Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Ничего необычного, – отрезал Ковалев. – Просто собака хорошо обученная. Команды понимает. Взрывчатку чует. И командир у нас грамотный, знает, как с псом обращаться правильно.

– Хватит языками чесать, – Ковалев наконец поднял голову, и взгляд его прошелся по подчиненным. – Спать давайте. Через пару часов солнце сядет и начнем погрузку. Потом всю ночь нам на лыжах идти мимо немцев. Кто хотя бы час не поспит – на марше с ног свалится. А тащить я вас не буду.

Разведчики замолчали, но не успокоились. Чернявый завернулся в шинель, отвернувшись к стенке. Рыжий натянул шапку-ушанку на глаза. Но все равно не засыпали – просто лежали, думая о своем.

Глава 17

После разговора с Угрюмовым Ловец вышел из штабного здания на мороз. Время тянулось медленно, как смола, но он знал: спать нужно. Обязательно. Даже всего полчаса поспать. За линией фронта в предстоящую ночь сна точно не будет – только короткие минуты забытья между марш-бросками сквозь заснеженный лес.

Он вернулся в казарму. Внутри было темно, пахло нагретым деревом, махоркой и свежей кожей новенькой амуниции. Печка-буржуйка дышала жаром. Недалеко от ее чугунного бока, свернувшись калачиком, дремал Рекс. Пес приоткрыл один глаз, узнал хозяина, вильнул хвостом – и снова закрыл, давая понять, что все спокойно.

Ловец скинул новенький белый полушубок из овчины, выданный интендантом в дорогу вместо форменной шинели, присел на нары, прислонился спиной к бревенчатой стене. Закрыл глаза. Мысли не отпускали его. План операции «Комета» представлялся попаданцу амбициозным и слишком рискованным. Угрюмов сказал, что Жуков снял резервы с укрепрайонов вокруг Москвы, да еще и снова бросал в окопы уставших недавних окруженцев генерала Ефремова.

Значит, командующий Западным фронтом опять пытался действовать в своей любимой манере, прямолинейно давя врагов количеством личного состава, а не военной хитростью. Неужели в очередной раз бросят дивизии красноармейцев на укрепленные позиции и пулеметы немцев, надеясь на авось? И только маленькая стрелка на карте, – его отряд, сто десять человек, одна рота особого назначения, – должна была пройти сквозь мерзлые леса, где не пройдут армии лобовыми атаками.

«Всего сто десять советских диверсантов против немецких дивизий, – подумал Ловец. – Но шансы есть, если действовать с умом». Мысли его путались. Усталость брала свое. Он провалился в забытье – не сон, а какое-то дремотное оцепенение, заставляя себя спать усилием воли.

* * *

В это время в тамбуре на лавке у входа в казарму одиноко сидел Липшиц. Он не спал. Он что-то записывал в небольшой блокнот в коричневой клеенчатой обложке заточенным простым карандашом. Рядом лежала раскрытая полевая сумка, из которой торчали листы с машинописным текстом. Инструкции. Копии приказов. Сводки. Бумажная жизнь человека, привыкшего отчитываться.

Липшиц писал быстро, но без особой аккуратности. Буквы прыгали, карандаш он то нажимал слишком сильно, то скользил грифелем по бумаге почти незаметно, пропуская буквы. Но комиссар не замечал этого – он был далеко отсюда своими мыслями. Там, где на груди у сына, повешенного немцами, висела табличка с двумя словами: «Комиссар» и «Еврей».

Он не обратил внимания, как вошел Угрюмов. Поднял глаза лишь тогда, когда особист остановился на пороге, потом присел рядом на лавку. Закурил. Помолчал. Выпустил клуб дыма в потолок тамбура.

– Что пишете на дорожку, Моисей Абрамович? – спросил наконец Угрюмов. Голос его звучал почти дружелюбно – но только почти. – Письмецо родным?

– Докладную, – Липшиц не поднял головы. Карандаш продолжал скрипеть по бумаге. – О состоянии личного состава. О настроениях. О недостатках, обнаруженных перед боевым выходом в отряде.

– О недостатках, значит, – Угрюмов выпустил еще один клуб дыма. – И какие же недостатки вы выявили, товарищ батальонный комиссар?

