Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

Оставив комиссара Липшица и Смирнова руководить временным размещением личного состава в партизанских домах, Ловец пошел с Жабо. Рекс увязался вместе с хозяином. На незнакомого майора он реагировал спокойно.

– Пойдем, дружище, – сказал Ловец. – Позавтракаем заодно. Угостят нас, глядишь, по-партизански.

Рекс вильнул хвостом. Глаза горели – он любил места, где перепадало что-то вкусное. Особенно после трудной холодной и опасной ночи, проведенной в походе.

Штабная изба стояла на отшибе у самого леса. Просторный пятистенок с палисадником, сложенный из толстых хорошо обработанных бревен, с высоким крыльцом, резными наличниками и ставнями, с высоким каменным цоколем. Видно, что хозяин был зажиточным. Такие дома строили до Гражданской войны крепкие крестьяне не из бедноты, а из тех, кого называли середняками. Теперь здесь разместился один из штабов партизанского края.

Несколько человек находились в просторном тамбуре. Они как раз завтракали – сидели за длинным столом, хлебали кашу из мисок, запивали чаем из жестяных кружек. Увидев Ловца с такими же знаками различия, как и у Жабо, они подтянулись, встали из-за стола, приветствуя гостя.

– Проходите, товарищ майор, – сказал один из них, коренастый немолодой партизан с окладистой бородой. – Милости просим.

И тут все обратили внимание на Рекса.

– О, с вами собака! – воскликнул второй, молодой веснушчатый парень в потрепанной форме артиллерийского лейтенанта, явно из окруженцев. – А ну иди сюда, братишка! Сейчас покормим тебя.

Рекс посмотрел на хозяина, спрашивая разрешения. Ловец кивнул. Пес подошел к столу, уселся на циновку, покрывающую деревянные доски, положил голову на лапы. Взгляд – умный, выжидающий.

– Смотри, какой культурный, – усмехнулся бородатый. – Не лает, не скачет. Сидит тихо и ждет.

Бородач отложил в миску приличную порцию каши с мясом, поставил на пол.

– Ешь, служивый.

Рекс аккуратно, стараясь не касаться пальцев, взял кусок вареного мяса из рук доброго человека, съел. Потом – кашу. Потом облизал миску и снова посмотрел на людей – благодарно, но без попрошайничества.

– Хороший пес, – сказал веснушчатый. – У нас тут своя собака была при штабе, большая дворняга Дуня, да неделю назад попала под немецкую бомбу.

– Жалко, но на войне люди гибнут все время, не то что собаки, – сказал Ловец. – А Рекс у нас боевой. Эсэсовца завалил и в плен взял.

– Да ну? – удивился третий, сухощавый парень из десантников, тоже лейтенант, судя по петлицам. – Собака – и эсэсовца поймала? Неужели такое бывает?

Ответил Жабо:

– Я сам видел того рыжего Ганса, что они связанным на волокуше притащили. Пес ему правую руку прокусил.

Ловец уточнил:

– Да, Рекс прыгнул на него, когда тот в нас стрелять пытался. Мы его друзей перестреляли, а самого связали и в обоз. Так до вашего расположения немца и довезли. Сейчас его комиссар уже, наверное, допрашивает. Липшиц наш немецкий хорошо знает.

Штабные переглянулись, глядя на Рекса. Веснушчатый покачал головой:

– Надо же. Я слышал, немецкие овчарки умные. Но чтобы так…

– Просто служебная собака хорошо обучена, – сказал Ловец.

– Да, боевой у тебя пес, Николай, – сказал Жабо, присев и погладив овчарку.

– Это точно, – согласился Ловец.

Жабо провел Ловца в комнату. Внутри было чисто, от печки шло тепло, пахло дымком, куревом и немного керосином из лампы, которая горела на столе. Ловец обратил внимание, что ставни на окнах плотно закрыты, а изнутри окна и вовсе заколочены хорошо пригнанными досками с прошпаклеванными щелями – ни лучика света наружу: светомаскировка. На столе лежала карта, испещренная пометками, в углу на ящике располагалась рация.

