Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

«Еще три года войны. Но, может быть, сейчас уже немного поменьше будет?» – задумался попаданец, продолжая смотреть на выходящие из окружения войска. Три года. Цифра, от которой у него холодело под ложечкой. Слишком долго. Слишком много крови еще прольется. И слишком высокая вероятность, что убьют…

Несмотря на то, что и с юга, и с севера от горловины прорыва раздавались звуки канонады, десантники занимались своими делами. Они были сосредоточенные и молчаливые. Каждый использовал короткую передышку на отдых по-своему.

– Товарищ капитан! – внезапно раздался звонкий голос какого-то бойца. – Разрешите обратиться?

Ловец оглянулся. К нему подходил молодой десантник, тот самый, с обмороженным ухом, которого он приметил еще в Прудках. Парень смущенно улыбался, поглядывая на Рекса, который чуть в стороне делал свои собачьи дела.

– Слушаю, – кивнул Ловец.

– Разрешите пса покормить? – выпалил десантник, кивая на овчарку. – У меня с собой краюха хлеба осталась, я ее за пазухой грел, мягкая еще. И кусочек сала трофейного есть. А собака-то вон как намаялась. Всю ночь с нами, а теперь даже не жалуется. Но голодная небось… Нехорошо получается, товарищ капитан.

Ловец улыбнулся. Сзади от деревенских развалин уже подтягивались другие бойцы, слышавшие разговор.

– Рекс, ко мне! – позвал он негромко.

Пес тут же оказался рядом. Он сел, поднял голову и с достоинством посмотрел на собравшихся, словно понимал, что речь идет о нем.

– Ну, угощай, – разрешил Ловец десантнику.

Парень осторожно приблизился, вытягивая из-за пазухи заветный сверток. Рекс не двинулся с места, только уши его насторожились, а ноздри жадно втянули запах еды. Десантник развернул тряпицу – там лежал приличный ломоть сала, накрытый хлебным мякишем.

– На, ешь, умница, – сказал парень, протягивая угощение на раскрытой ладони.

Рекс аккуратно, стараясь даже не касаться зубами пальцев, взял хлеб, отступил на шаг и с видимым удовольствием проглотил почти половину. Остаток положил перед собой на снег и посмотрел на Ловца, словно спрашивая разрешения доесть.

– Ешь, ешь, дружище, – усмехнулся попаданец, ругая себя, что сам не догадался вовремя покормить умного пса.

Рекс доел, тщательно вылизал снег, где лежала краюха, и снова посмотрел на десантника, который все еще стоял рядом, разглядывая овчарку. Вдруг пес подошел к парню, ткнулся носом в его валенок, а потом лизнул руку.

– Ой! – выдохнул десантник, и лицо его расплылось в счастливой улыбке. – Слышь, ребята, наш десантный пес меня лизнул! Благодарит!

Это стало сигналом. Вся рота, казалось, ожила. Десантники, забыв об усталости, потянулись к собаке. Они не толпились, не шумели – подходили к делу дисциплинированно, по-военному, соблюдая очередь. Каждому хотелось прикоснуться к живому существу, которое этой ночью делило с ними смертельную опасность и которое, в отличие от многих, не только вышло из боя целым, но и вывело их сквозь смертельную опасность минного поля.

Комвзвода старшина Панасюк подозвал своего помощника:

– Митрохин! У тебя ж в вещмешке банка тушенки была? Немецкая, еще из тех трофеев, что в Прудках взяли?

– Так точно, товарищ старшина, – Митрохин замялся. – Я ее к празднику выхода из окружения берег…

– Ну и дожили уже до этого праздника, так что доставай, нечего жадничать, – отрезал Панасюк. – Псу отдадим. Он заслужил. Спас всех нас от мин и от немецких пулеметов.

Митрохин, хоть и с сожалением, но без возражений полез в вещмешок. Банка трофейной тушенки пошла по рукам, пока не оказалась у Смирнова. Тот ловко вскрыл ее штык-ножом и, подойдя к Рексу, вывалил содержимое прямо в снег.

– Угощайся, братишка, – сказал он серьезно.

