Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Запомните, товарищи бойцы! За каждого нашего, кто здесь погиб, немцы заплатят! Не сегодня, так завтра. Отомстим не мы, так другие. Но враги обязательно понесут наказание!

Чодо молчал. Он смотрел на пожилого комиссара и видел в его глазах ту же холодную решимость, что и в глазах Ловца.

Глава 24

Бойцы побежали с носилками. Раненых доставляли в госпиталь, размещенный в бывшей церкви. Великополье находилось в лесном краю Смоленщины, в стороне от больших дорог. Еще в январе, как только начал приземляться советский десант и подошли на подмогу конники генерала Белова, местные жители подняли восстание против оккупантов. И теперь к западу от села начинался «Дорогобужский партизанский край». А к югу находилась зона контроля партизанского полка майора Жабо.

В середине XIX века Великополье было достаточно крупным селением, имевшим больше трех десятков дворов и больше трех сотен жителей. Перед революцией в селе действовали две каменные церкви, школа, мельница, торговые лавки. Весной и летом проходили ярмарки. Рядом с Великопольем имелся даже винокуренный завод. В двадцатые годы село вошло в состав Знаменского района. А в 1930 году там организовали колхоз «Новая жизнь». И многие партизаны отряда Морозова были тружениками этого хозяйства. Обе церкви, которые имелись в Великополье, Успения Пресвятой Богородицы и Николая Чудотворца, использовались не по назначению. В одной разместился госпиталь, а во второй – склад.

Когда-то храм Успения Пресвятой Богородицы считался центром культурной жизни села. По выходным сельчане собирались сюда на молитву. Церковь гордо возвышалась над деревянными домишками сельчан белеными каменными стенами, голубым куполом и высокой трехъярусной колокольней. Теперь же купол зиял проломом от немецкого снаряда, стены почернели от копоти, штукатурка осыпалась, а вместо икон на алтарной стене висела карта района и агитационные плакаты. Иконостас разобрали на дрова еще осенью, когда ударили первые морозы. Святое место стало мирским. Война не щадила ничего.

Клавдия вошла в церковь следом за носилками, которые несли бойцы ее отряда и партизаны. Внутри пахло карболкой, йодом и чем-то еще – тяжелым, сладковатым, от чего перехватывало дыхание. Запах крови и ее пятна на мозаичном полу. Повсюду лежали раненые, тепло для которых кое-как создавали печки-буржуйки, поставленные в углах просторного церковного зала.

Ловец тоже пошел к церкви. Он сказал всем, что желает убедиться лично, что раненым из отряда окажут всю необходимую медицинскую помощь. Надо было проведать и тех, кого доставили в госпиталь сразу после ночного боя возле Свиридово.

Но, на самом деле, помимо этого, он хотел повидаться с Клавдией, спросить, как она держится на ногах после бессонной ночи, предложить ей отдохнуть. А то про себя она, похоже, напрочь забыла. Просто какая-то двужильная женщина! Попаданец поражался ее выносливости: и на лыжах она шла вместе с мужчинами ночь напролет, и раненым под пулями в бою помогала так проворно, словно и не устала совсем. И вот теперь опять после бомбежки, не отдохнув толком, не поспав, она снова на ногах выполняет свой медицинский долг…

Оставив Рекса снаружи, Ловец вошел в госпиталь. Внутри бывшей церкви работали два врача, два фельдшера и медсестры. Операционную устроили в алтаре за загородкой. Навстречу новоприбывшим выскочила старшая медсестра. Ловец узнал ее и замер. Та самая Полина, с которой он познакомился еще на передовой возле деревни Иваники и которую он потом освободил из немецкого плена! Тихая и спокойная, с задумчивыми глазами, в которых читалась глубокая, выстраданная мудрость.

Полина оставалась там, в лесной партизанской базе в Поречной при лазарете, когда Ловец уходил на задание. Она уверяла его, что будет ждать. Но он так и не вернулся в Поречную. Не потому, что не хотел, а оттого, что обстоятельства не позволили. За это время Полина похудела, скулы заострились, глаза стали жестче, решительнее. Исчезла та мягкая, почти домашняя улыбка – теперь ее сменила холодная деловая собранность.

