Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Вы хотите включить его в план «Рельсовая война»? – догадался Эйтингон.

– Пока нет. Сначала нужно ликвидировать Ржевский выступ. – Судоплатов вернулся к столу, развернул карту. – Нашей агентурой выявлены планы немцев. Они собираются готовить новый мощный удар на Москву с этого направления. А Ржевско-Вяземская операция, которую продвигали Жуков и Конев, провалилась. Выступ срезать не смогли, а потери понесли большие. Хорошо еще, что 33-ю армию удалось из котла вытащить. Ефремов только что вышел. Но все остальные в тылу у немцев остались. А там, в немецких тылах под Вязьмой, скопилось много разрозненных партизанских отрядов, десантных групп и прочих окруженцев. Некоторые еще с прошлого года в окружении воюют. Поэтому нам очень нужен человек, который сможет объединить их, наладить взаимодействие, создать единый центр управления. Не в штабах, а прямо там, в лесах, в тылу врага. И этот Епифанов уже имеет успешный опыт.

– Угрюмов будет настаивать на том, чтобы Епифанов оставался в его подчинении, – напомнил Эйтингон. – Он не отдаст такого ценного сотрудника просто так.

– Угрюмов получит то, что захочет. Я поговорю с Абакумовым о совместных действиях. – Судоплатов посмотрел на часы. – А пока… свяжитесь с майором Жабо. Пусть передадут: Центр ждет от него подробный отчет о состоянии партизанского движения в районе Ржевско-Вяземского выступа после выхода из окружения 33-й армии. И пусть… побережет себя. Такие люди, как он, на дороге не валяются. Епифанов тоже вроде него, того же поля ягода. Только более талантливый, что ли? И потому этого капитана нужно срочно привлечь к работе с нами.

Эйтингон кивнул, делая пометку в блокноте. Он знал, что Судоплатов не тот человек, который разбрасывается талантами определенного рода. Наоборот, он их словно бы коллекционирует, переманивая к себе. И если Епифанов попал в его поле зрения, – это надолго. Ведь ради ценных кадров Судоплатов даже добился от Берии освобождения из тюрем бывших сотрудников разведки и госбезопасности, в которых остро нуждался с началом войны.

Глава 4

Штаб Западного фронта гудел, как потревоженный улей. Оперативный отдел не спал вторые сутки. На картах, разложенных на огромных столах, стрелы движения 33-й армии наконец-то обрели реальные очертания. Соединение с частями, пробивавшими коридор, состоялось. Ефремов, вышедший к своим, сейчас находился на станции Износки. Но армия все еще выходила. А в это время Жуков уже приказал готовить новые планы ударов с разных сторон по Ржевско-Вяземскому выступу, пока немцы не успели опомниться. Командующий собирался воспользоваться ситуацией, раздергать силы противника, пока к нему не подошли резервы.

Жуков сидел в своем кабинете, рассматривая карту и обдумывая новую операцию, которая представлялась ему очень перспективной. Раз не удалось сходу взять Вязьму и срезать выступ, то можно хотя бы попробовать оторвать от выступа приличный кусок. Рядом с Жуковым на стуле расположился его заместитель, генерал-лейтенант Артемьев. Перед ними стоял Угрюмов. Он только что закончил доклад о результатах операции по выводу из котла 33-й армии, делая особый упор на роль сводного отряда капитана Епифанова.

– … Таким образом, товарищ командующий, – подвел итог Угрюмов, – благодаря своевременному изменению направления главного удара и действиям диверсионных групп по захвату ключевых опорных пунктов в тылу противника, удалось не только вывести из окружения основные силы армии, но и сохранить её боевое ядро. Потери личного состава составили около двадцати процентов, что значительно ниже первоначальных расчетов.

Жуков молчал, тяжело глядя на карту. Артемьев, воспользовавшись паузой, заметил:

– Двадцать процентов, Георгий Константинович, это успех. Учитывая, что ещё неделю назад мы готовились к худшему.