Рекс, который уже, казалось, насытился, тем не менее с достоинством принял угощение. Пока он ел, бойцы стояли вокруг, негромко переговариваясь.

– Видали, как он на пулеметчика у реки кинулся? – говорил один. – Прям в горло вцепился, аж брызги в стороны!

– А как мины находил? – подхватил другой. – Я сам видел: идет зигзагом, а там, где он шаг в сторону сделал – мина. Чистое колдовство.

– Не колдовство, – поправил Кузьмич, тот самый усатый сержант, что все время вспоминал обучение десантников в Кубинке. – Нюх у него. И дрессировка. Пес-то натасканный. Его же немцы на это и натаскивали, чтобы взрывчатку чуял. А теперь он на нас работает. Вот что значит – правильную сторону выбрал!

Подошел и немолодой партизан с седой бородой, тот самый, которого все звали Дед. Он держал в руках отощавший вещмешок.

– А ну, пропустите, хлопцы, – сказал он, пробираясь к собаке. – У меня для зверя гостинец особый.

Он вытащил из мешка краюху черного хлеба с ломтем вареного мяса и, присев на корточки, протянул Рексу. Потом сказал, вроде бы собаке, но глядя на Ловца:

– На, брат, угощайся. У нас в деревне сказывали: если собака сама к тебе пришла – это к добру. А если она еще и умная, да в бою помогает – такая собака свыше дается. Для спасения.

Рекс, проглотивший уже изрядную долю угощений, тем не менее деликатно взял и эту краюху. Дед погладил его по голове, почесал за ухом, а пес довольно прикрыл глаза. Между тем, вокруг Рекса образовалось настоящее столпотворение. Бойцы передавали друг другу кто краюху хлеба, кто кусок сала, кто горсть сухарей. Каждый хотел поблагодарить собаку за спасение своей жизни. Кто-то достал трофейный шоколад, кто-то – кусок консервированного мяса.

– Рекс, Рекс! – шепотом звали его десантники, и пес, чувствуя всеобщее внимание, понимал, что он здесь свой.

Он важно переходил от одного бойца к другому, давая себя погладить, почесать, потрепать по жесткой шерсти. Он никого не облаял, не оскалился, только иногда поглядывал на Ловца, словно ища поддержки – все ли правильно делает. И в его мыслях, доступных попаданцу, промелькнуло удивление: «Эти люди кормят меня. Они хорошие. Они – моя стая».

* * *

Штаб 1-го гвардейского кавалерийского корпуса размещался в обычной лесной партизанской землянке, где пахло хвоей, махоркой, затхлой сыростью и дымом от печки. Генерал-лейтенант Павел Алексеевич Белов, невысокий, коренастый, с седеющими усами и цепким взглядом кавалериста старой закалки, начинавшего службу еще в гусарском полку, склонился над картой, разложенной на сколоченном из досок столе. Рядом стоял начальник штаба, штабные помощники и командиры дивизий.

Обстановка была тяжелой. Корпус уже два месяца действовал в глубоком тылу врага, прорвавшись через линию фронта еще в январе, двигаясь к Вязьме навстречу 11-му кавкорпусу. Вот только, соединиться у Вязьмы с кавалеристами Калининского фронта не удалось. Немцы отразили штурм города и оба корпуса от Вязьмы отбросили. Но и отступив в леса, конники Белова наводили ужас на немецкие гарнизоны, помогали партизанам, громили обозы, взрывали мосты.

Правда, и силы кавалеристов таяли. Боеприпасы подходили к концу, люди и лошади выбивались из сил в глубоком снегу, страдали от недоедания и болезней холодной зимой. Связь с Большой землей держалась через радиосвязь и партизанских связных. Иногда прилетали и редкие самолеты У-2, привозившие самое необходимое. Но авиационное сообщение работало только в летную погоду и в лунные ночи, когда не было немецких налетов. А в последние двое суток снова шел снег, и низкая облачность не только не позволяла посылать самолеты на лесной аэродром, расположенный глубоко в тылу противника, но и создавала помехи для радиосвязи.