Липшиц наконец поднял глаза и посмотрел прямо на особиста. Взгляд у пожилого комиссара был усталый – тот особенный, фронтовой, когда человек уже видел смерть вблизи и знает, что она не страшнее некоторых живых. Но смотрел он цепко, как следователь, привыкший докапываться до самой сути.

– А вы как думаете, товарищ майор государственной безопасности? – спросил он хрипло. – Отряд готовится к выходу в тыл противника, а политработника воспринимают, как обузу. Собраний не проводится. Митингов – тоже. Командир – опытный, грамотный, но слишком недоверчивый к представителям политотдела. И овчарка его трофейная – совсем не по уставу в диверсионном отряде присутствует. Демаскировать может. Лаять начнет в самый неподходящий момент, – и вся операция к чертям.

Угрюмов усмехнулся.

– Рекс – умная собака, служебная, хорошо вышколенная, – сказал он. – Пес мины выявляет, взрывчатку чует. Лучше любого миноискателя работать может. И лает, между прочим, только по команде. Или, когда чует явную опасность. Так что не переживайте, товарищ комиссар. Рекс нас не подведет. А еще он чувствует, кто свой, кто чужой.

– На что вы намекаете? – Липшиц нервно крутанул в пальцах карандаш – тот выскользнул, упал на пол, и комиссар наклонился, подняв его. – Это я, значит, чужой?

– Я не намекаю. Я говорю про собаку, – Угрюмов затушил папиросу о подошву сапога, бросил окурок в жестяную банку у двери. – Но вы продолжайте, товарищ комиссар. Расскажите мне о себе. Зачем пришли в этот отряд? А я послушаю.

Липшиц выпрямил спину, и в голосе его зазвучала жесткая командирская нотка, которую он, казалось, прятал до времени.

– Товарищ майор, я в партии с двадцатого года. В гражданскую – комиссаром эскадрона был. В конном строю ходил с самим Буденным. Под Ростовом – в атаку, под Царицыном – в разведку. У меня – три ранения. Одно – тяжелое, пуля попала в грудь. – Он машинально коснулся левого бока, где под гимнастеркой прятался старый шрам. – Но я выжил. Потом много лет служил в контрольных органах. Перед самой войной – в Центральном аппарате Народного комиссариата государственного контроля СССР у товарища Льва Захаровича Мехлиса. На политической работе в войсках я с июля прошлого года.

– Знаю, – кивнул Угрюмов. – Проверял.

– И что же вы выяснили? – Липшиц недобро глянул на особиста. В его взгляде читалось: «Ну, давай, удиви меня».

Угрюмов помолчал секунду. Потом сказал – спокойно, будто про погоду:

– Что вы – порученец Эйтингона.

Липшиц замер.

Рука его, державшая карандаш над блокнотом, дрогнула. Карандаш описал короткую кривую, оставив на бумаге бессмысленную закорючку.

– Это интересно, – сказал комиссар, и голос его вдруг сел, стал тише, осторожнее. – Откуда же у вас такая информация?

– У меня свои источники, – Угрюмов не стал уточнять. Достал новую папиросу, прикурил от спички, щелкнувшей громко по коробку в тишине тамбура. – Не дергайтесь, товарищ комиссар. Я вам не враг. Я просто хочу, чтобы вы знали: я в курсе. И майор Епифанов – тоже. Так что игры в «тайного соглядатая» оставьте здесь.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании собеседника.

– За линией фронта не до интриг, – продолжил Угрюмов. – Там выживать нужно, да еще и трудное боевое задание выполнять. Вольетесь в отряд, станете работать честно – будете живы. Попробуете интриговать – пеняйте на себя. Пули, знаете ли, за линией фронта прилетают с разных сторон. И не всегда от немцев. Так что не советую вам писать лишние докладные. Поберегите бумагу.

Он поднялся, развернулся и ушел в темноту короткого коридора, ведущего к выходу. Сапоги застучали по дощатому полу, – раз-два-три-четыре, – и стихли, когда входная дверь скрипнула. Липшиц снова остался один. Он долго сидел неподвижно. Потом закрыл блокнот, сунул его в сумку-планшет. Карандаш положил сверху – аккуратно, ровно, как на столе в кабинете.

– Вот как так, – пробормотал он тихо себе под нос. – Еще не вышли, а меня уже раскрыли.