– Успех? – голос Жукова был глухим, словно он с трудом выдавливал из себя слова. – Успех – это когда мы бьем врага на его территории. А здесь мы только-только залатали дыру, которую сами же и пробили в январе. – Он резко повернулся к Угрюмову. – Этот ваш капитан… Епифанов. Где он сейчас?

– В настоящий момент его отряд отошел к станции Износки, – доложил Угрюмов.

– Хм, а ваш капитан молодец, – хмыкнул Жуков. – Мне тут сам Сталин на него наградной лист выписал. Орден Ленина и повышение в звании. Осталось только оформить. Скажите, майор, а откуда у вашего капитана такие… нетривиальные методы ведения боя? Просачивание малыми группами, снайперские засады, точечные удары, использование трофейной техники и служебных собак? Это не наш метод. Скорее, метод противника. Мне доложили, что Епифанов использует методы финнов. Вы что, его туда практиковаться посылали? Но нигде в личном деле не сказано, что он принимал участие в Зимней войне.

Угрюмов выдержал тяжелый взгляд командующего. Он был готов к этому вопросу.

– Епифанов – кадровый сотрудник НКВД, товарищ командующий. До войны прошел специальную подготовку в школе особого назначения. Кроме того, он участвовал под другими документами в финской кампании, где имел возможность лично изучить тактику противника в зимних условиях. Он же не просто так с началом войны был направлен в тыл к немцам для организации диверсионной работы. Его методы нестандартны, но, как вы сами видите, эффективны.

Жуков подошел к висящей на стене карте. Там, где еще недавно черные стрелы немецких дивизий смыкали кольцо вокруг 33-й армии, теперь появился красный коридор, пробитый на восток. Удачное развитие событий на театре военных действий, которое предложил не штаб Западного фронта, а капитан из НКВД… Эта мысль бесила Жукова. Он привык, что стратегические решения принимаются здесь, наверху, в главных штабах, а внизу их только исполняют. А тут получилось наоборот. И результат был налицо. Хороший результат в сложившейся ситуации. Это приходилось признавать. Ведь Жуков чувствовал и свою вину в той ситуации, которая совсем недавно сложилась вокруг 33-й, получившей от него приказ сходу взять Вязьму, хотя сил для этого у армии Ефремова было явно недостаточно…

– Да, генерал Ефремов в своем докладе, который мне уже передали с курьером, тоже особо отметил, что именно грамотные действия Епифанова позволили выйти из окружения без больших потерь. Он тоже просит представить этого вашего капитана к награде. К званию Героя, – проговорил наконец Жуков. – Но Сталин решил, что хватит пока ордена Ленина. Значит, выдайте ему орден Ленина и повысьте до майора. Он заслужил.

* * *

Когда наконец-то добрались до станции Износки, лыжники уже совсем обессилили. По дороге они попали под две немецкие бомбежки и стали свидетелями воздушных боев, которые вели против «лаптежников» и «мессеров» маленькие, но проворные «ишачки» с красными звездами на крыльях. И, разумеется, все были очень рады, когда их разместили в каком-то бараке неподалеку от станции. Они впервые за многие недели оказались в своем, а не в немецком тылу, аж в десяти километрах от линии фронта!

Но Ловцу было не до отдыха, его сразу же вызвали в штаб. Но сопровождающий его незнакомый лейтенант провел почему-то не в основное помещение, а в какой-то боковой подвал, где было темно, из мебели стояли лишь стол и два табурета, да зловещим багровым светом тлели угли в раскаленной печке-буржуйке. Он прислушался, не зная, что думать.

Может, встречать его прибыл Угрюмов? А, может быть, собираются арестовать? Но овчарка оставалась спокойной. Рекс улегся в углу, ближе к печке, навострив уши. Вскоре снаружи действительно послышались осторожные шаги, приглушенные голоса.

– Товарищ капитан, – раздался голос того самого провожатого лейтенанта. – К вам из штаба.

Дверь отворилась, и в подвал, стряхивая снег, стуча ногами в начищенных сапогах, чуть сутулясь, чтобы не удариться головой о низкий косяк, протиснулся незнакомый человек в добротном командирском полушубке и в папахе.