Внезапно в штабную землянку вошел начальник связи кавкорпуса майор Панков и доложил с порога:

– Товарищ генерал, радиосвязь заработала! Получена шифровка из штаба Западного фронта с новыми сообщениями и указаниями!

Белов поднял голову, воскликнул:

– Ну, наконец-то! Давай сюда!

– Вот, товарищ генерал, – майор вытянулся, протягивая листки с расшифровкой. – От самого Жукова!

Белов читал долго, вдумчиво, иногда переспрашивая начальника связи и что-то разглядывая на карте. Потом поднял глаза на присутствующих в своем штабе.

– Товарищи командиры, – голос его звучал спокойно, но в нем чувствовалась радость. – Операция завершилась успешно: 33-я армия Ефремова прорвалась из окружения и соединилась с войсками Западного фронта!

Все в штабе заулыбались, радостно загалдели. Но Белов оставался невозмутимым, он ткнул в карту пальцем, показывая место прорыва, и штабные снова затихли, а генерал продолжал говорить:

– Это хорошие новости, но еще не все! Немцы сейчас бросили много сил на штурм горловины, по которой выходит 33-я армия. А для этого им пришлось ослабить оборону в других местах. И еще. Они сбавили нажим на десантников полковника Казанкина в районе западнее Юхнова. А эти десантники, между тем, не прекращают усилий с целью прорыва обороны противника с тыла. Пока севернее пробивали коридор на Воскресенск для выхода Ефремова с армией, эта группа десантников действовала южнее и ей ставилась задача идти на прорыв в сторону Юхнова, чтобы немцы думали, будто главная угроза там, стянув резервы к югу. И Казанкин своими атаками действительно отвлек на себя значительные силы противника. Но, в результате прорыва армии Ефремова севернее, немцам нечем было усилить противодействие нашим десантникам на южном направлении. Все силы фрицев юго-восточнее Вязьмы оказались распылены на недопущение прорыва 33-й армии. В результате, сейчас десантники Казанкина уже вышли к Варшавскому шоссе и пытаются соединиться с 50-й армией генерала Болдина! Армию Болдина Жуков усилил и нам приказывает поднажать!

В землянке повисла тишина. Комдивы и штабные переглянулись. Только устроились «на зимние квартиры» в партизанском крае, как снова скакать десятки километров по заснеженным лесам на голодных лошадях, с боями, без снабжения, с ранеными и обмороженными… Это казалось невозможным.

– А при чем тут мы, Павел Алексеевич? – осторожно спросил командир 2-й гвардейской кавалерийской дивизии полковник Осликовский.

– При том, – Белов обвел взглядом подчиненных, – что Жуков требует от нас поддержки. Он направит к нам для координации взаимодействия порученца от особого отдела фронта с позывным «Ловец». Того самого, что только что помог вывести из окружения 33-ю армию. И наша задача – активными действиями в полосе между Вязьмой и Юхновом сковать как можно больше сил противника. Не дать фрицам перебросить силы на перехват десантников Казанкина. Все вы знаете, что во время высадки десанта 23 февраля погиб командир 4-го воздушно-десантного корпуса генерал-майор Левашев, после чего Казанкин назначен на должность комкора. И, кажется, он неплохо справляется.

– Да, он успешно действует, обозначает штурм Юхнова с тыла, как и было задумано планом операции по деблокированию 33-й армии, – заметил подполковник Гребенников, заместитель начальника штаба кавкорпуса. – Потому, если нам сейчас нанести удар к Юхнову, то немецкая оборона в этом месте рухнет до самой станции Угра, которую удерживает майор Жабо со своим партизанским полком вместе с теми десантниками, что оказались в стороне от группы Казанкина, приземлились в лесах и все еще подходят к Жабо на подмогу со стороны деревни Поречной, где у них база сбора.

– Но у нас самих сил едва хватает, чтобы удержаться в этих лесах, – возразил комдив Осликовский.

– Значит, будем драться активнее, так, чтобы немец думал, что нас тут втрое больше, – жестко ответил Белов. – Этот приказ не с потолка взялся. Ставка уже приняла решение о какой-то новой операции, раз Жуков шлет нам приказ оказать помощь прорыву возле Юхнова.