Он потер лицо ладонями. Потом достал из своего вещмешка термос и налил в кружку чай, – остывший и горьковатый. Отхлебнул. Поморщился, но продолжил пить.

За единственным окошком тамбура постепенно наступал вечер, и в мутном стекле отражалась его собственная фигура – сутулая, в шинели с красными звездами, нашитыми на рукавах.

«Ицик, – подумал он. – Сынок. Я им покажу! Я им всем покажу. Мне терять нечего».

* * *

Ловец поспал не больше двадцати минут. Но, когда открыл глаза, – в казарме уже все-таки стемнело. Яркий дневной свет солнечного мартовского дня снаружи сменили закатные сумерки. Печка по-прежнему дышала жаром, да кто-то громко храпел в одном из углов, а в противоположном – кто-то сопел носом, подвывая на высоких нотах. Рекс лежал недалеко от печки, положив морду на лапы. Вроде бы спал, дышал ровно.

Ловец сел на нарах. Голова была тяжелой, но не от недосыпа, скорее, от мыслей. Слишком много информации пришлось переварить за последние часы. Слишком много имен, карт, планов, паролей. Слишком много ответственности. Он тихо встал, стараясь не разбудить бойцов. Накинул полушубок, шагнул к выходу. Рекс тут же проснулся, поднялся следом, ступая бесшумно, как тень.

В тамбуре все еще сидел Липшиц. Теперь он ничего не писал. Просто сидел, обхватив кружку с остывшим чаем обеими руками, и смотрел в одну точку – на стену, где висело пожелтевшее расписание занятий на полигоне, составленное еще до войны. Услышав шаги, комиссар резко обернулся. Чай едва не выплеснулся через край кружки.

– Товарищ майор, – сказал он, ставя кружку на лавку. – Может, присядете? Поговорим.

Ловец помедлил секунду. Потом опустился на лавку рядом.

Рекс устроился у его ног, опять улегся, положив голову на лапы. Пес покосился на комиссара – шерсть на загривке чуть приподнялась, но рыка не было. Настороженность – да. Но не враждебность.

– Значит, вы уже знаете, – сказал Липшиц, глядя Ловцу прямо в глаза. – Что я иду с вами в рейд не только по приказу начальника политотдела фронта.

– Знаю, – кивнул Ловец. – Вас послало 4-е управление. Лично Наум Эйтингон.

– И что вы думаете по этому поводу? – Липшиц не отвел взгляда. – Наверное, считаете, что я пожилой интриган, ни на что не годный, кроме сомнительной должности соглядатая. Что буду писать доносы, сидеть в штабе и мешать вам воевать.

Он усмехнулся – горько, с каким-то надрывом, потом добавил:

– А вот и нет. Я иду с вашим отрядом, потому что хочу мстить. Своими руками, своими пулями. Я не соврал, что служил пластуном.

Ловец молчал, решая, что лучше на это сказать. Липшиц допил свой остывший чай и поморщился. Потом поставил кружку, сложил руки на животе.

– У меня сын погиб, – сказал он, и голос его дрогнул. – Ицик. Исаак Моисеевич Липшиц. Тоже политработник, как и я. В сорок первом его часть попала в окружение. Долго не было вестей. А потом через партизан пришли сведения. Очень страшные.

Он замолчал. Сжал пальцы в кулаки. Потом рассказал подробности:

– Немцы зверски пытали моего мальчика. Вырезали у него на лбу и на щеках красные звезды. Выкололи глаза. А потом повесили на площади с табличкой на шее. «Так будет с каждым комиссаром и евреем», – так они написали. Чтобы все видели. Чтобы все боялись.

Липшиц отвернулся к окну. В стекле отражалось его лицо – немолодое, изможденное, с большим носом и глубокими морщинами у глаз.

– Я не знал, что он попал в плен. Думал, погиб в бою. А оказалось гораздо страшнее… – Он снова провел ладонью по лицу, словно стирая страшное видение смерти сына, которое ему нарисовали скупые строчки партизанских донесений. – Теперь понимаете, почему я здесь? Почему напросился в ваш отряд? Не для доносов. Для мести. Чтобы убивать немцев. Много. Жестоко. Чтобы каждый мой точный выстрел был за Ицика.

Ловец молчал долго. В тамбуре было тихо – только печка гудела за стеной, да внутри казармы по-прежнему храпели десантники.