– Товарищ военврач третьего ранга! – обратилась она к своему начальнику, увидев прибывших носильщиков с ранеными, а с ними целую делегацию санинструкторов. – Доставили раненых после бомбежки. Куда прикажете размещать?

– Здравствуй, Полина, – тихо сказал Ловец.

Она вздрогнула. Повернулась. Ее взгляд – сначала удивленный, потом радостный, потом – странный, какой-то отстраненный. Будто она увидела призрака, которого ждала, но уже перестала надеяться.

– Коля, – выдохнула она. – Ты живой!

– Живой, – ответил Ловец, улыбнувшись. – Как видишь.

Она сделала шаг к нему, обняла, потом тут же отстранилась, сделав шаг назад, словно испугавшись чего-то.

– Я думала, ты не вернешься, – сказала она тихо. – Там, в Поречной, когда вы ушли, я ждала. А потом пришли немцы. Был жестокий бой.

– Но ты выжила. И это главное, – сказал Ловец.

– Жабо нас вытащил, – поведала Полина. – Его партизаны вовремя подоспели вместе с ним, перебили немцев, прорвали окружение, вывезли раненых и персонал партизанского госпиталя. С тех пор я здесь.

– Она, товарищ майор, у меня главная медсестра по госпиталю, – сказал Ловцу военврач третьего ранга, пожилой лысоватый человек с седыми усами, который явился на зов Полины, чтобы определиться с ранеными. – Толковый она медик. Организатор. Строгая, требовательная, аккуратная. Дисциплину среди нашей партизанщины навела. Не то что раньше!

– Да, я изменилась, стала собраннее, – кивнула Полина, глядя на Ловца. В ее голосе не было вопроса – была констатация факта. – Война меняет всех.

Ловец молчал. Что тут скажешь? Она действительно изменилась. И не только внешне. Исчезла та прежняя мягкая, домашняя, ждущая женщина. Перед ним стояла военная медсестра, живущая потребностями раненых, привыкшая нести ответственность за жизнь и здоровье военнослужащих. Впрочем, точно так же, как и Клавдия.

– Я рад, что ты нашла это место после Поречной, – сказал он наконец.

– Я не искала. Так вышло. Меня сюда назначили, – Полина посмотрела на него долгим взглядом, в ее глазах мелькнуло что-то – может быть, боль, может быть, сожаление, может быть, надежда, которую она уже похоронила.

– А ты? – спросила она. – Я слышала о твоем прорыве, что ты спас генерала Ефремова с его армией.

– Да, тяжелый был прорыв. Но ничего, я пока цел, – ответил Ловец.

Тут вмешалась Клавдия – раскрасневшаяся после быстрой ходьбы по морозу с санитарной сумкой через плечо. За ней стояли Маша и Валя, тоже запыхавшиеся, но бодрые.

– Товарищ майор, – обратилась Клавдия к Ловцу, не глядя на Полину. – Давайте пока с ранеными разберемся, а разговоры потом разговаривать будем. Одного из раненых нужно срочно оперировать, – она повернулась к Полине, – У вас на операционном столе место есть?

Полина скрестила руки на груди.

– Есть. Но хирурги сами выбирают очередность операций. У нас своих раненых – полсотни. И каждый день новые поступают после боев и бомбежек. Уже не знаем, куда класть. А тут еще и вы своих привезли…

– Надеюсь, для наших место найдется? – спросила Клавдия, уставившись на Полину тяжелым взглядом.

Женщины смотрели друг на друга, решая, вроде бы, сугубо медицинский вопрос с размещением раненых. На самом деле обе бросали взгляды на Ловца. В воздухе повисла их плохо скрываемая ревность. Даже раненые чувствовали, казалось, как наэлектризовался воздух, перестав стонать на какое-то время. Ловец молчал, переводил взгляд с Клавдии на Полину и обратно. Пожилой военный врач тоже ничего не сказал, просто пошел осматривать новоприбывших пациентов.

– У нас не партизаны, а особый отряд НКВД, и наших раненых вы обязаны разместить первыми, – сказала наконец Клавдия. – Они прорывались к вам сюда сквозь фронт.