* * *

Майор фон Браухвиц стоял у окна своего кабинета в Вязьме, глядя на серое мартовское небо. Его левая рука, по обыкновению, теребила правый рукав мундира – жест, приобретенный после контузии, который в последние дни стал почти непроизвольным. На столе позади него лежала свежая сводка, и ее содержание заставляло желваки на скулах у немецкого майора ходить ходуном.

Прорыв 33-й армии из котла стал не просто тактической неудачей. Это был удар по самолюбию. Причем удар, нанесенный с той самой стороны, откуда его меньше всего ждали. Русские не просто вырвались – они вырвались очень организованно, с арьергардными боями, сохранив структуру армии, ее штаб и знамена. И в этом фон Браухвиц, скрежеща зубами, вынужден был признать свою личную вину.

Его тонкая, выверенная схема изоляции 33-й армии дала трещину именно там, где он гарантировал командованию полную непроницаемость. Он предсказывал прорыв на Темкино, подготовил там западню. По его рекомендации туда стянули силы 19-й танковой дивизии… А русские, словно издеваясь, ударили на Воскресенск, через стык 189-й и 20-й дивизий – место, которое фон Браухвиц в своих докладах именовал «второстепенным направлением». И теперь положение его самого выглядело весьма шатким.

В дверь постучали.

– Герр майор, генералы ожидают вас, – адъютант выглядел встревоженным.

Фон Браухвиц дернул плечом, поправляя китель, и направился в зал совещаний. Он знал, что этот разговор будет тяжелее предыдущего. Если в прошлый раз он докладывал об угрозе, то теперь должен был объяснить безрадостный результат. И объяснить его тем людям, чье честолюбие было уязвлено не меньше его собственного.

В бетонном бункере штаба, где электрические лампы отбрасывали резкие тени, его уже ждали. Обстановка была иной, чем в прошлый раз. Исчезла та снисходительная терпимость, с которой генералы выслушивали доклад о партизанах и русских десантниках. Теперь в воздухе висело холодное, тяжелое напряжение.

Генерал-лейтенант Вальтер Модель, командующий 9-й армией, восседал во главе стола, поигрывая своим моноклем. Рядом с ним, сложив руки на груди, сидели Готхард Хейнрици и Рихард Руофф. Все трое смотрели на вошедшего майора с выражениями лиц, которые не предвещали ничего хорошего.

– Майор, – голос Моделя был сух, как хороший порох, – мы только что получили известие: авангарды Ефремова соединились с частями из резерва Жукова в районе Воскресенска. Из 19-й танковой дивизии, которую именно вы, – он выделил последние два слова, – предложили перебросить для встречи русских на подступах к железнодорожной станции Темкино, докладывают о том, что противник ускользнул из-под удара. Возможно, у вас есть объяснение, каким образом такое стало возможным?

Фон Браухвиц вытянулся. Он ожидал этого вопроса и приготовил ответ:

– Герр генерал, противник изменил направление прорыва в последний момент. Анализ трофейных документов, захваченных моей абвергруппой в районе Желтовки при отступлении оттуда русских, показывает, что в штабе 33-й армии произошли радикальные изменения в управлении. Появился новый оператор, чей почерк не похож на стиль генерала Ефремова или Белова. Действия русских стали… нелинейными. Они отказались от лобового прорыва по кратчайшему пути к своим, потом отказались от идеи прорыва, совмещенного со штурмом станции Темкино, избрав сложный и опосредованный маршрут через стыки наших соединений.

– Стыки, которые вы же рекомендовали прикрыть, – вставил Руофф, не скрывая сарказма.

– Я гарантированно прикрыл их на карте и в бумагах, – парировал фон Браухвиц, понимая, что играет ва-банк. – Но на местности, как выяснилось, 20-я танковая дивизия не получила обещанного подкрепления и бензина для танков, а в 189-ю пехотную не доставили вовремя боеприпасы.

Он сделал паузу, давая генералам время осознать горькую иронию. Его предложение усилить, в том числе и этот участок, обернулось из-за нерасторопности на местах ослаблением фронта именно там, где это было нужно русским. Но майор пошел дальше, переходя от защиты к нападению – единственной стратегии, которая могла спасти его карьеру в разговоре с Моделем.