– Присаживайся, Коля, и рассказывай, – попросил Жабо, указывая на лавку. – Что там, на Большой земле? Как с нашим десантом? Жуков что-нибудь решил?

Попаданец устроился на лавке. Рекс улегся у его ног, положил голову на лапы. Глаза – полузакрыты, но уши – настороже. Ловец достал свою карту, развернул, тоже перешел на «ты».

– Вот, смотри, Володя. Карта секретная, но мне прямо приказано координировать усилия с тобой. Потому показываю. Запоминай. План новый – операция «Комета». Предполагается двумя сходящимися ударами с северо-востока и с юго-востока отсечь немецкие дивизии. Третьим, по центру – рассечь. Потом окружить и уничтожить. И моя диверсионная группа нужна для доразведки местности и координации с твоими орлами и с десантниками Казанкина, которые прорывались на Юхнов, но застряли где-то у Ключей и Горбачей.

Карта действительно имела пометку «Совершенно секретно» и на ней стояла подпись начальника оперативного отдела Западного фронта. Но Угрюмов прямо приказал Ловцу взаимодействовать с командиром партизанского полка по всем вопросам. И он надеялся, что демонстрацию этой карты Жабо воспримет, как знак доверия.

– Хм, какой амбициозный этот новый план у Жукова! – Жабо хмыкнул, внимательно разглядывая направления ударов.

Ловец кивнул и продолжил:

– 50-я армия Болдина имеет задачу перерезать Варшавское шоссе, или хотя бы продолжать пытаться сделать это, отвлекая на себя силы в том самом районе, где пробовали прорваться десантники Казанкина. Но основной удар будет наносить 10-я армия генерала Попова южнее. От высоты 265 возле деревни Синики с юго-востока на северо-запад в направлении станции Милятинский завод. И дальше вдоль железной дороги на север к станции Угра на соединение с вашим партизанским полком. А одновременно с северо-востока на юго-запад к станции Исаково стремительным ударом должна будет прорваться от Васильковского узла немецкой обороны 5-я армия Говорова. С того направления немцы сняли часть сил, кинув южнее к Темкино. Кстати, 43-я армия генерала Голубева уже успешно ворвалась в тот самый коридор, по которому недавно выходили войска Ефремова. Если Голубев не подведет, то, считай, рассекающий удар уже нанесен. Когда Говоров пойдет вперед, Голубев должен помочь, ударить от Федотково на станцию Исаково с юга.

Жабо удивился, проговорив:

– Неужели этот толстяк на что-то способен? Я слышал, что главное для него – хорошо пожрать в безопасности.

Ловец усмехнулся:

– Ничего, после втыка от Жукова Голубев зашевелился. Даже новый КП быстренько устроил в коридоре прорыва, не за 25 километров от немцев, а всего в шести-семи, чтобы показать свою храбрость. Жалко только окруженцев Ефремова. Их вместо отдыха на прежние голубевские позиции кинули, чтобы фронт там держать.

– Война не дает отдыхать, – сказал Жабо. Он вздохнул, потом поведал:

– Весь замысел новой операции мне не докладывали. Только сейчас от тебя узнал. Но кое-какие указания тоже дали. Вот, например, распорядились тебя встретить. Для налаживания координации. Немного я не успел сам к тебе навстречу выйти, как ты уже пожаловал. А еще спустили мне задачу ударить через Свиридово в сторону Лядино для соединения с 43-й армией. Вот и выполняли это боевое задание сегодня ночью мои партизаны, когда ты на них наткнулся. Свиридово печально известно в этих краях тем, что немцы там расстреляли много народа. В самом конце января партизаны и десантники уже атаковали в том направлении. Даже закреплялись. Но потом немцы опять выбили наших. И так несколько раз было. С тех пор там бои постоянно. То немцы наших вышибают, то наши немцев из деревни выкидывают. Свиридово прикрывает подступы к большаку Юхнов – Вязьма и дорогу к железнодорожной станции Волоста. Оттуда открывается прямой путь на Знаменку. Но райцентр немцы хорошо укрепили. К Знаменке так просто не пройдешь, там гарнизон сильный поставили. Да и высота 209,3 мешает. Потому надо нам сначала в Свиридово закрепиться, а потом уже оттуда развивать наступление дальше. Западнее у деревни Андрияки тоже постоянно бьемся. Но окончательно закрепиться трудно. Немцы все время резервы подводят. Потому эти населенные пункты переходят из рук в руки.