– А партизаны, что же, не заслужили, значит, медпомощь? – спросила Полина. – Они воюют здесь, в тылу у немцев без сна, без отдыха долгими месяцами. Без нормальных лекарств, без бинтов. Ты хоть представляешь, каково это?

– Представляю, – ответила Клавдия. – Я сама в окружении была. Тоже без бинтов и без лекарств.

– Товарищи медсестры! – сказал военврач. – Давайте не обсуждать, а дело делать.

Полина хотела что-то ответить Клавдии, но поджала губы. Потом кивнула. Клавдия посмотрела на Ловца. В ее взгляде читался вопрос – без слов, но очень понятный: «Кого же из нас ты все-таки выберешь, Коля?»

– Сюда, – Полина указала на импровизированные операционные столы – два крепких деревянных щита, положенных на козлы, застеленные окровавленными простынями. – Кладите сюда.

– Осторожнее, черт возьми! У него живот разворочен! – воскликнул военврач.

Партизаны осторожно, как могли, выгрузили раненого из носилок на импровизированный операционный стол. Раненый застонал, открыл мутные глаза.

– Воды… – прошептал он. – Пить…

– Нельзя, – отрезала Полина. – Перед операцией нельзя. Терпи.

Чтобы не мешать медикам, Ловец вышел на воздух. А внутри обе женщины, имеющие на него виды, смотрели друг на друга с плохо скрываемой ненавистью. Снова между ними повисла напряженная тишина.

– Хватит, – сказала подошедшая Валя. – У нас общее дело. Спорить будете после войны.

– После войны, – Полина усмехнулась, не сводя глаз с Клавдии. – Если мы доживем.

– Доживем, – ответила Клавдия. – Я – точно. У меня есть ради кого.

Полина прищурилась.

– Ты о Ловце?

– А хотя бы и о нем, – Клавдия не отвела взгляда. – Он мой командир. Я боец его отряда. И это все, что тебя касается.

– Пусть так, – тихо сказала Полина, словно бы смирившись.

Она развернулась и ушла помогать к операционному столу, где второй госпитальный военврач, – хирург помоложе, – уже начал обрабатывать рану партизану с развороченным животом, копаясь руками в его кишках.

Маша посмотрела на Клавдию.

– Клава, ты чего с ней так? Она же помочь хочет.

– Помочь, – Клавдия сверкнула глазами. – Знаю я, как она хочет помочь. Она хочет, чтобы я ушла. Чтобы я оставила Ловца ей.

– А ты? – тихо спросила Валя.

– А я – не уйду, – ответила Клавдия. – Я сказала ему еще в Воскресенске. Я не отступлю. Если он выбрал меня – я буду с ним до конца.

– А если он не выбрал? – спросила Маша.

Клавдия посмотрела на нее. В глазах блеснули слезы – первый раз за все время, что Маша и Валя ее знали.

– Тогда я сама сделаю выбор, – сказала она. – Потому что я так решила.

* * *

В штабной избе Жабо собрал совещание.

– Обстановка непростая, – сказал он, глядя на Ловца, Липшица и капитана Кравченко из штаба десантников. – После бомбежки у нас потери.

– Это только начало, – сказал Кравченко. – Погода установилась. Теперь немцы будут бомбить каждый день. Аэродромы у них рядом под Вязьмой. А у нас здесь ни одной зенитки.

Невысокий, коренастый, с усталыми глазами и твердой челюстью, Тарас Кравченко выглядел так, будто не спал несколько суток. Скорее всего, так и было.

– Почему же у вас совсем нету зениток? – удивился Липшиц.

– Есть несколько штук. Но все они стянуты к новому аэродрому под Лоховым и к штабу в Прасковке, – ответил Жабо. – Там сейчас наши основные силы. А здесь, в Великополье, – так, прикрытие.

– Неважное прикрытие, раз прикрывать нечем от атак с воздуха, – заметил Липшиц.

– Выходит, что так, – кивнул Кравченко.

– Значит, нам нужно побыстрее двигаться дальше, – сказал Ловец. – Чем дольше мы здесь задержимся, тем больше потерь понесем от авиации без всякого толку. Сегодня же к вечеру будем готовы к новому переходу. Я поведу отряд к десантникам Казанкина…

Он хотел добавить что-то еще, но дверь избы отворилась, и на пороге появился Смирнов. Лицо его было напряженным.