– Но главная проблема, господа, не в этом… – фон Браухвиц запнулся, подбирая слова, – Проблема в другом. Мы до сих пор не знаем, кто именно подсказал русским маршрут этого прорыва. Потому я по-прежнему настаиваю, что у нас в штабе имеет место утечка информации…

Глава 3

Когда уже выходили колонной на Воскресенск, снова распогодилось. Все смотрели на небо с тревогой, ожидали что скоро прилетят немецкие «стервятники». Но внезапно моторы в небе зазвучали с противоположной стороны.

– Слышите? – сказал Ловец, поднимая голову.

С востока, со стороны своих донесся нарастающий гул. Сначала далекий, едва различимый на фоне стрельбы, продолжающейся по обеим сторонам горловины прорыва. Но потом все более явственный. Бойцы теперь смотрели в ту сторону, на восток. Рекс тоже поднял голову, навострил уши.

– Наши самолеты, – определил Смирнов.

Низко над лесом, едва не задевая верхушки сосен, прошла эскадрилья с красными звездами на крыльях. Штурмовики «Ил-2» летели на северо-запад, направляясь к станции Темкино, туда, где находилась основная коммуникация снабжения немцев, пытавшихся перерезать эвакуационный коридор. За штурмовиками значительно выше пролетели бомбардировщики и даже несколько истребителей «И-16». Когда они исчезли за лесом, гул моторов пропал так же внезапно, как и возник.

– Это они для поддержки, – сказал Смирнов. – Значит, взялись за немцев всерьез.

* * *

Генерала Ефремова Ловец снова встретил примерно в полдень на окраине маленького поселка, расположенного на берегу реки Воря, совсем недавно освобожденного от немцев. Резервные бригады, которые пришли на помощь 33-й армии в месте прорыва, расширили контролируемую территорию вокруг на многие километры. Они освободили от оккупантов к югу от Воскресенска деревни Мамуши, Валухово и Березки, значительно продвинувшись к месту слияния рек Воря и Угра. А к северу им удалось вышибить немцев из населенных пунктов Малое Ивановское, Ивановское и Собакино.

Когда колонна лыжников остановилась на очередной привал, Воскресенск дымился вокруг руинами зданий, но генерал невозмутимо сидел на бревне у костра вместе со штабными. Он грел руки возле огня, продолжая наблюдать, как мимо проходят дальше на восток колонны его армии, вырвавшейся из котла. Сани и лошади для штабных все-таки нашлись. Потому штаб оказался в Воскресенске раньше маршевых пеших колонн.

Лицо генерала казалось очень усталым, но взгляд был спокойным и уверенным.

– Проходи, капитан, – сказал он, увидев Ловца. – Садись с нами.

Ловец сел рядом. Рекс устроился у его ног, положив голову на лапы.

– Доложил своему начальству, что мы уже за линией фронта на нашей стороне? – спросил Ефремов.

Ловец кивнул.

– Так точно, товарищ генерал. Мой радист Ветров только что передал шифровку… Резервные бригады здорово помогли.

– Знаю, – Ефремов кивнул. – Жуков подсобил в последний момент. Даже авиацию прислал нам в помощь. А сами, наверное, не пробились бы. Сил уже не осталось у моих бойцов. Надо отправлять всю армию в тыл на переформирование…

И вдруг генерал неожиданно добавил:

– А вышли то мы этим путем по твоей инициативе. Так получается.

Ловец промолчал. А Ефремов внезапно спросил:

– Ты сам-то откуда такой взялся, Епифанов? На обычного пограничника совсем не похож. Слишком много знаешь. Слишком правильно воюешь. Слишком как-то не по-нашему. Скорее, по-фински, что ли?

Ловец внимательно посмотрел на генерала. Глаза Ефремова блестели интересом – в них читалась не только усталость, но и какое-то странное, почти детское любопытство.

– Учили меня хорошо, товарищ генерал, – уклончиво ответил Ловец. – До войны.