– Капитан Епифанов? – спросил посетитель, присаживаясь на табурет. – Майор государственной безопасности Эйтингон. Я от Судоплатова из четвертого управления. У нас есть к вам разговор.

Попаданец внимательно разглядывал неожиданного посетителя. Эту фамилию он уже встречал в своей прошлой жизни рядом с фамилией Судоплатова. Рекс тихонько зарычал, но хозяин посмотрел на пса и мысленно попросил его лежать тихо.

– Слушаю вас, – наконец проговорил Ловец.

Эйтингон достал из сумки-планшета карту и разложил ее на столе. Лейтенант щелкнул выключателем, включив настоящий электрический свет – желтую лампочку под низким подвальным потолком. После этого он бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь. При свете Ловец рассмотрел собеседника. Лицо его было спокойным, даже безмятежным и немного, словно бы, сонным, но глаза смотрели цепко, оценивающе, и Ловец сразу понял – этот человек себе на уме.

– Вы проделали блестящую работу, капитан, – начал Эйтингон, не повышая голоса. – Генерал Ефремов вышел с малыми потерями. В Москве вами очень довольны. Но война на этом не заканчивается. Более того, она только входит в новую тяжелую фазу. Угроза от концентрации немецких войск недалеко от Москвы не будет устранена до тех пор, пока существует вот этот выступ на карте до самого Ржева…

Он сделал паузу, показал на карте карандашом, потом продолжил говорить:

– По нашим данным немцы планируют новое наступление на Москву. И Ржевский выступ для них – ключевая точка, откуда удобно ударить. Они не уйдут оттуда добровольно. Но и вышибить их в лоб не получается. Наши потери растут. Армии Ефремова повезло, что удалось вырваться из котла. Но и цели она не достигла. Вязьма не взята, выступ не перерезан. К тому же, в Мончаловском лесу под Ржевом в немецкие тиски попала 29-я армия… 39-я западнее Ржева тоже в тяжелом положении. Так что тут ничего еще не закончено. Потому есть предложение расширить диверсии в тылу у немцев. Кавкорпус Белова все еще находится там. Да и партизанский край южнее Вязьмы расширяется. Партизаны удерживают город Дорогобуж. А майор Жабо, с которым вы знакомы, прочно удерживает станцию Угра и значительный участок железной дороги.

– И что вы предлагаете мне, товарищ майор государственной безопасности? – задавая вопрос, Ловец чувствовал, что разговор идет о чем-то большем, чем простая констатация ситуации на выступе или переформирование его отряда.

Эйтингон пододвинул карту ближе, под самую лампочку, которая отбрасывала на стол тусклый круг света. На карте была отмечена не только линия фронта, но и густая сеть партизанских баз, маршруты диверсионных групп, точки сброса грузов в глубоком тылу противника.

– Вот, – он обвел рукой обширную территорию к югу и западу от Вязьмы. – Здесь, в тылу у немцев, уже действуют десятки тысяч партизан. Есть свои аэродромы, свои заводы по ремонту оружия, свои госпитали. Это государство в государстве. Но у него нет единого командования. Генерал Белов – кавалерист, он мыслит категориями рейдов. Ефремов сейчас вышел к нам, его люди нуждаются в отдыхе. Но надо признать, что его армия, оставшись в окружении без боеприпасов и снабжения, в сущности, стала в последнее время бесполезной… А вот партизанские отряды гораздо меньше от внешнего снабжения зависят. Они изыскивают резервы на местах и преуспели в этом. Вот только, подчиняются они разным хозяевам: кто-то – Центральному штабу, кто-то – райкомам партии, кто-то действует сам по себе. Немцы этим пользуются. Они наносят удары по одному отряду, блокируют другой, уничтожают третий. А мы не можем организовать контрудар партизанскими отрядами по с другой стороны, потому что у нас нет там единого кулака. Нет умения координировать такие удары.

Ловец начал понимать, куда клонит майор, спросив прямо:

– Вы хотите создать объединенный штаб?