– Я понимаю, – сказал наконец Ловец. – Потерять сына очень тяжело. И если вы хотите мстить – я не буду мешать. Только запомните, товарищ комиссар, – он наклонился вперед, и в его голосе зазвучала сталь, – в тылу врага мы – одна стая, один оркестр, где каждый знает свою роль. Я – вожак и дирижер. Мои приказы не обсуждаются. Если я скажу отойти – отходите. Если скажу лежать – лежите. И я не позволю, чтобы личная месть поставила под угрозу весь отряд. Вы меня поняли?

Липшиц кивнул.

– Понял, – сказал он. – Я пластун Империалистической. Я умею подчиняться в бою. И я не струшу. Это я могу обещать.

Он встал, взял кружку. На пороге обернулся.

– Спасибо, товарищ Епифанов. За то, что выслушали. Я не привык рассказывать о сыне. Но вам – почему-то смог.

Он вышел на улицу – быстро, словно боялся, что если задержится, то не сможет сдержать слезы. Дверь хлопнула, впустив клуб морозного пара. Рекс проводил комиссара долгим взглядом, потом посмотрел на Ловца. «Он несчастный», – пришла мысль от собаки. – «Он готов умереть».

«Не только умереть, а и убить, – мысленно ответил псу Ловец. – Это опасный человек. Но, может быть, полезный. Если не врет, что был пластуном. Посмотрим, каков он в деле. Война покажет».

* * *

Последний час пролетел незаметно. Ловец взглянул на часы, потом прошелся по казарме, хлопая в ладоши:

– Подъем! По машинам! Выезжаем через пятнадцать минут!

Казарма ожила. Бойцы вскакивали с нар. Кто-то сразу, кто-то после секундного замешательства. Они хватали оружие, вещмешки, лыжи.

– Чтоб не как в прошлый раз! – орал Панасюк на всю казарму, перекрывая гул голосов. – Пулеметчики – ко мне! Проверить все еще раз! Ничего не забывать!

Старший сержант Ковалев, командир разведчиков, не повышал голоса. Он стоял у выхода, перехватывая глазами взгляды своих бойцов – коротко, цепко, как волк пересчитывает своих волчат.

– Без шума, – сказал он негромко. – Построение – на улице. Вещи не оставлять.

Разведчики зашевелились быстрее. Чернявый, застегивая вещмешок, шепнул рыжему:

– Слышал? Наш сегодня злой. Лучше под руку не попадаться.

– Он всегда злой, когда на задание идет, – ответил рыжий. – Злость у него на немцев.

В углу возле новеньких раций радисты Ветрова натягивали наушники под шапки-ушанки, проверяя, как сидят штекеры в гнездах.

– Эх, – пробормотал сержант государственной безопасности Ветров, – главное, братцы, чтобы связь надежно работала. А с ней – не пропадем.

– Связь – тоже оружие, – заметил один из его подчиненных.

Из медпункта, отгороженного в другом конце длинного помещения, прижимая к бокам санитарные сумки, выбежали Маша и Валя. Шинели им перед выходом заменили на полушубки, которые оказались великоваты. Но девчата подвернули рукава, подпоясались потуже. Маша, круглолицая, с косой, уложенной под шапку-ушанку, напомнила:

– Клава! А шприцы мы взяли? Все?

– Все, – Клавдия шла за ними спокойно, с достоинством. На поясе у нее висела кобура с трофейным «Вальтером», который достался ей от убитого немецкого офицера. – Я сама проверяла. Иголки, ампулы, порошки, бинты, жгуты. Все на месте.

Чодо, в отличие от остальных, не суетился. Он неторопливо вышел на воздух, нашел свои лыжи, прислоненные вертикально к стене казармы, сунул их в кузов грузовика. Потом проверил винтовку – новую удлиненную «Светку» с глушителем, поправил оптический прицел, потом повесил на плечо.

– Снег хороший, не липкий, – сказал он Ловцу, проходящему мимо, взглянув под ноги. – Ночью пойдем быстро. Туч нету. Ветра нету. Луна будет снег искрить. Далеко видеть сможем.

– Если немцы тоже нас не разглядят и не помешают, – ответил Ловец.

– Помешают – убьем, – спокойно сказал эвенк. – Мы же охотники. А они – дичь.