– Ладно, не хочешь – не говори. Понимаю, что секретность… – Ефремов усмехнулся. – А я не особист, чтобы душу вытряхивать. Ты свое дело сделал. Хорошо сделал. Добротно. Это главное.

* * *

После короткого разговора с генералом Ловец направился к своим, а Рекс, как всегда, бежал рядом. Вдруг перед ними возникла знакомая женская фигура. Из-за полуразвалившегося дома вышла Клавдия. Она была в той же старой шинели, с санитарной сумкой через плечо. Лицо в копоти, на скуле – засохшая кровь. Но она улыбалась.

– Капитан, ты не ранен? – спросила женщина, подходя ближе.

– Я в порядке, – ответил Ловец. – А ты?

– А я куда денусь, – Клавдия усмехнулась. – Меня даже осколки не берут. Счастливая я, видно.

Она остановилась в шаге от него. Рекс подошел, ткнулся носом в ее ладонь. Клавдия погладила пса, не сводя глаз с Ловца.

– Ты это… – начала она и запнулась. – Ты надолго теперь в тыл? Или опять воевать уйдешь?

– Уйду, – честно сказал Ловец. – Как только поступит приказ.

– Знаю, – Клавдия вздохнула. – У тебя всегда приказ.

Она вдруг шагнула вперед, обняла его, прижалась на мгновение, потом отстранилась.

– Возвращайся только, капитан. Слышишь? Возвращайся. Я буду ждать.

Ловец смотрел на нее, и в этот момент все вокруг, – дымящиеся развалины, стоны раненых на санях и волокушах, гул отдалившейся канонады, – словно отступило на второй план. Остались только ее глаза, в которых плескалась отчаянная радость встречи, и легкая усмешка на потрескавшихся губах.

– Клава, – сказал он, и это имя прозвучало как-то особенно тепло, почти интимно, хотя вокруг было полно людей.

– Что, Коля, – она снова шагнула ближе, не обращая внимания на то, что шинель ее прожжена, а волосы растрепаны и покрыты копотью, – думал, избавишься от меня? Думал, уйдешь вперед со своим отрядом, а я тут где-то в обозе с ранеными затеряюсь?

– Ничего я не думал, – ответил он, чувствуя, как внутри поднимается что-то давно забытое, от чего перехватывает дыхание. – Я знал, что снова встретимся.

– Знал? – Она подняла бровь, и в этом жесте было столько вызова, что Ловец невольно улыбнулся. – Или надеялся?

Он нашелся:

– И то, и другое.

Она вдруг рассмеялась – тем самым звонким смехом, который так напоминал ему Лену из прошлой жизни, но сейчас это сходство не пугало, а, наоборот, придавало сил. Потому что эта женщина, стоявшая перед ним в прожженной шинели, с ссадинами на лице и с окровавленными руками, была другой. Такая не предаст, будет рядом, пока бьется ее сердце. Да еще и спину прикроет в драке.

– Эх, капитан, капитан, – сказала Клавдия, качая головой. – Ты на войне, как у себя дома. А воевать с тобой рядом – одно удовольствие. Только вот…

Она вдруг осеклась, и в глазах ее мелькнуло что-то такое, от чего Ловец напрягся.

– Что?

– Полина твоя, – тихо сказала Клавдия, и в голосе ее прозвучала странная нотка – не ревность, скорее, что-то вроде обреченного смирения. – Та, что в Поречной осталась. Ты о ней думаешь?

Ловец замер. Вопрос застал его врасплох. Он действительно иногда думал о Полине – тихой, спокойной, с задумчивыми глазами, в которых читалась глубокая, выстраданная мудрость. Она осталась там, на лесной партизанской базе в тылу у немцев при лазарете. И он ей тоже обещал вернуться… Вот только, откуда узнала про нее Клава?

Он так и спросил:

– Откуда ты про Полину знаешь?

Санитарка усмехнулась:

– Так ведь слухами земля полнится. Расспросила я твоих же раненых бойцов, есть ли у тебя другая женщина…

– Я пока никого еще не выбрал. Не до того, когда воевать надо, – честно ответил он. – А Полина… она просто хороший человек.