– Больше, – Эйтингон посмотрел ему в глаза. – Я и Судоплатов хотим создать настоящую армию в тылу врага. Армию, которая будет действовать не как партизанские отряды, а как регулярные войска. С единым командованием, единой разведкой, единой системой связи. Диверсионную армию, которая сможет не просто отбиваться от карательных экспедиций, но и наносить удары по коммуникациям, захватывать плацдармы, сковывать силы противника в тот момент, когда они нужны будут на фронте.

– И вы хотите, чтобы я… – Ловец не договорил. Мысль была слишком смелой, даже для него.

– Я хочу, чтобы вы стали начальником штаба этой армии, – спокойно сказал Эйтингон. – Вы – человек, который умеет воевать малыми силами, который понимает тактику противника, который прошел через окружение и вывел из него целую армию. Вы знаете и на практике умеете координировать действия десантников, партизан и регулярных частей. У вас есть опыт, доверие бойцов и, – он сделал паузу, – покровительство людей, которые на самом верху заинтересованы в успехе.

Ловец молчал. Рекс, почувствовав его напряжение, тихонько заскулил. Слова Эйтингона рушили все планы попаданца. Он думал, что после вывода 33-й армии его миссия в тылу врага закончена. Что он сможет вернуться к Угрюмову на Большую землю, чтобы служить рядом со своим молодым дедом, которого нашел с таким трудом. А ему предлагали снова отправиться в тыл к немцам, в этот ад из снега, летящего свинца и крови, чтобы вести за собой тысячи людей. Чтобы взять на себя ответственность, которая превышала всё, что он брал на себя когда-либо прежде.

– Я всего лишь капитан, – наконец сказал он. – Вы предлагаете мне должность, которая не подходит мне по статусу… по званию…

– Звания – дело наживное, – перебил Эйтингон. – Лично товарищ Сталин уже подписал представление о присвоении вам звания майора. А Павел Анатольевич Судоплатов позаботится, чтобы вы продвигались и дальше. Но и сейчас звания майора уже достаточно, чтобы возглавить оперативный отдел объединенного штаба нашей новой секретной диверсионной армии. Формально вы будете подчиняться лично Угрюмову и через него – Судоплатову. Но по факту вы будете отвечать только за результат. Никто не станет требовать от вас соблюдения формальностей. Мы в 4-м управлении хорошо знаем, что любой формализм плохо согласуется с диверсионной практикой.

Ловец перевел взгляд на карту. На этой карте, в этих лесах, в этих разбитых деревнях, оставалась Полина. Оставались бойцы его отряда в Поречной. Оставался Жабо, который держал Угру. Оставались тысячи людей, которые еще не вышли из окружения, которые еще ждали помощи. Он мог сказать Эйтингону «нет», сослаться на страшную усталость, на то, что должен сначала доложить Угрюмову, посоветоваться с ним, как с непосредственным начальником, и что-то делать только после его приказа. Ему никто не запретил бы, наверное, даже совсем отказаться от предложения. Но, он знал, что не сможет. Потому что, глядя на эту карту, он уже видел, как нужно действовать. Где перерезать коммуникации. Где пробить коридоры для соединения разрозненных партизанских отрядов. Как соединить силы, застрявшие во вражеском тылу, в единый кулак. И это знание жгло его изнутри. Ведь работа, за которую он взялся, выглядела недоделанной. А если ее доделать, как следует, то дальнейший ход войны может измениться очень серьезно…

– У меня есть одно условие, – сказал он, поднимая глаза на Эйтингона.

– Какое? – спросил майор.

И Ловец озвучил:

– Мой отряд остается со мной. Все, кто со мной прошел от Поречной до Лушихино. Смирнов, Ветров, Панасюк, Ковалев и моя сводная рота десантников. И моя собака. А еще нужен свой полевой медпункт, потому что первую помощь в боевых условиях нужно оказывать немедленно, иначе боец может быстро истечь кровью и умереть даже от раны, которая не представляет напрямую угрозу жизни.