Он скупо улыбнулся – лишь уголками губ, как улыбаются люди, привыкшие к тайге и одиночеству.

На улице в морозных сумерках уже рычали, прогреваясь, моторы грузовиков. «ГАЗ-ААА» с накладными гусеницами на задних колесах, – специальные машины для снежной целины, – дымили выхлопными трубами, пахли дымом и нагретым железом. Бойцы в белых маскхалатах строились, перекликались, матерились тихо: кто-то забыл в последний момент варежки, кто-то – шапку, кто-то – флягу. Но разобрались быстро, устранив все последние недочеты.

Ловец прошелся вдоль строя. Рекс держался с ним рядом.

– Товарищи бойцы! – голос Ловца разнесся над поляной, перекрывая гул моторов. – Через десять минут – отправляемся. Ехать будем часа три. Потом – марш-бросок на лыжах к линии фронта. Переходим ее ночью. Постараемся просочиться к немцам в тыл без стрельбы. Без лишнего шума. Тихо, как мыши.

Он помолчал. Окинул взглядом строй – сто десять человек. И сто десять судеб под его ответственность.

– Вопросы? – спросил он.

– Никак нет! – рявкнули сто десять глоток. В унисон, будто репетировали.

– Тогда – по машинам!

Бойцы кинулись к грузовикам. Лыжи – в кузова, вещмешки – туда же, потом – сами, помогая друг другу забраться.

Клавдия забралась в машину сама. А Машу и Валю подсадили сразу несколько бойцов – наперебой, как на смотринах. Девушки только отмахивались:

– Да мы сами, сами! Не маленькие!

– Сами – это когда не на войне, – сказал Панасюк, лично помогая Маше. – А на войне – чем можем, тем и поможем, раз вы с нами идете в рейд. Как же не помочь таким красавицам?

– Старшина, вы бы жену свою вспомнили, – ответила Маша, поправляя сумку.

– Жена далеко, – Панасюк усмехнулся. – А вы – рядом. Потому и забочусь.

Отдельно грузили минометы, пулеметы, противотанковые ружья. Саперы затаскивали ящики со взрывчаткой, катушки с проводом, электродетонаторы в отдельных коробках. Потом – лыжные волокуши, не самодельные, а специально изготовленные из лыж и дюралевых трубок с ременными креплениями для грузов.

Смирнов, младший лейтенант госбезопасности, руководил погрузкой. Рядом суетился Липшиц. Комиссар пересчитывал каждую единицу, каждый ящик и каждую коробку, тщательно все выверяя и записывая.

Ловец подошел к Угрюмову. Майор госбезопасности стоял чуть поодаль, курил, глядя на суету.

– Петр Николаевич, – сказал Ловец. – Можно последний вопрос?

Угрюмов кивнул.

– Если мы не вернемся, надеюсь, вы позаботитесь о моем родственнике? О Николае Денисове…

Угрюмов перебил.

– Вернетесь, Коля, – сказал он. – Не смей не вернуться. Я приказываю. Это – приказ командира подчиненному. Ты меня понял?

– Понял, – ответил Ловец.

Угрюмов протянул руку.

– Удачи, Николай!

Ловец пожал ладонь крепко, по-мужски, глядя в глаза.

– До встречи, Петр Николаевич.

Ловец развернулся, шагнул к головному грузовику, забрался в кабину. Рекс – за ним. Пес устроился в ногах, положил голову на колени хозяину.

Угрюмов приказал начать движение. Двигатели взревели. Колонна грузовиков, взбивая снег накладными гусеницами, тронулась в темноту. Угрюмов стоял на крыльце казармы, глядя вслед уходящим машинам. Он закурил новую папиросу и машинально проверил внутренний карман – смартфон лежал на месте.

– Обязательно вернись, – сказал Угрюмов тихо, одними губами. – Ты мне нужен живым, Ловец. Один я не справлюсь с этой ношей.

Глава 18

Три часа езды в промерзших кузовах грузовиков «ГАЗ-ААА» вымотали бойцов не меньше, чем ночной марш на лыжах. Брезентовые тенты едва защищали людей лишь от встречного ветра. Но внутри кузовов было холодно и тряско. Несмотря на то, что они отдохнули перед боевым выходом, усталость все равно наваливалась: вибрация, холод, желание спать. Тела бойцов затекли от неподвижности на жестких лавках, а их мысли застыли где-то между сном и явью.