– Товарищ майор, – сказал он. – Немец очнулся. Тот самый, которого Рекс покусал. Эсэсовец Ганс. Вы просили его покараулить, пока не придет в себя. Потом доставить на допрос.

Ловец сказал:

– Ладно, давай сюда военнопленного. Прямо сейчас и допросим.

– Какой из него военнопленный? – усмехнулся Жабо. – Он – эсэсовец. Они в плен не сдаются. Да и мы таких в плен не берем. Сразу в расход пускаем.

– А этот сдался, – сказал Ловец. – Его мой пес покусал, кисть правой руки прокусил. Немец орал, истекал кровью. Перевязала его Клавдия по доброте душевной. И он больше не сопротивлялся. Сознание потерял от кровопотери.

– Главное, чтобы немец был разговорчивый, – заметил Липшиц. – Давайте его сюда. Я немецкий знаю. На идиш похож. Еще в детстве в гимназии изучал. Послушаем, что скажет гитлеровец.

Ганса привели автоматчики Смирнова минут через пять. Он сидел на табуретке у стены, прижимая к груди забинтованную правую руку, на которой все еще через бинты проступала кровь. Рекс, увидев немца, оскалился, зарычал – негромко, но страшно. И Ловцу пришлось приказать ему лежать. Впрочем, пес послушно улегся, не спуская глаз с немца. А тот побледнел еще больше. Глаза расширились, дыхание участилось. Он явно боялся овчарку, которая его покусала. Форма, которая оказалась под маскхалатом и под шинелью, – черный мундир с эсэсовскими молниями на петлицах, – не оставляла сомнений в его принадлежности.

– Битте… – прошептал он по-немецки. – Уберите… эту тварь…

– Не тварь, а боевой товарищ, – сказал Липшиц тоже по-немецки, начиная допрос. – Рекс – наш служебный десантный пес. И он тебя запомнил. На всю жизнь.

Ганс сглотнул, пробормотал:

– Я требую соблюдать Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными 1929 года. Я военнопленный…

– Ты – эсэсовец, – перебил немца Липшиц. – Мы знаем, что такие, как ты, убивают женщин, детей и стариков, жгут деревни, вешают партизан, пытают комиссаров и евреев. Так что не надо вспоминать про Женевскую конвенцию. Это не поможет.

Ганс замолчал. Глаза его бегали – по стенам, по потолку, по лицам. Он искал выход. Не находил.

– А что поможет? – спросил он.

– Рассказывай, – сказал Липшиц. – Кто ты, откуда, какое задание выполнял, где ваше расположение, какие планы у вашего командования. Если честно расскажешь все, что знаешь, то мы подумаем о твоей судьбе.

– Я ничего не знаю. Я простой солдат, – начал Ганс, но Рекс снова слегка рыкнул, и эсэсовец пробормотал:

– Хорошо. Я буду говорить… – Меня зовут Ганс Шульц. Шарфюрер, то есть, командир отделения отряда особого назначения.

– Какого отряда? – уточнил Липшиц.

– Зондеркоманда «Штайн-2». Нас перебросили сюда из-под Минска три дня назад. Для борьбы с партизанами.

– Для борьбы? – усмехнулся Липшиц. – Или для карательных акций?

Ганс опустил глаза.

– Мы получили задание очистить лесной массив к югу от деревень Свиридово и Андрияки. Нам сказали, что там скрываются партизанские группы. Нам сказали, что партизаны не подчиняются правилам ведения войны. Что они убивают пленных.

– А вы? – спросил Липшиц. – Разве вы не убиваете пленных?

Ганс молчал.

– Я спрашиваю! – голос комиссара стал жестким, металлическим. – Вы убиваете пленных? Но я и так знаю точно ответ.

– Есть приказ, – выдавил Ганс. – Командир нашей зондеркоманды гауптштурмфюрер Альфред Зибер приказал не брать пленных. Партизан, комиссаров и советских десантников – расстреливать на месте. Зибер просто сумасшедший фанатик. Он служил в концлагерях. Потом его перевели сюда на восточный фронт для борьбы с партизанами. Он все время говорил, что мы должны очистить эту землю от всех недочеловеков, от славянских и еврейских.