Эйтингон чуть заметно улыбнулся. Он ожидал другого. Может быть, просьбы о большем количестве бойцов и боеприпасов, о новом вооружении и диверсионных средствах, о надежной связи. Но капитан попросил оставить ему только его людей и собаку. Это было очень по-человечески. И это делало Ловца еще более ценным сотрудником в глазах опытного оперативника. Ведь он знал, что даже самый лучший профессионал всегда должен иметь какие-то маленькие человеческие слабости и железную мотивацию, иначе он превращается в непредсказуемого убийцу, который легко может повернуть оружие против своих.

– Договорились, – кивнул Эйтингон. – Ваш отряд остается с вами. И ваша собака, конечно. Полевой медпункт с фельдшером и санинструкторами будет откомандирован в ваше распоряжение. Что касается остального… – он встал, складывая карту, – будем регулярно держать связь по радио и присылать с Большой земли транспортные самолеты с оружием и боеприпасами. Когда начнется работа на месте. И еще, товарищ… майор, – Эйтингон сделал весомую паузу, подчеркивая новый статус Ловца, – Судоплатов просил передать: он ждет от вас не просто боевых успехов. Он ждет, что вы измените правила игры для всех наших группировок, действующих в тылу противника. Покажите немцам, что их тыл – это не безопасная зона. Покажите, что мы можем воевать там так же умно и жестко, как воюют они.

Он протянул руку. Ловец пожал ее. Рука у Эйтингона была сухая, твердая, уверенная.

Когда майор госбезопасности вышел из подвала, Ловец еще долго сидел, глядя на раскаленную докрасна печку. Рекс подошел, положил голову ему на колено, посмотрел в глаза, и в сознании Ловца снова зазвучал его безмолвный голос:

«Ты волнуешься, вожак. Я чувствую».

«А ты бы хотел остаться здесь? – мысленно спросил Ловец. – Или снова воевать дальше?»

«Я там, где ты, – ответил пес. – Ты – моя стая. Куда ты, туда и я».

Ловец усмехнулся, погладил пса по жесткой шерсти. Выхода не было. Да он и не искал его. Судьба, забросившая его в это время, в этот ад 1942 года, давала ему шанс не просто выжить, а что-то изменить. Не ради себя. Ради других и ради будущего страны.

Он отлично понимал, что каждый правильный шаг, каждая вовремя перерезанная вражеская коммуникация, каждый сохраненный партизанский отряд могли спасти потом тысячи жизней. И он не имел права отказываться.

– Значит, будем воевать дальше, – сказал он вслух, поднимаясь с табуретки.

Рекс вскочил, готовый следовать за хозяином. На улице было темно и холодно, но внутри у Ловца разгорался новый огонь – огонь, который должен был осветить путь тем, кто оставался в промерзлых лесах, в окружении, в ожидании помощи. И теперь эта помощь зависела от него.

Глава 5

Выйдя из подвала, Ловец на мгновение зажмурился от резкого ветра, бьющего в лицо снежной крупой. Мысли роились в голове, требуя осмысления. «Диверсионная армия» – это звучало фантастически даже для него, человека, знавшего, каким окажется будущее. Насколько он помнил, удалось организовать достаточно сильное партизанское движение и «рельсовую войну», а никакой «единой диверсионной армии» не было создано. Но вдруг попаданец подумал: «Это в прошлый раз не создали, но вдруг создадут сейчас, например, вдохновившись моими успехами?»

Эйтингон исчез так же бесшумно, как и появился, растворившись в сером месиве сумерек и поземки, оставив после себя только тяжелый груз ответственности и распоряжение, переданное на словах тем самым лейтенантом из комендатуры: ждать связного с приказом и прочими документами. На западе, где проходила линия фронта и находилась горловина прорыва, до сих пор горел лес, подсвечивая багровым заревом низкие облака. Ветер порывами доносил оттуда и звуки отдаленной канонады. Мимо к самой станции продолжали двигаться колонны недавних окруженцев. А связного все не было.