Ловец проговорил:

– Да, дело непростое закрепляться на местности, когда враги на господствующей высоте сидят. Но сегодня их возле Свиридово и мы неплохо потрепали.

Жабо поблагодарил.

– Спасибо за помощь, а то мои орлы сам видел какие – сборная солянка, – сказал он. Потом внезапно задал вопросы:

– А тебе какую задачу поставили? Чем именно твой отряд заниматься будет? На какую помощь от тебя мне рассчитывать?

Ловец взглянул на пограничника внимательно, потом ответил:

– А моя задача простая – организация с помощью десантников Казанкина коридора прорыва на восток для соединения с 50-й армией и, одновременно, – на запад для соединения с твоим партизанским полком. Если все получится, то немцы попадут в окружение на большом пространстве. А помощь прямая. Координация и взаимодействие в бою.

– Ну что ж, повоюем, значит, вместе, – Жабо задумался, постукивая пальцами по столу. – А что, разумно. Немцы сейчас все силы к востоку и югу от Вязьмы бросили под Юхнов против десантников и против прорыва 43-й армии. Да и кавкорпус Белова их пока отвлекает возле Дорогобужа. Так что у нас есть шансы разгуляться.

– У тебя тут, – Ловец показал область на карте от станции Угра до Великополья, – сил сколько?

– Немало, – Жабо тоже ткнул пальцем в карту. – Вот тут отряд «Красный вымпел» Морозова. Вы с ним уже познакомились. Отряд «Красный путь» Холмогорова держит оборону на большаке Юхнов – Вязьма. И еще несколько отрядов есть поменьше. Всего – около двух тысяч штыков одних только партизан. Еще примерно столько же окруженцев у меня, которые в этих лесах с осени застряли. Да и освобожденных военнопленных набралось почти три тысячи. Белов тоже пару эскадронов подкинул. Десантников больше тысячи, опять же.

– Да у тебя, пожалуй, уже не полк, а целая бригада, – заметил Ловец. – А что десантники Казанкина, которые к Юхнову пробивались? Почему с ними связи нет?

Жабо помрачнел и сообщил:

– Казанкин держится. Но тяжело ему. У него под Юхновым осталось не больше двух тысяч человек. Снаряды к сорокапяткам почти закончились, как и мины к минометам, патроны экономят. Немцы навалились со всех сторон – от Ключей до Горбачей, от Андронова до Богородского. Авиация бомбит каждый день. Узел связи их разбомбили, а для других раций батарей нет, все, какие были, разрядились. Вот Казанкин и соблюдает режим радиомолчания. Партизаны помогают ему, чем могут – продуктами, разведкой, связными. Но этого мало.

– Потому я здесь, – сказал Ловец. – Моя группа прорвется к тем десантникам, наладит координацию. А ваши партизаны ударят по коммуникациям немцев, отвлекут, когда мы пойдем на прорыв. Надо первым делом ту группу десанта прочно соединить с твоей областью контроля. Тут, вроде бы, от границ твоего партизанского края недалеко.

– План очевиден, я и сам об этом думал, – Жабо усмехнулся. – Но все просто только на карте. А в жизни – там километры снега по пояс, колючая проволока, мины, немецкие пулеметы и холод. Еще танки и артиллерия вражеская. А если погода ясная, то бомбят, сволочи, нещадно. Нам бы железную дорогу удержать от станции Угра в обе стороны, да на север к Голубеву на соединение пробиться мимо Свиридово. И то задача, знаешь ли, непростая.

– Знаю, – ответил Ловец. – Потому я и пришел не один, а со своими людьми. Но на север мимо Свиридово пробиться можно, раз мой отряд сюда прошел, считай, этим же путем, только в обратном направлении.