Липшиц перевел другим командирам слова немца. И в помещении повисла тяжелая тишина. Только Рекс опять рыкнул зло.

– И много вы уже расстреляли? – спросил Липшиц.

– Не знаю. Я никого не расстреливал, просто вел свое отделение на подмогу к остальным, когда на меня напала ваша собака, – немец покосился на Рекса, делая несчастный вид. – Я думал, эта псина меня убьет! Она вцепилась мне в руку так, что я не мог выстрелить…

– Рекс умный, – сказал Липшиц. – Он чувствует, кто враг, кто свой.

– Но я сдался. Я не стрелял, – промямлил немец.

– Ты не успел, – усмехнулся Липшиц.

Ганс замолчал. Потом тихо спросил:

– Что теперь со мной будет?

– Будет трибунал, – ответил Липшиц. – Будут свидетели. И будет приговор.

– Расстрел? – Ганс побледнел.

– А ты хотел орден, Ганс? – спросил Липшиц. – За то, что убивал наших людей? За то, что пытал комиссаров и евреев? Ты ответишь по закону военного времени.

Ганс закрыл лицо руками. Плечи его тряслись – то ли от холода, то ли от страха.

Липшиц перевел все его показания остальным. Майор Жабо поднялся и сказал:

– Прикажу посадить его под усиленную охрану. Эсэсовец нужен мне живым. Он еще много всего не сказал. Дурачком прикидывается. Ничего. Его разговорят в подвале мои специалисты.

Глава 25

Жабо предупредил: в последнее время немцы прочесывают лес между населенными пунктами там, где нет явных зон контроля ни одной из сторон. Показания пленного эсэсовца Ганса дополнили картину. Зондеркоманда «Штайн-2» представляла собой целый батальон, разбросанный в разных местах. Например, в том районе, где должен был пролегать маршрут отряда Ловца, лес прочесывали несколько групп автоматчиков на лыжах, усиленных пулеметными расчетами, отделениями метких стрелков с карабинами, оснащенными оптическими прицелами, и легкими минометами. Немцы ни в коем случае не желали допустить, чтобы десантники полковника Казанкина соединились с формированиями майора Жабо. Еще и потому ждать дольше для Ловца означало возрастание риска попасть в засаду.

На их счастье погода быстро начала портиться, и уже к полудню небо снова заволокло облачностью. Налетов вражеской авиации в тот день больше не было. И бойцы все-таки смогли отдохнуть, поспать несколько часов в партизанских избах.

Перед выходом Ловец еще раз склонился над картой, расстеленной на столе в штабной избе. Рядом находились майор Жабо, комиссар Липшиц, лейтенант саперов Горчаков, младший лейтенант госбезопасности Смирнов и капитан десантников Кравченко.

– Идем на юго-восток, через Желанье к Петрищево. До этой деревни территория контролируется партизанами. Оттуда поворачиваем на юг и идем между болотами к урочищу Невинская дача, – Ловец провел пальцем по карте, испещренной красными и синими пометками расположения своих и врагов по последним данным разведки Жабо. – Дальше уже начинаются позиции парашютистов Казанкина. По прямой – всего двадцать километров. По лыжне – все тридцать со всеми изгибами на местности.

– Тридцать километров по ночному лесу, – Кравченко, который тоже шел с отрядом в качестве одного из проводников, покачал головой. – Сумеем ли дойти за одну ночь?

– Попробуем, – сказал Ловец. – Если выйдем из Великополья засветло, то к рассвету должны быть на месте даже с двумя привалами.

– А если немцы перехватят? – спросил Горчаков.

– Значит, будем прорываться с боем, – ответил Ловец.

Голос его был спокоен, но в глазах застыла та жесткая решимость, которую подчиненные уже научились читать. Когда командир смотрит так – споров быть не может. Потому Смирнов не возразил, лишь кивнул. Липшиц тоже промолчал. Впереди их снова ждал лес – холодный, промороженный, полный врагов. Рекс, сидевший у ног Ловца, поднял голову, навострил уши. Пес чувствовал – впереди что-то важное. Может быть, новую опасность.

