально.

– Да, я забочусь о людях, Павел Анатольевич, – без тени смущения продолжал Угрюмов. – И я забочусь о том, чтобы кадры, прошедшие такую серьезную проверку, не сгорали на корню от перегрузок. Их надо беречь.

– Согласен, – неожиданно мягко сказал Судоплатов. – Именно поэтому я здесь. Чтобы договориться, как мы будем беречь майора Епифанова, чтобы использовать его способности с максимальной эффективностью.

Судоплатов встал, прошелся по кабинету, разглядывая портреты на стенах – Дзержинского, Сталина, Ленина, карту Западного фронта. Остановился перед фотографией в рамке, где Угрюмов был запечатлен вместе с группой других оперативников, среди которых был и сам Судоплатов. Потом проговорил:

– Я не собираюсь отнимать у вас вашего сотрудника, Петр Николаевич. Он прошел хорошую школу под вашим началом. Но нам нужны его навыки на более широком фронте. Не в кабинетах – в полях. В лесах под Вязьмой и Ржевом. На просторах рельсовой войны.

– Я и не предлагаю держать его в кабинетах, – возразил Угрюмов. – Мои планы по активизации диверсионной работы в ближних тылах противника на Западном фронте как раз предполагают использование таких специалистов, как майор Епифанов. Он может пересекать линию фронта с нашей стороны там, где это необходимо. Например, где готовится наш удар. Он может проникать со своими диверсантами в тыл к немцам с баз прикрытия, получая необходимое снабжение от нас в течение нескольких часов, а не дней, как если бы он ушел слишком глубоко в тыл с партизанами. И товарищ Жуков собирается задействовать его группу именно таким образом. А для взаимодействия с партизанами у командующего фронтом уже есть майор Жабо.

Судоплатов задумался, услышав про Жукова и Жабо. Эйтингон, до сих пор молчавший, подал голос:

– А что скажет сам майор Епифанов?

Все взгляды обратились к Ловцу. Он чувствовал, что сейчас решается не только его судьба, но и будущее того самого плана, который вчера излагал ему Угрюмов в бане. План, который казался ему безумным и одновременно невероятно заманчивым.

– Товарищ старший майор, – начал он, старательно подбирая слова, – я человек военный. Куда прикажут – туда и пойду. У меня есть опыт действий и в глубоком тылу противника, и в ближней полосе его обороны. Если позволите высказать соображение…

– Говорите, – разрешил Судоплатов.

– Операции в глубоком тылу требуют времени на подготовку, на переброску, на установление связи с местными отрядами. А ситуация на Ржевско-Вяземском выступе, как мне представляется, меняется очень быстро. Немцы перебрасывают резервы, готовят новые удары. Если мы создадим мобильную группу, которая будет действовать в ближнем тылу сразу за линией фронта, мы сможем реагировать на изменения обстановки в течение часов, а не недель. Удары по коммуникациям, по штабам, по артиллерийским позициям немцев перед подготовкой прорывов наших войск позволят теснить врага с высокой оперативностью. К тому же, имея надежное прикрытие и возможность быстрой смены позиций, мы сможем быстро заходить на неожиданных для неприятеля участках к нему в тыл. И также быстро выходить обратно на нашу сторону после проведения диверсий, заранее определяя пути отхода.

Он замолчал, видя, как изменилось лицо Судоплатова. Тот посмотрел на него с интересом, смешанным с уважением, потом спросил:

– И вы полагаете, что сможете организовать работу такой мобильной группы?

– У меня уже есть костяк, – кивнул Ловец. – Люди, с которыми я прошел от Поречной до Лушихино: Смирнов, Панасюк, Ковалев, Ветров. Эти сотрудники уже проверены в деле. Как и десантники, которые прибились к нашей сводной диверсионной роте. Конечно, мы понесли потери, но, если добавить к нам еще два-три десятка подготовленных бойцов, обеспечить надежную связь, оперативную медпомощь и прикрытие с воздуха, то моя группа сможет действовать автономно до двух недель, нанося удары по тылам противника в полосе до пятидесяти километров от линии фронта.

Судоплатов переглянулся с Эйтингоном. Тот едва заметно кивнул.

– А как же план создания объединенного штаба диверсионных сил в тылу? – спросил Судоплатов, испытующе глядя на Ловца. – Вы отказываетесь?