Ловец не спал. Сидел в кабине головной машины, смотрел на темную дорогу, которая вилась между сугробами в тусклом свете фар, приглушенном светомаскировочными устройствами. Скорость движения не превышала 30 километров в час, а на отдельных участках, особенно сильно заснеженных, на спусках и подъемах, была и того меньше.

Тем не менее, они постепенно приближались к месту высадки, направляясь в тот самый коридор, пробитый отрядом Ловца для выхода 33-й армии. Но теперь он выглядел иначе. Когда они уходили отсюда несколько дней назад, имелось лишь узкое «бутылочное горло» прорыва между Лушихино и Вознесенском, простреливаемое немецкими минометами с двух сторон. А сейчас прорыв расширился на несколько километров в обе стороны. Посередине шла широкая накатанная дорога, на которой и рядом с ней чернели кое-где свежие воронки от авиабомб и снарядов. Их приходилось осторожно объезжать. Немцев отбросили. 43-я армия генерала Голубева, ворвавшись в «бутылочное горло» с востока, расширила коридор в глубину до деревни Лядное, оттеснив противника на юг и на север почти на десять километров.

– Хорошо поработали бойцы 43-й армии, – сказал Ловцу шофер, пожилой сержант с седыми усиками и усталыми покрасневшими глазами. – Пока вы отдыхали, они тут немцев молотили.

– Мы не отдыхали, – поправил Ловец. – Мы готовились к боевому выходу.

Он не стал уточнять, что это именно его отряд и создал весь этот прорыв.

А шофер продолжал:

– Дело понятное, товарищ майор. Я к тому, что дорога теперь чистая. До самого Лядного – ни одного фрица.

Ловец кивнул, но думал о другом. Он знал, что расширение коридора далось недешево. И знал, кто воспользовался этим достижением. Но большим сюрпризом стало для него то, что в точке выгрузки, обозначенной на карте «Новый КП», несмотря на поздний вечер, его встретил сам генерал-лейтенант Константин Дмитриевич Голубев.

* * *

Новый КП командующего 43-й армией теперь расположился не в двадцати пяти километрах от переднего края, как раньше, а в самом коридоре прорыва. Вдали у горизонтов к северу и к югу грохотала канонада. Там вставали зарева от горящего леса и немецких осветительных ракет. Но тут, посередине, все было спокойно. Укрепленный командный пункт был обнесен колючей проволокой в два ряда. Вокруг густо стояли зенитки под маскировочными сетками и виднелись танки, охраняющие штаб. Внутри, посреди расчищенного от снега пятачка, возвышался новенький рубленый двухэтажный домик, похожий на теремок, и несколько других совсем новых бревенчатых построек.

Капитан, командир комендантской роты, показал, где припарковать грузовики. Ловец дал команду. И началась выгрузка. Пока бойцы выгружали имущество из кузовов, Ловец куда-то ушел с комендантом, комиссар Липшиц потащился следом, а остальные командиры отряда, наблюдая за выгрузкой, разговаривали в сторонке.

– Ничего себе, – присвистнул Григорий Панасюк. – А в Можайске наш штаб – какой-то старый неказистый барак.

– Так там особисты и диверсанты, – усмехнулся Владимир Смирнов. – А здесь – командующий армией. Ему положено.

– Положено, – пробормотал лейтенант Семен Горчаков, командир саперов, который тоже подошел. – Коровник иметь при штабе ему тоже положено? И еще свинарник?

Он кивнул в сторону, где за сараем виднелись деревянные загоны. В одном – мычали коровы, в другом – блеяли овцы, в третьем – хрюкали свиньи. А куры бегали по заснеженному двору свободно, как на образцовом хуторе.

Смирнов помрачнел, проговорил:

– У каждого свои слабости. Я слышал, что Голубев – неплохой генерал. В гражданскую – герой, три ордена Красного Знамени имеет. Под Москвой отличился. Но… есть у него одна черта, про которую мне тоже говорили. Любит себя побаловать.

Лейтенант саперов кивнул и развил свою мысль.