Когда простились с партизанами и с самим Жабо, колонна вытянулась в поход. На лыжню встали ровно в шесть вечера. Солнце уже садилось, но до полной темноты еще оставалось несколько часов. Впереди шли разведчики Ковалева. Белые маскхалаты, белые лыжи, белые лица под вязаными масками-балаклавами с прорезями для глаз. Они шли почти бесшумно – за зимние месяцы войны разведчики научились смазывать лыжи так, что под ними скрипело редко. Проверяли дорогу, прощупывали лес на наличие засад, слушали тишину. Ловец шел вместе с ними. А Рекс бежал рядом с ним, но всегда немного впереди.

За ними – основная группа. Девяносто восемь человек из ста десяти, которые вышли от деревни Лядное. Отряд понес потери не только убитыми и ранеными, но и обмороженными, а также простудившимися. Всех их оставили в госпитале под присмотром Полины и других партизанских медиков. Маша, которая все время теряла шапку, простудилась на морозе. А Валю совсем не вовремя скрутили ее ежемесячные женские проблемы. Потому обеих девушек тоже пришлось оставить при госпитале, где набралось уже много десятков раненых после бомбежек и ночных боев. И в толковых медработниках там очень нуждались. Взамен предлагали отдать в отряд фельдшера. Но пожилой мужчина не умел ходить на лыжах. А обучать было некогда. Потому его не взяли. Полина просилась в отряд, но и она тоже не умела ходить на лыжах. Да и Ловец был против. Ему совсем не хотелось наблюдать женские ссоры в трудном боевом походе. В результате, теперь Клавдия шла одна с тяжелой санитарной сумкой через плечо и со своим трофейным пистолетом в кобуре. Ее место было с отрядом Ловца. Она так решила.

– Ты уверена? – спросил Ловец перед выходом, когда они на пару минут остались одни. – Могла бы остаться с ранеными. Там нужны опытные медики.

– В отряде нужнее, – ответила Клавдия, и в ее голосе не было ни капли сомнения. – Я там, где ты. Мы это уже обсуждали. И не раз.

– Обсуждали, – кивнул он. – Но пойми, я не хочу, чтобы ты рисковала. Не потому, что ты слабая. А потому, что… – он запнулся, подбирая слова, – потому что ты стала для меня слишком значимой.

Клавдия посмотрела ему в глаза. В сумерках ее похудевшее лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели – тем самым огнем, который он полюбил еще в самый первый раз, когда она, перепачканная кровью и копотью, обняла его в той траншее…

– А я не хочу, чтобы ты рисковал один, – сказала она. – Война, Коля. Она не спрашивает, кто хочет рисковать, а кто нет. Она берет всех. И если мы будем вместе – у нас появится больше шансов выжить. Чтобы дожить до победы.

– Наверное, ты права, – сказал он после паузы, не желая спорить с женщиной. – Идем.

Рекс, ошивающийся рядом, одобрительно вильнул хвостом.

Отряд подошел к деревне Желанье уже на закате. Ловец не любил сумерки – то время, когда день уже почти умер, но ночь еще не родилась, и мир застывал в серой, зыбкой неопределенности. В такие часы даже опытному следопыту казалось, что деревья меняют очертания, тени оживают, а каждый шорох таит движение врага. Но другого выхода не было. В разгар дня при ясной погоде перемещения отряда легко могли заметить с воздуха немецкие наблюдатели.

Пару часов они продолжали движение по местности, контролируемой партизанами. И партизанские проводники, которые их сопровождали во главе с Ереминым, заместителем Морозова, быстро договаривались не только о проходе отряда мимо партизанских постов, но и о перекусах. Потому к границе партизанского края подошли сытыми, неплохо подкрепившись в Петрищево на дорогу.