– Хороший, – эхом отозвалась Клавдия. – Я знаю. Мне рассказали. Она тебя ждет и верит, что ты вернешься к ней.

Ловец молчал, не зная, что ответить. Война – страшное время для выбора. Она не дает размышлять спокойно, не позволяет прислушаться к собственному сердцу. Она берет жизни вокруг и отнимает все силы… Но сейчас, глядя на Клавдию, которая стояла перед ним, сжимая в руках грязные бинты, с рассеченной бровью и страстными глазами, он вдруг понял: выбор уже сделан. Не им. Самим временем, самой судьбой, которая свела их здесь, в этом грохочущем аду, который назывался войной.

– Клава, – начал он, но она перебила его, шагнув вперед и прижав палец к его губам.

– Не надо, Коля. Не надо сейчас слов. Война не терпит обещаний. Она все равно все перечеркнет. Но я… – Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько решимости, что Ловец невольно затаил дыхание. – Я не отступлю. Не думай, что я позволю тебе уйти к другой, когда все кончится. Если я решила, что ты мой, – значит, мой. И Полина твоя… она хорошая, но я лучше.

Ловец не нашел, что ответить. Он просто стоял, глядя, как Клавдия разворачивается и идет к раненым, не оглядываясь, словно боясь, что если обернется, то не сможет уйти. А в ушах его все еще звучали ее слова: «Я не отступлю».

Рекс посмотрел на хозяина, вильнул хвостом.

«Она заботится о слабых, вожак, – пришла мысль. – Настоящая подруга».

«Да, – мысленно ответил Ловец. – Настоящая».

Он постоял еще немного, глядя в ту сторону, где скрылась Клавдия, потом повернулся и пошел к своим. Рекс трусил рядом, и Ловец чувствовал, как от собаки исходит спокойствие и уверенность. Вместе они уже прошли через многое. Значит, смогут пройти и через те испытания, что ждут впереди.

* * *

Из-за поворота дороги, где на окраине поселка уже вовсю работали полевые кухни свежей стрелковой бригады, пришедшей на помощь окруженцам так вовремя, донесся громкий, чуть хрипловатый голос.

– Это что за безобразие⁈ – Панасюк гремел на всю округу. – Я кому сказал – стволы прочистить, механизмы смазать и ленты подготовить! Спать потом будете! А ну, подъем, сонное царство! А то нажрались каши и сразу дрыхнуть! Не годится! Пулеметы приготовьте сначала, а то, гляди, как немцы снова прорвутся…

Ловец обернулся. Могучий старшина, опираясь на трофейный «МГ», как на тяжелый посох, ходил между спящими десантниками своего пулеметного взвода и легонько поддавал спящих на привале валенками.

– Отставить, старшина! Пусть бойцы немного отдохнут, – крикнул ему Ловец. – Смена есть. Две бригады уже развернулись вдоль коридора. Да еще и всадники генерала Белова там.

– Виноват, товарищ капитан! – Панасюк, услышав голос командира, прекратил орать, но по лицу его было видно, что он не согласен. – Привычка такая… Красноармеец, который вовремя оружие не готовит, – труп при внезапной вражеской атаке. Мои ребята знают, что я прав. Я сам их научил…

В это время десантники, задремавшие в развалинах, вскакивали, вытягивались перед командирами, виновато потупив взор. Ловец только рукой махнул, давая понять, что выговоры устраивать никому не намерен. Да и в действиях старшины, действительно, имелся смысл. В подобных «разборках», в этой железной дисциплине и состояла особенность их отряда. И Панасюк был одним из тех, кто эту особую силу ковал. Да и сам Ловец учил их, что в «оркестре» важна каждая «скрипка», а пулеметы – это и вовсе солидные инструменты в мелодии боя, вроде каких-нибудь виолончелей.

Рядом с группой десантников, которые все-таки поднялись и, тихонько ворча, начали разбирать оружие, появился Ковалев. Его разведчики, пропахшие дымом и потом, только что вернулись из горловины прорыва. И Ковалев, сняв лыжи, сразу направился к Ловцу.