– Вот-вот. И я о том же. Слышал еще, что член военного совета армии Шабалов, друг генерала, – тоже большой любитель побаловаться. У них всегда на КП даже коптильня своя есть. Колбасы, окорока, рыба копченая – все своего изготовления. А я потому знаю, что наши особые саперные батальоны этот «теремок» строили. А могли бы в это время мосты наводить. Или минные поля ставить, – сказал Горчаков.

– Ты прав, – Смирнов понизил голос. – Угрюмов об этом знает. И Жуков – тоже. Голубеву уже втык сделали. За Ефремова. За то, что не поддержал прорыв 33-й армии вовремя. Наверняка, припомнили и все дурные привычки с этим «баловством». Теперь Голубев из кожи вон лезет, чтобы реабилитироваться в глазах начальства. Вот и коридор расширил. И свой КП на опасное место перенес. И даже вперед продвинулся, деревню Лядное взял. Доверие к себе восстановить хочет.

– Потому он нас и решил принять у себя? Чтобы показать: работает, мол, старается? – спросил Горчаков.

– Думаю, поэтому тоже. Но не только. У него здесь, – Смирнов кивнул на «теремок», – целое хозяйство. Все сюда перевез. Значит, решил обосноваться надолго. А ему нужны глаза и уши за линией фронта. Чтобы вовремя знать, где немцы ударят. Иначе его хозяйство – хоп! – и нету. Так что не удивлюсь, что теперь перед нашим Ловцом станет заискивать.

Панасюк усмехнулся и проговорил:

– Значит, мы не диверсанты, а страховка его личного комфорта?

Смирнов сказал:

– Мы – инструменты. А хорошим инструментом пользуются все, кто дотянуться может. И Голубев – тоже решил попользоваться. Ты, Гриша, просто делай свое дело. А о генеральских коровах и свиньях забудь. Не нами заведено, не нами и кончится.

– Да как же забыть, когда жрать хочется? – Панасюк сделал обиженный вид.

* * *

В это время попаданец уже оказался внутри начальственного «теремка». На первом этаже имелось несколько комнат. Причем, освещенных электричеством, подведенным от генератора. Генерал Голубев принял Ловца в кабинете, сидя за столом, покрытым тяжелой кумачовой скатертью. На столе стояли графин с водой, хрустальные стаканы, серебряная сахарница и вазочка с сушками. Сам генерал – грузный, с седыми усами и усталыми, но цепкими глазами – сидел в солидном кожаном кресле, попивая чай из фарфоровой чашки.

– Здравствуйте, товарищ Епифанов! Меня предупредили о вашем прибытии, – сказал он. – Докладывайте, что намереваетесь делать в полосе фронта вверенной мне армии?

Ловец коротко обрисовал задачу, не вдаваясь в подробности: выход в тыл противника на помощь к десантникам Казанкина.

Голубев слушал, кивал, изредка поглядывая на карту, разложенную на столе.

– Значит, линию фронта пересечете недалеко от деревни Лядное? – спросил он.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, – ответил Ловец. – Ночью. На лыжах. Двинемся обходными путями.

– Немцев в Лядном нет, деревня свободна – это мы постарались, – Голубев отставил чашку и усмехнулся. – Моя армия расширила коридор до самых болот. Даже Сизово и Сафоново теперь под нашим контролем. Правда, неизвестно, надолго ли? Немцы подтягивают резервы.

– В штабе фронта знают, – кивнул Ловец. – Потому мы и спешим.

Голубев посмотрел на него долгим взглядом.

– Вы же, майор, – тот самый Епифанов, который Ефремова вывел?

Ловец кивнул.

– Так точно.

– Молодец, – сказал генерал, и в голосе его послышалась странная нотка – не то уважение, не то зависть. – Рад, что Ефремов выбрался. А я… – он запнулся, махнул рукой. – Ладно. Не о том речь.

Он ткнул пальцем в карту и сказал:

– Здесь, за Лядным, начинаются леса и болота. Дорог нет. Ваши бойцы готовы?

– Готовы, – ответил Ловец. – Пойдем на лыжах через лес.

– Даже комиссар на лыжах умеет, – неожиданно добавил Липшиц, последовавший за Ловцом в кабинет к генералу.

Голубев удивленно поднял бровь, только теперь обратив на него внимание. И на его лице обозначилось узнавание.

– Товарищ Липшиц? Моисей Абрамович? Рад вас видеть! Помнится, вы у Мехлиса служили.