Ловец уже собрался идти к своим, – к Смирнову, Ветрову, Панасюку, Ковалеву и остальным, – чтобы хоть как-то объяснить своим надежным соратникам новый поворот судьбы, как из-за угла ближайшего барака послышался шум мотора. А через минуту на плац возле штаба выскочил броневик. Машина с пулеметной башенкой, залепленная грязью и снегом, резко затормозила, едва не сбив зазевавшегося красноармейца, стоявшего в карауле. Маленькая бронированная дверца с грохотом распахнулась. И наружу, ловко перепрыгнув через подножку, выбрался Петр Николаевич Угрюмов.

Вместо привычной папахи на голове у него красовался танкистский шлем, на плечах сидел, как влитой, новенький полушубок. Но лицо было напряжено. А глаза, обычно спокойные и проницательные, сейчас метали молнии. Он быстрым шагом направился к Ловцу, не обращая внимания на поприветствовавшего его лейтенанта из комендатуры, который выбежал на крыльцо из штабной избы на шум мотора.

– Товарищ майор государственной безопасности… – начал было рапортовать Ловец, инстинктивно вытягиваясь перед начальником.

– С успешным выполнением задания, майор, – перебил его Угрюмов, улыбнувшись, но недобро сверкнув взглядом. – Я в курсе. Поздравляю с возвращением и с повышением! – Он схватил Ловца одной рукой за руку, крепко пожимая ладонь, а другой рукой – за локоть, увлекая Ловца в сторону, под защиту стены барака, где ветер не бросал в лицо колючий мелкий снег и сдувал слова в сторону, отчего их трудно было услышать постороннему. – С тобой говорил Эйтингон?

Ловец утвердительно кивнул, чувствуя, как стальные пальцы Угрюмова буквально впиваются в его руку.

– Я так и знал, – выдохнул Угрюмов с глухой злобой. – Судоплатов решил играть в свою игру. Нюх у них, как у псов охотничьих, на талантливых людей. Только вот незадача: ты – моя находка, мой человек. И планы на тебя у меня были свои.

Он отпустил локоть Ловца, но продолжал стоять вплотную, почти касаясь его своим лицом со шрамом, словно защищая от невидимой опасности.

– Знаю, что они тебе наобещали. Целая армия в тылу, штаб, свобода действий, просторы, резервы, только бей немцев, словно комаров, – голос Угрюмова сочился сарказмом. – Звания, награды. Они умеют вербовать красиво. Но за красивыми словами всегда стоит грязная работа… Они хотят использовать тебя, как таран, майор. А я хочу, чтобы ты выжил.

Ловец молчал, пораженный открытой яростью своего начальника, направленной на Судоплатова с Эйтингоном. Он привык видеть Угрюмова собранным, расчетливым, но сейчас перед ним стоял человек, который готов был бороться за него с самим Судоплатовым, словно волк, защищающий своего волчонка от чужаков. Немецкая овчарка, наблюдая за Угрюмовым, тихо заскулила, присела и прижала уши, словно бы тоже признав в нем начальство.

– Плевать мне на их планы, – продолжал Угрюмов, не обращая внимания на пса и понижая голос до шипения. – Жуков тут новые операции на картах в штабе чертит, Артемьев поддакивает ему, Судоплатов плетет интриги, а ты – один в поле воин. Ты хоть понимаешь, что вытащил из того котла не просто красноармейцев? Ты вытащил целого генерала Ефремова! А он – фигура весомая. Сам Сталин им интересуется.

Ловец продолжал молчать, пытаясь понять, чего же именно от него хочет начальник. Тем временем Угрюмов продолжал после паузы:

– И ты еще спасешь очень многих. Не только пешек, а и фигур, вроде Ефремова. Потому я не отдам тебя на растерзание этим интриганам из четвертого управления. Я так решил. Все. Точка.

– Товарищ майор госбезопасности… – начал Ловец, но Угрюмов его перебил.

– Никаких «товарищ майор»! Ты сейчас – тоже уже майор НКВД, ненамного меня ниже по чину. И то только потому, что я в государственной безопасности числюсь, а ты из пограничников по легенде. Так что оставь все это чинопочитание, когда мы наедине. Считай, что я просто для тебя старший товарищ и наставник в этом нашем неспокойном времени. И я не позволю, чтобы тебя использовали через мою голову, – он вдруг сбавил тон, словно сбросив напряжение с плеч, высказав то, что считал важным. – Собирай своих. За мной едут грузовики. Мы уезжаем в Можайск.