– Товарищ капитан, – доложил он, стараясь говорить негромко, но в голосе все же слышалась тревога. – Севернее наши из стрелковой бригады взяли деревни Гряды, Ломы и Вязищи, а немцы окопались вдоль железной дороги на Темкино. Сейчас стоят по линии Карпищево – Коровино – Шибкино. Не наступают, но и не отходят. Укрепляются. Подтягивают свежие части. Мы видели колонны солдат на дороге из Темкино. По нашим прикидкам, там будет еще не меньше двух батальонов пехоты и с десяток танков. На южной стороне эскадроны Белова загнали немцев на высоты возле русла Угры, но немцы огрызаются.

Ловец нахмурился. Радость от встречи со своими и успешного выхода армии генерала Ефремова не затмевала для него реального положения. Коридор, который они пробили, был все еще узок и хлипок. Он держался только на свежих силах резерва. Если немцы ударят сейчас, когда основные силы 33-й армии только начали выходить к своим, эвакуация все еще может обернуться катастрофой.

* * *

В это же утро в нескольких десятках километров от передовой, в подмосковном особняке, где разместилась спецгруппа Судоплатова, тоже не спали. Сам Павел Анатольевич, старший майор государственной безопасности, начальник 4-го управления НКВД, курировавший зафронтовую агентурную и диверсионную работу в немецком тылу, сидел в кожаном кресле, читая пространную докладную записку, составленную майором Угрюмовым для начальства. Напротив него на диване расположился заместитель, полноватый брюнет, майор госбезопасности Эйтингон.

– Ну что скажешь, Наум? – Судоплатов отложил бумаги и устало потер глаза. – Майор Угрюмов отличился, провел блестящую операцию.

Эйтингон, невозмутимый, с вечно сонным лицом, которое так обманывало его врагов, пожал плечами:

– Угрюмов – хороший оперативник. А этот его капитан… Николай Епифанов… Темная лошадка, – он взял со стола другую папку, с фотографией Ловца. – Я проверил его личное дело. Но там нет ничего особенного. Как многие сотрудники, не более того. Родился в январе 1915 года. Из семьи ленинградских служащих. Мать преподавала литературу и русский язык в средней школе, отец работал бухгалтером в строительном управлении. В 1933 году призван в пограничные войска. Как комсомольский активист и отличник боевой и политической подготовки направлен в Ново-Петергофское военно-политическое училище войск НКВД имени Ворошилова. После окончания служил в центральном аппарате НКВД, с началом войны переведен в контрразведку. За боевые заслуги в начале января этого года повышен в звании до капитана, а затем направлен в тыл к немцам для организации диверсий. Семья – родители и младшая сестра умерли в блокадном Ленинграде этой зимой. Жены не было. Бабушки, дедушки и остальные близкие родственники тоже мертвы. Вот и вся биография. В деле не написано, но я выяснил, что во время выполнения задания он прикрывал отход своей группы и считался пропавшим без вести пару недель. Потом внезапно объявился почему-то возле Васильковского узла немецкой обороны в окрестностях деревни Иваники…

– Да, что-то не сходится. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, – заметил Судоплатов. – Слишком удивительно появился, назвавшись парашютистом, хотя никаким парашютистом никогда не был. Снайперские способности тоже в личном деле до этого нигде не отмечены. Очень странно.

– Вы думаете, он – подставной? – Эйтингон поднял бровь. – Немецкий агент, внедренный к нам? Но тогда зачем он выводил 33-ю армию из окружения? Это не в интересах немцев. Абвер так не работает. Даже если не брать в расчет, сколько фрицев этот капитан лично уничтожил…

– Я не знаю, где он всему научился, – Судоплатов встал, прошелся по кабинету. – Но я хочу этого специалиста использовать. Угрюмов – его начальник. И он за этого Епифанова ручается. Абакумов тоже проведенной операцией доволен. Так что сейчас под Епифанова копать не имеет смысла. Нам нужно другое. Необходимо, чтобы этот капитан продолжил работать в немецком тылу. В наших интересах. Его отряд, его методы – это то, что нам нужно для масштабной диверсионной войны. И если он так хорош, как о нем говорят, я хочу использовать его по-настоящему.