Ловец ответил:

– Нет, товарищ старший майор. Я предлагаю совместить. Моя группа может стать связующим звеном с быстрым реагированием на переднем крае и координацией действий более крупных сил в глубине. Я уже знаком с майором Жабо, знаю, как организована связь с партизанами. Мы можем наладить систему, при которой информация от разведчиков из глубокого тыла будет поступать ко мне, а я буду наносить удары по целям, которые нельзя поразить авиацией или артиллерией. И наоборот – мои данные о передвижениях немцев в прифронтовой полосе помогут партизанам выбирать момент для ударов по коммуникациям в те моменты, когда наш фронт будет наступать.

Судоплатов слушал, и на лице его постепенно проступало удовлетворение. Наконец он повернулся к Угрюмову и сказал:

– А ведь толковый кадр у вас, Петр Николаевич! Вы не зря за Епифанова держитесь.

– Я же говорил, – Угрюмов позволил себе легкую улыбку, но глаза оставались напряженными.

– Предложение принимается, – решился Судоплатов. – Майор Епифанов отныне возглавляет диверсионно-разведывательную рейдовую мобильную группу при особом отделе штаба Западного фронта. Формально он остается в подчинении майора Угрюмова. Но, – он поднял палец, – взаимодействие и согласование операций с нами обязательно. Четвертое управление обеспечивает связь с партизанскими отрядами, координацию ударов, снабжение группы через нашу авиацию. Раз в неделю – отчеты. Раз в месяц – личный доклад мне или Эйтингону.

– Принимаю, – кивнул Угрюмов, понимая, что это лучший компромисс, на который можно было рассчитывать в этих обстоятельствах.

– Тогда с формальностями решим, – Судоплатов достал из папки лист бумаги. – Вот приказ о присвоении внеочередного звания майора НКВД товарищу Епифанову за боевые заслуги. Подписан и наградной лист на орден Ленина. Его вручат позже, в торжественной обстановке. Но, майор, можете считать себя орденоносцем уже сейчас.

Он протянул бумагу Ловцу. Попаданец мельком глянул на подписи – Сталина, Жукова, еще кого-то из высоких чинов, вспоминая, что же следовало отвечать в подобных случаях.

– Служу Советскому Союзу, – произнес он наконец, чувствуя странную торжественность момента.

Судоплатов подошел к нему, положил руку на плечо, заглянул в глаза.

– Служите, майор. Служите так же хорошо, как служили до сих пор. И помните: за вами стоит не только ваша группа. За вами – все те, кто остался в немецком тылу и ждет помощи. Жабо, Белов, партизаны, окруженцы. Им нужно знать, что их не бросили. Вы будете для них связью с Большой землей. Живой связью. Вы сможете пробираться к ним и уходить обратно. Я в вас верю.

* * *

После ухода судоплатовских в кабинете воцарилась тишина. Угрюмов стоял у окна, глядя на заснеженную улицу, и молча курил. Ловец ждал, усевшись на диван. Рекс устроился у его ног, время от времени поглядывая на хозяина.

– Неплохо мы их обставили, – наконец произнес Угрюмов, не оборачиваясь. – И волки сыты, и овцы целы. Как я и хотел.

– Вы думаете, они поверили в то, что мы будем плясать под их дудку? – спросил Ловец. – Судоплатов – не дурак.

– Поверили? – Угрюмов усмехнулся. – Конечно, нет. Но они получили то, что хотели – доступ к твоей деятельности. А я тоже получил то, что хотел – ты остаешься под моим формальным командованием. Сейчас для нас, для нашего плана, – это главное.

Он повернулся, и Ловец увидел в его глазах ту самую решимость, которая так поразила его в бане накануне.

– Теперь к делу, майор. Отдых закончился. У нас есть информация, которую нужно отработать немедленно, – Угрюмов подошел к карте, разложенной на столе, сдвинул в сторону оставленные Судоплатовым бумаги. – Немцы после прорыва 33-й армии не успокоились. Вальтер Модель лихорадочно перебрасывает резервы. 19-я танковая дивизия, которую они стягивали к Темкино, сейчас разворачивается там. Наши разведчики докладывают о сосредоточении крупных сил для удара по левому флангу Западного фронта. Цель – срезать тот самый коридор, через который мы вывели Ефремова, и выйти в тылы наших армий под Юхновом. Этот план противника необходимо сорвать.