Они преодолели почти половину пути к десантникам Казанкина. Но дальше начиналась самая трудная часть маршрута,– «серая зона», где контроля одной из воюющих сторон обозначено не было. Но это вовсе не означало, что там не таился враг. Скорее, наоборот. К вечеру облака на небе снова разошлись, а мороз – усилился. И промороженный лес, отмеченный на карте, как ничейный, встретил отряд тишиной. Сосны стояли стеной – вековые, высокие и толстые, увешанные снежными шапками, которые налипли за зиму и теперь держались чудом, готовые рухнуть от малейшего ветерка под собственной тяжестью. Луна еще не взошла, но звезды уже высыпали на небо. И постепенно, по мере того, как ночь вступала в свои права, они становились ярче.

Первые три километра прошли без происшествий. Лес был глухим, бездорожным – лыжня шла целиной. И разведчики Ковалева, идущие впереди, прокладывали эту самую лыжню по насту. По нему лыжи скрипели, несмотря на мазь, которую нанесли на полозья перед выходом. Люди уже подустали, дышали тяжело, пар от их дыхания клубился над колонной, как туман над болотом.

А впереди находились настоящие болота: Мокрое слева, восточнее, и Савин Мох, распростершееся справа, к юго-западу. Оба больших болота не замерзали. И они преграждали путь. Потому отряду предстояло пройти по перемычке твердой земли между ними шириной всего метров триста. Но Ловец понимал, что в подобном месте может находиться немецкая засада. Потому он загодя отправил вперед разведчиков Ковалева. Да и Рекс вел себя беспокойно, сообщая, что чует врагов.

– До немецких позиций близко, – вскоре доложил сам Ковалев, возникая из темноты леса, словно призрак. Его разведчики ушли вперед на километр и только что вернулись.

Он сообщил подробности:

– Дальше – засада. Лес между болотами патрулируют автоматчики на лыжах. Два патруля с разными маршрутами. В каждом патруле – половина отделения. А всего их человек пятьдесят, не меньше. У них там лагерь с утепленными палатками. А вокруг – замаскированные пулеметные точки на лесистых кочках. Мои бойцы насчитали три станковых «МГ-34». Два по флангам перешейка. И один в центре. Еще замечены стрелки с карабинами, оборудованными оптикой. Хорошо подготовились, чтобы нас перехватить.

Ловец задумался. Полроты эсэсовских автоматчиков, усиленные пулеметчиками и меткими стрелками – это серьезная сила. В лоб их не взять – положат всех на почти открытом пространстве болотного редколесья. В обход – потерять время, а времени нет.

– Обходим вокруг болота? – спросил Смирнов, словно прочитав его мысли.

– Нет смысла, – ответил Ловец. – Никто не знает, что там, с другой стороны. По карте слева за болотом Мокрым находятся господствующие высоты 220,5 и 219,6. А за Савиным Мхом тоже холм торчит немаленький 212,6. Так что с той же вероятностью попасть можем в немецкую ловушку между холмами и болотом. Да еще и похуже. На высотах, наверняка, наблюдатели сидят, да и батареи есть. Хотя бы минометы. Давай, Ковалев, пошли ребят туда тоже. Пусть все-таки осторожно разведают как следует. А мы пока сделаем привал.

И отряд расположился на отдых прямо в снегу, присмотрев местечко под старыми разлапистыми елками.

Пока все подкреплялись сухим пайком, вернулись и разведчики. Но вести, которые они принесли, не порадовали. Как и предположил Ловец, на всех господствующих высотах справа и слева от болот сидели немецкие наблюдатели, располагались пулеметные точки и стояли за обратными скатами высот минометные батареи. А перед холмами – минные поля с колючей проволокой.

Ловец думал недолго, уже через полминуты озвучил свои мысли взводным:

– Значит, будем прорываться напрямик. Времени в обрез. Если мы пойдем еще дальше в обход, к рассвету точно не успеем добраться к десантникам Казанкина. На небе сейчас облаков нет, если и на рассвете не будет, то немцы поднимут авиацию – и тогда нас накроют с воздуха. У них под Вязьмой самолеты на аэродромах целыми эскадрильями базируются. А наблюдатели с холмов могут по радио самолеты вызывать. Но прорываться надо с умом. Ковалев, твои разведчики – снять посты бесшумно. Ножами, без выстрелов. Панасюк, пулеметы – на фланги. Если начнется стрельба – вы прикрываете. Бейте на подавление немецких огневых точек. Смирнов, будь готов к атаке штурмовыми группами автоматчиков вдоль болот по краю перемычки, как только мы подавим пулеметы. Отделение снайперов, – со мной. Чодо, ты тоже со мной. Попробуем приблизиться незаметно и снять пулеметчиков.