Жабо посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

– Хорошо. Я дам тебе партизанских проводников – все окрестные леса они знают, как свои пять пальцев. И продовольствие выделю. Хлеб, крупу и мясо обеспечу. Сами партизаны не богаты, им тут все наше войско кормить приходится. Но с вами охотно поделятся. Они же тоже надеются, что прорыв от Западного фронта получится у тебя приблизить. Слухи-то уже идут о тебе, что Ефремова с его армией вывел благополучно. Вот и думают, что теперь и их всех спасешь. А раненых оставь здесь в госпитале. У нас и врачи опытные есть, и лекарства с Большой земли поступают самолетами.

– Спасибо, – сказал Ловец. – А что с аэродромом?

– Аэродром новый строим, – Жабо склонился к карте, ткнул пальцем в точку между Лоховым и Прасковкой. – Здесь. Взлетно-посадочную полосу делаем из щебня, песка и глины, потому что цемента нету. Работаем лопатами и ломами, катки сами сварганили из старых тракторных колес. Гражданское население помогает, как может. Через неделю-полторы будем принимать самолеты. А в эти дни связь с Центром только по радио. Аэродром возле Плеснево, недалеко от деревни Желанье, немцы в хлам разбомбили.

– Это где сейчас ваш главный штаб? – спросил Ловец. – Вот же на карте обозначено.

– Был раньше, – Жабо покачал головой. – Но теперь перенесли в Прасковку на прошлой неделе. Желанья у нас вроде столицы партизанского края, там у партизан работают райком, райисполком, госпиталь, оружейные мастерские. Но немцы деревню часто бомбят – знают, что это важный партизанский объект. Потому штаб переместили, переехали в Прасковку.

– Разумно, – сказал Ловец.

– Не только разумно – необходимо! – Жабо говорил запальчиво. – Сам посуди, Николай, весна на подходе. Снег скоро растает. Недели две этому снегу осталось, не больше. Потому аэродром под Желаньей чинить бесполезно! Скоро он превратится в болото. Мы не сможем там принимать даже грузы, сброшенные на парашютах. А без снабжения мои сводные войска долго не протянут. Патроны, взрывчатка, медикаменты – почти все по воздуху нам возят. От немцев трофеев в последнее время достается немного. Осторожнее они стали. Да и у них самих жрать сейчас нечего. Ни еды нормальной, ни теплых вещей. Ходят до сих пор многие из них в обычных шинелишках, которые только для мягкой зимы в их Германии годятся. Но не для нашей. Обмороженных у фрицев очень много. Зато у них авиация в небе господствует, а на земле много артиллерии и танков. За дороги цепляются, словно клещи. Не знаю, как продержимся, когда они серьезные резервы подтащат. Так что на меня надейся, да сам не плошай, – усмехнулся Жабо. – Это, брат, не мои слова, а народная мудрость.

Потом он взглянул на часы и сказал:

– А сейчас, Коля, завтракать будем. Хозяйка тут у нас – золото. Точно по времени еду приносит. И кашу варить умеет отменную.

Из двери за печкой вышла хозяйка, пожилая женщина с добрым, но усталым лицом, в пуховом платке и в темной кофте с шерстяной серой юбкой. Она поставила перед ними котелок с гречневой кашей, сдобренной пареной репой, потом принесла по ломтю черного хлеба.

– Ешьте, сынки, – сказала она. – Сил набирайтесь. Война с немцами трудная.

– Спасибо, мать, – ответил Ловец.

Жабо кивнул, но жевал молча. Потом вдруг сказал:

– А знаешь, Епифанов, я ведь тебе должен.

– За что? – удивился попаданец.

– За станцию Угра, – Жабо повернулся к нему. – Ты тогда отбил ее у немцев, а я, получается, воспользовался твоим успехом. Закрепился, расширил зону контроля. Не каждый на моем месте признал бы это. Но я – признаю. Ты – молодец. А я – хитрый лис и не скрываю. На войне без хитрости пропадешь быстро. Но признай, что вместе мы – сила.