– Он самый, – подтвердил комиссар. – И я вспомнил, что мы с вами уже встречались, Константин Дмитриевич, до войны по линии госконтроля, когда вы преподавали в академии имени Фрунзе. Речь шла о злоупотреблениях при закупках учебных пособий. Но, все тогда уладили, насколько я помню. Обошлось посадкой нескольких сотрудников учебного отдела. А сейчас я назначен в особый отряд товарища Епифанова для партийно-политической работы. И я умею не только докладные писать.

– Что ж, отдыхайте, накормите личный состав, – проговорил Голубев. – Потом я прикажу, и машины вас почти до самого Лядного довезут. Ну, а там уже пойдете на лыжах. Только давайте скоординируем сеансы связи и с моим штабом. Мне же тоже необходима оперативная информация из-за линии фронта. А сейчас добро пожаловать на ужин.

Услышав такую милость от генерала, Ловец выскочил наружу, приказав отставить разгрузку. Потом организовал ужин бойцам, которых пригласили поесть и отдохнуть в одной из новеньких отапливаемых построек при генеральском штабе. А сам Ловец и комиссар Липшиц хорошо подкрепились на дорогу за генеральским столом. Рексу тоже досталось немало еды.

* * *

Когда они поехали дальше, время уже приближалось к полуночи. Колонна грузовиков медленно тянулась по заснеженному проселку к Лядному. Русло Угры переезжали осторожно по ледяной переправе. Дальше за Федотково дорога оказалась сильно разбита. Слева и справа все чаще попадались черные пятна воронок, обгоревшие стволы сосен, подбитая техника. И небольшие бугорки в снегу там, где еще не успели убрать убитых.

– Здесь недавно бой был. Немцы прорвались с танками со стороны Анохино, – сказал шофер. – Но 43-я армия немцев вышибла. Крови, правда, много пролили. Но коридор удержали и даже расширили до реки Угры.

Ловец молчал. Он думал о том, что генерал Голубев при всем своем желании выслужиться перед начальством после строгого выговора все-таки сделал полезное дело. Горловину прорыва ему удалось неплохо расширить. Теперь их отряд мог пройти в тыл к немцам без лишних потерь.

Но цена! Он вспомнил слова донесения, с которыми его познакомил Угрюмов перед выходом отряда: 43-я армия потеряла убитыми и ранеными более трех тысяч человек. А немцы, которые атаковали коридор, отошли всего на пять километров, потеряв четыре танка и до батальона пехоты. «Каких-то пять километров за три тысячи бойцов, – невесело подумал Ловец. – И этот размен крови на километры называется тактическим успехом».

В Лядном их встретили тишиной и темнотой. Деревня была разрушена почти до основания – уцелели только печи да пара покосившихся сараев. Жители ушли или погибли. Всюду лишь снег, ветер и запах гари. Передовые позиции войск 43-й армии находились немного дальше к юго-западу, к югу и к юго-востоку. Но там не видно было активности. Иногда небо над горизонтом высвечивали немецкие осветительные ракеты, но стрельба не доносилась.

Ловец приказал колонне остановиться. Он вылез из кабины, огляделся. Рекс спрыгнул следом, потянул носом, чихнул от запаха горелого. Бойцы выгружались молча. Ни шуток, ни лишней возни. Только тяжелое дыхание, да глухое звяканье поклажи и оружия.

Панасюк проверял пулеметы. Ковалев собирал разведчиков в круг, показывая карту при свете электрического фонарика и шепотом объясняя задачу. Ветров и его связисты настраивали рации, после чего расходились по взводам. Клавдия с Машей и Валей обходили бойцов, проверяли, кто как экипирован.

– Варежки не забыли? Фляги? Сухой паек? – Клавдия была спокойна, но в голосе ее слышалась та самая командирская нотка, которая не терпела возражений.

Липшиц стоял чуть поодаль, проверяя свою винтовку. Ему сначала выдали новенький автомат, но он попросил обычную «трехлинейку», сказав, что ему эта винтовка привычнее. Комиссар, сменивший перед выходом свою длинную шинель на удобный белый полушубок, выглядел собранным, даже суровым. Утренняя неуверенность прошла. Или он просто не показывал ее. На лыжах он стоял твердо, крепления подогнал, лыжи смазал специальной мазью.