– Но, мне же Эйтингон приказал ждать связного, – попытался возразить Ловец.

– Приказал? – Угрюмов усмехнулся, доставая портсигар. – Плевать я хотел на его приказы. Нету у него пока никаких полномочий, чтобы тебе приказы отдавать через мою голову. Надеюсь, ты пока с ним бумаг не подписывал?

– Нет, – честно ответил Ловец.

– Тогда ничем ты ему не обязан. А пустые разговоры в нашей конторе в расчет не берутся. Давай, собирай отряд. Думаешь, я не понимаю, что ты и твои люди несколько суток подряд шли по немецким тылам в холоде, почти без сна и без горячей еды, всю дорогу воевали, теряя товарищей? Ты сам, небось, уже сутки не спал, а то и двое. – Угрюмов прикурил папиросу, пристально глядя в лицо Ловца, заросшее уже не усами и щетиной, а настоящей бородой. – Сейчас же поедем туда, где горячий ужин, нормальные койки в тепле и баня! Мне нужно лично доложить о результатах операции Абакумову, но прежде я хочу убедиться, что ты здоров и находишься в том месте, где я смогу тебя защитить, а не в каком-то подвале под крылом Эйтингона.

Издалека действительно послышался шум машин. Грузовики приближались по дороге со стороны Москвы. Угрюмов бросил папиросу в снег, затушил ее сапогом, потом еще раз напомнил:

– Давай, Николай, приказывай твоим людям построиться и загрузиться в машины. Мы едем в Можайск вместе. Там, на месте, разберемся, кто и кому чего обещал. И определимся, что предстоит делать дальше. Но сейчас, признай, вы все нуждаетесь в отдыхе.

Ловец кивнул. Ведь майор госбезопасности, действительно, сказал правду. Всем бойцам отряда самый обычный отдых был просто необходим. Хотя бы сутки без боев и постоянного напряжения…

Угрюмов посмотрел на овчарку, которая сидела рядом с хозяином, настороженно поглядывая на него.

– И пса твоего с собой забираем, – добавил он уже более мягко.

* * *

Через двадцать минут, когда измученные бойцы сводной диверсионной роты Ловца, чертыхаясь и матерясь спросонья, забирались в промерзшие кузова грузовиков, броневик Угрюмова, урча мотором, уже выкатывался на заснеженную дорогу к Можайску. Ловец сидел за водителем на жестком откидном сидении под башенкой с пулеметом, чувствуя каждый ухаб на дороге. Рядом прижался к ноге Рекс, согревая хозяина своим теплом.

Угрюмов, расположившись впереди, молчал. Он думал о том, как ему удастся убедить своего начальника Абакумова, что этот странный, но эффективный боец, – гость из будущего и теперь уже майор, – нужен именно здесь для диверсий в ближней полосе за линией фронта, а не в глубинных партизанских операциях 4-го управления. Как выстроить схему, чтобы и Судоплатов остался доволен, и сам Ловец не сгинул в очередном рейде, зайдя слишком далеко в немецкий тыл?

Он чувствовал необъяснимую связь с этим человеком, которую не мог объяснить ни логикой, ни приказами. Может, все дело в том, что он досконально изучил все записи в его смартфоне? Или же тот факт, что этот попаданец из будущего, рискуя всем, нашел и спас своего молодого деда, а теперь спас еще и генерала Ефремова с армией? Как бы там ни было, а все это навсегда изменило отношение Угрюмова к Ловцу. Оказывать ему покровительство для Угрюмова представлялось теперь очень важным. И не только с точки зрения уникальности подобного «инструмента». Это уже была не просто уникальная возможность и служебная необходимость, а что-то глубже, то, что сам Угрюмов для себя называл просто: «свой человек».

Неожиданно Ловец чихнул.