Ловец кивнул, но промолчал, продолжая есть. Он не искал благодарности. Но слышать такие слова от человека, которого уважал, ему было приятно.

Глава 23

Позавтракав, Ловец вышел на крыльцо. Утреннее небо над Великопольем выдалось ясным. После нескольких дней метелей и низкой облачности небо наконец-то по-настоящему прояснилось – высокое, бледно-голубое, с редкими перистыми облаками, которые красиво тянулись с запада на восток над горизонтом. Солнце поднималось из-за леса, окрашивая снег в розоватые тона, искрясь на каждом сугробе, на каждой ветке, покрытой инеем.

Ловец стоял на крыльце штабной избы, щурясь после полумрака от непривычно яркого света. Рекс сидел рядом, подставив морду первым теплым лучам весны. Пес жмурился от удовольствия – после ночных морозов это мартовское утро казалось ему настоящим подарком. Зима ослабила свою холодную хватку, и природа начинала просыпаться. Пока еще медленно, со звуков первой капели, но уже необратимо.

– Хороший будет день, – сказал подошедший Смирнов, зевая и протирая глаза после бессонной ночи. – Давно такого не было.

– Даже слишком хороший, – ответил Ловец, не отрывая взгляда от неба. – А для нас хорошая погода – плохая примета.

Смирнов посмотрел на него, потом на чистое небо.

– Думаете, немецкие самолеты налетят, товарищ командир?

– Я не думаю, я знаю, – Ловец повернулся к нему. – Передай приказ: усилить наблюдение за воздухом. Маскировку проверить. Следы на снегу припорошить. И предупредить партизан – у них тут порядки вольные, а «юнкерсы» спрашивать будут строго. Вон, следов слишком много натоптали. Увидят сверху немецкие летчики, они, сволочи, глазастые.

– Есть, – Смирнов козырнул и пошел выполнять.

* * *

Великополье просыпалось. Партизанский лагерь на окраине села занимался обычными делами, жил своей размеренной жизнью военной поры. Кто-то чистил оружие, кто-то таскал дрова к землянкам, кто-то разводил костры под маскировочными сетями – варить кашу на завтрак. Дым тянулся низко, стелился по земле, чтобы не демаскировать расположение. Вот только, опытные немецкие летчики все равно могут заметить.

Липшиц сидел у партизанского блиндажа, устроенного под руинами одной из деревенских изб, разрушенных прошлыми бомбежками. Привалившись спиной к бревенчатой стене, он что-то писал. На коленях – раскрытый блокнот, в руке – карандаш. Но писал не доносы. И не формуляры. Он просто любил все записывать.

Комиссар вел записи каждое свободное мгновение. И в это утро он сначала набросал короткие заметки о настроении бойцов, о выявленных недостатках за время перехода, о тех вопросах, что требуют внимания политотдела. Потом – письма. Не родным – их у него почти не осталось. Единственного сына убили немцы. Жена не выдержала этой утраты и умерла. У нее всю жизнь было слабое сердце.

Письма он писал мертвецам. Своим друзьям детства, которых не осталось, павшим на разных фронтах, – так, будто они могли эти письма прочитать. Он не отправлял их, конечно. Просто выплескивал на бумагу все, что не мог сказать вслух. Получался своеобразный дневник в письмах.

– Товарищ комиссар, – окликнул его Чодо, бесшумно появившийся из-за угла ближайшей избы. – Не спите?

– Нет, – Липшиц поднял голову, убрал блокнот. – Не сплю. Пишу.

– Хорошо, что не спите, – эвенк сел рядом, положив винтовку, с которой не разлучался, к себе на колени. – Плохое утро.

Липшиц спросил:

– Почему?

Чодо кивнул на небо, проговорил загадочно:

– Небо нам сегодня грозит кулаком. Я чувствую. Такое бывает перед бурей. Не снежной – железной.