– Я готов, – эвенк кивнул, проверяя винтовку. В его движениях была та неторопливая почти медитативная сосредоточенность, которая отличает настоящих охотников.

– Липшиц, – Ловец повернулся к комиссару, – вы с основной группой. Если услышите стрельбу – прорывайтесь вперед на том фланге, где будет подавлен пулемет, не ждите нас. Выходите на юг, к реке Пополте. Там, по карте, позиции десантников начиная от Песочни. Капитан Кравченко с вами. Он проведет к десантуре, если что.

– А вы? – Липшиц сдвинул брови. – Вы как?

Ловец успокоил:

– Мы догоним. Через лес, по вашим следам. Со мной будет Ветров и его рация, так что я на связи.

Комиссар хотел возразить – Ловец видел это по его лицу, по тому, как дернулся кадык, как сжались пальцы пожилого пластуна на «трехлинейке». Но Липшиц промолчал. Только кивнул.

Ветров молча проверил свою радиоаппаратуру и пошел следом за Ловцом. Клавдия тоже порывалась идти с группой снайперов. Но Ловец приказал ей оставаться с Липшицем.

Он постарался объяснить:

– Клава, ты только будешь нас демаскировать. Ты же не снайпер и не диверсант, а простая медсестра, хоть и на лыжах ходишь неплохо.

Она обиженно надула губы, но не стала возражать. Лишь сказала коротко:

– Береги себя, Коля.

– Постараюсь, – ответил он и ушел вместе с разведчиками и снайперами в темноту, исчезнув за деревьями и растворившись в промороженном лесу за пару минут.

Ковалев вел их к немецким позициям по кромке болота. Немцы патрулировали здесь круглосуточно, даже ночью, потому что получили такой приказ: устроить засаду на возможном маршруте соединения партизан и десантников. Но, они не пускали осветительные ракеты, поскольку опасались демаскировать самих себя. И это обстоятельство сильно помогало Ловцу незаметно подобраться поближе.

Рекс шел вместе с Ловцом, держась чуть впереди него. Пес точно чуял, где находятся немцы. А они, конечно, не ожидали, что русские могут подобраться так близко незамеченными в промороженном лесу, когда любое движение, как им казалось, выдаст треском веток и скрипом снега. Но, оккупанты ошибались. Русские все-таки просочились. Причем, они прошли за умной собакой немцам в тыл.

Первого немца снял сам Ловец. Беззвучно подкравшись сзади следом за своей собакой, он полоснул врагу ножом по горлу. Тело упало в снег почти без звука, только легонько хрустнул наст под тяжестью мертвеца. Второго завалил Чодо. Не менее ловко орудуя ножом. Третий успел вскрикнуть, и Ковалеву пришлось добить его выстрелом из нагана с глушителем БраМит, но звук, даже приглушенный, разнесся между болот.

– На правом фланге чисто, пулеметный расчет ликвидирован, – оповестил Ветров по радиоканалу радиста, находившегося рядом с комиссаром. – Можете выдвигаться.

Колонна пошла вперед, втягиваясь в лес, где за деревьями уже угадывался просвет – впереди находилась та самая перемычка, где стоял немецкий заслон. Лыжники быстро шли по правому краю этой перемычки, по самой кромке болота, огибая тела немцев, только что убитых передовой группой Ловца.

И тут что-то пошло не так. Немецкий пулемет ударил с левого фланга. Похоже, приглушенный выстрел Ковалева враги все-таки услыхали. Но били пока явно наугад. Очередь прошила снег в десятке метров от лыжников, взбив фонтанчики белой пыли, обдав лица бойцов ледяной крошкой, подхваченной ветром.

– Огонь на подавление! – крикнул старшина Панасюк, разворачивая очередной трофейный «МГ». Пулеметчики его взвода тут же ответили немцам. Яростные очереди вгрызались в темноту, прорезая ее разноцветными трассерами и заставляя людей залечь. Но охотники, вроде Чодо, не теряли хладнокровия.