– Будь здоров! Ничего, сейчас доедем до Можайска, – произнес Угрюмов, – а там и баня. Прогретая, командирская. Помнишь, мы там были уже однажды с тобой? Я распорядился, чтобы к моему возвращению приготовили… Истопник – тот самый глухонемой старик, свое дело знает. Пар будет – кости прогреешь и простуда не пристанет.

Ловец обернулся, на его лице, изможденном и покрытом бородой, мелькнуло подобие улыбки.

– Баня? Это хорошо, товарищ Угрюмов. Помыться не мешает. Сказать по совести, я уже и запаха своего не чую, а вот собака начинает отворачивать нос, как от грязного зверя.

Угрюмов хмыкнул.

– Значит, решено. Пока Сталин с Жуковым решают, что делать дальше с Ржевским выступом, у нас есть кое-какое время. Помоешься, переоденешься. Поспишь в тепле. А там и видно будет…

Он помолчал, а затем добавил:

– В бане и поговорим. Без лишних ушей. Там мне все подробно расскажешь про этот свой рейд. А потом мы решим, как поступить дальше. Чтобы и волки были сыты, и овцы целы. И чтобы ты, – он выделил голосом обращение на «ты», – остался на плаву. Ты мне нужен. Живым и здоровым. Понял меня?

– Понял, Петр Николаевич, – ответил Ловец, чувствуя, как напряжение последних часов отпускает. Еще совсем недавно в разговоре с Эйтингоном он ощущал себя пешкой в чужой игре, которую разыгрывали между собой мастера интриг внутри НКВД. Теперь же, рядом с этим суровым человеком, который решился помочь ему, пусть и ради собственных интересов, он снова обретал почву под ногами.

Броневик, подпрыгивая на ухабах, выбрался на более накатанную дорогу. И усталость начала брать свое. Ловец задремал, понимая, что война и все ее ужасы никуда не делись, они ждали за линией горизонта, но здесь, в этой стальной коробке, между ним, – человеком из будущего, попавшим в прошлое, – и Угрюмовым, на мгновение возник хрупкий, но такой необходимый островок человеческого понимания.

Рекс, устроившийся в ногах у Ловца, тихонько вздохнул и положил морду на лапы. Он чувствовал, что хозяин и он сам под защитой сурового двуногого волка. По крайней мере, на какое-то время.

* * *

Как только приехали, Угрюмов помог распределить бойцов по теплым помещениям на отдых и накормить их, а потом повел Ловца париться. Баня в Можайске оказалась именно той, где попаданец уже, действительно, был вместе с Угрюмовым, когда хитрый майор госбезопасности подстроил его «переодевание», забрав себе без всяких усилий его экипировку из будущего, с которой он оказался в этом времени. Впрочем, бывший «музыкант» давно уже не злился на Угрюмова за это, доказав самому себе и окружающим, что может успешно воевать здесь с немцами и без всяких «приблуд». А, ставя себя на место главного контрразведчика Западного фронта, он понимал, что и сам на его месте, скорее всего, поступил бы в том же духе.

В предбаннике было натоплено, пахло нагретым деревом и распаренными березовыми вениками. Угрюмов распорядился, чтобы их никто не беспокоил. И двое вооруженных автоматчиков из его личной охраны несли караул снаружи, отсекая любопытных.

Ловец, с наслаждением скинул пропитанную потом и пороховым дымом одежду. Его тренированное тело с рельефными мышцами не пострадало в боях от ран, но ныло от усталости. Он сначала вымылся в бочке с теплой водой. А уже потом вошел в парную. И вскоре тепло начинало прогревать мышцы, действуя расслабляюще. Глухонемой банщик Угрюмова все приготовил для начальства по высшему разряду.

Угрюмов, тоже раздевшись, сидел на нижней полке, задумчиво глядя на раскаленные камни банной печки. Он плеснул ковш воды на камни. Пар, сухой и обжигающий, рванул вверх, заполнив помещение. Оба замерли, наслаждаясь жаром. Тишину нарушали только шипение да редкие капли конденсата, падающие с потолка.