Липшиц посмотрел вверх. Чистое небо. Весеннее солнце, начавшее уже немножечко пригревать. Редкие облачка у горизонта. Ничего не предвещало беды. Но он уже понял, что Чодо ошибается редко. Таежник каким-то образом чувствовал то, что не дано ощущать другим людям. Своим чутьем он чем-то напоминал пожилому комиссару умную собаку командира отряда, которая ночью очень выручила всех, вовремя учуяв мины.

– Пожалуй, ты прав, Баягиров. Вполне может случиться воздушный налет. Надо предупредить бойцов, – сказал он, вставая. – Пусть будут готовы.

– Уже, – ответил Чодо. – Я сказал Морозову. Он своих партизан в укрытия отправил.

Предусмотрительность таежника тоже удивляла комиссара. Но он все-таки спросил:

– А нашим сказал?

– В отряде Ловца – сами знают. – Эвенк усмехнулся. – Эти ребята, комиссар, не хуже зверей лесных опасность чуют.

Липшиц кивнул, сунул недописанное письмо в сумку-планшет, поправил ремень, проговорил:

– И все же пойду, пройдусь. Проверю.

– Идите, – сказал Чодо. – А я здесь посижу. Небо послушаю.

* * *

В избе, которую отвели под узел связи, Ветров возился с рацией, настраивая дальнюю связь. С Центром она была неустойчивой – мешали лес, расстояние, атмосферные помехи. Но сегодня при ясной погоде сигнал шел чище. И он переслал Угрюмову сообщение от Ловца, что до первой точки маршрута дошли благополучно, и встреча с Жабо состоялась.

Ковалев собрал разведчиков.

– Задача для вас: наблюдение за воздухом, – говорил он, глядя на своих бойцов – чернявого, рыжего и еще троих, таких же обветренных и опытных в разведке, вооруженных биноклями. – Как только увидите немецкие самолеты – подавайте сигналы свистом. Свистки у вас есть. Не дожидайтесь, пока подлетят и бомбить начнут. Сразу предупреждайте об их появлении на горизонте, чтобы в лагере все укрыться успели.

Разведчики переглянулись. Чернявый сплюнул.

– Люблю я такое солнечное утро, – сказал он. – Бодрит.

– Помолчи, Гаспарян, – одернул его Ковалев. – По местам!

Панасюк со своими пулеметчиками расположился на северной окраине села. Пулеметный взвод занимался тем, что расставлял пулеметы на треногах. Определяли сектора огня, маскировали сетками, проверяли боепитание.

– Товарищ старшина, – спросил молодой боец, тот самый Семенов с раненой левой рукой на перевязи, не пожелавший оставаться в госпитале, – а немцы точно прилетят?

– Не знаю, – ответил Панасюк, не оборачиваясь. – Но лучше быть готовым, чем не быть.

Семенов снова спросил:

– А мы их всех собьем из пулеметов?

– Если очень повезет, то, может, один какой-нибудь, – Панасюк усмехнулся. – Ты, Семенов, кино пересмотрел. Из пулемета самолет сбить – это не так просто. Нужно попасть в мотор, в пилота или в бензобак. А они на скорости пролетают – трудно прицелиться. Да если еще и высоко, то и стрелять бесполезно. Пустая трата патронов.

– А зачем же мы тогда здесь стоим? – не унимался раненый.

Панасюк объяснил:

– А затем, что если они на бреющем пойдут – вот тут мы их из пулеметов и встретим. Если и не собьем, то заставим выше подняться. А выше – им бомбить труднее, точность теряется. Понял?

– Понял, – кивнул Семенов.

– То-то. Иди лучше к санитаркам. А нам не мешай. От тебя все равно толку нет. С одной рукой, считай, калека, пока не выздоровеешь.

* * *

Гул моторов над лесом послышался неожиданно. Сначала далекий, едва различимый, как грозовой раскат где-то за горизонтом. Потом – нарастающий, тяжелый, неумолимый. Кто-то из партизан крикнул «Воздух!», но крик утонул в свисте наблюдателей, которых расставил Ковалев.

– Самолеты! – заорал Ковалев. – Ложись!

Немецкие бомбардировщики шли с запада. Три, пять, семь – Ловец насчитал девять машин. Двухмоторные «Юнкерсы-88» с характерными прозрачными полусферами кабин спереди, с обтекаемыми фюзеляжами и черными крестами на крыльях. Шли низко, почти над самыми верхушками сосен.

– В укрытия! – крикнул майор Жабо, выскакивая из штабной избы. – Все в укрытия!

Первые бомбы упали на окраине села, где стояли партизанские кухни. Взрыв – огонь, дым, комья мерзлой земли, перемешанные со снегом, с заготовленными дровами и с солдатской кашей, взлетели в небо. Второй взрыв – ближе, у землянок. Третий – у леса, где маскировались пулеметчики Панасюка.

– Панасюк! – крикнул Ловец, падая на землю. – Целы?

– Пока да! – донеслось из-за дыма. – Но если так дальше пойдет – не ручаюсь!

Пулеметчики открыли огонь, отогнав «Юнкерсы», но они развернулись, заходя на второй круг. Теперь они бомбили методично, заходили с разных сторон, чтобы накрыть всю территорию лагеря на окраине Великополья.

Ловец прижался к земле, чувствуя, как взрывная волна сотрясает воздух. Рекс затаился рядом. Пес вжал голову в снег, но не скулил, не пытался бежать, лишь внимательно смотрел на хозяина.

«Смерть сверху, вожак, – передалась Ловцу мысль от овчарки. – Надо прятаться».

«Лежи, дружище, – мысленно ответил Ловец. – Лежи и не вставай. Так безопаснее».

* * *

Бомбежка, казалось, длилась бесконечно долго, хотя на самом деле прошло не больше пятнадцати минут. «Юнкерсы» отбомбились, развернулись и ушли на запад, оставив за собой дымящиеся воронки, разрушенные землянки и стоны раненых. Ни один самолет сбить не удалось.

– Отбой! – крикнул Жабо, поднимаясь из траншеи возле штаба. – Все к раненым! Медиков сюда!

Лагерь ожил. Партизаны вылезали из щелей. Они отряхивались, оглядывались по сторонам. Кто-то бежал к раненым, а кто-то просто стоял столбом, словно не в силах поверить, что остался жив.

Ловец тоже поднялся, Рекс рядом с ним отряхнулся, разбрасывая подтаявший снег, прилипший к шерсти.

– Смирнов! – крикнул Ловец. – Какие потери?

– Пока неизвестно, считаем, – ответил Смирнов, подбегая. – Но раненых много. Нужны медики.

– Медики уже там, – сказал Ловец, кивнув в сторону, где Клавдия с Машей и Валей уже разворачивали бинты возле раненых, которые громко стонали.

Клавдия работала так быстро, как только могла. Вокруг – крики, стоны, кровь на снегу. Раненые лежали прямо на земле, кто-то матерился, а кто-то молчал, глядя в небо остановившимися глазами.

– Валя! – крикнула она, разрывая пакет с бинтами. – Жгут! Быстро! У него артерия!

Валя, чернявая, остроглазая, не растерялась. Схватила жгут, наложила выше раны, затянула сильно.

– Маша, ко мне! – крикнула Клавдия. – Осколочное в грудь!

Маша подбежала, круглолицая, с русой косой, выбившейся из-под шапки. Она уже привыкла – после боя под Свиридово, после перехода, после всего, что было.

– Клава, у него дыхание нормальное. Не проникающее ранение…

– Значит осколок неглубоко, легкое не задето! – Клавдия быстро разрезала гимнастерку медицинскими ножницами, осмотрела рану. – Этот оклемается быстро. Осколок дальше ребра не пошел. Накладывай повязку потуже и отправляй в госпиталь.

– А он дойдет? – засомневалась Маша.

– Дойдет, если вы, девки, не будете ныть! – Клавдия выпрямилась, огляделась. – Еще раненые есть?

– Вон, у леса, – показала Маша. – Там еще трое. Один – тяжелый.

Клавдия побежала туда, проваливаясь в снег, не чувствуя холода, не чувствуя ни усталости, ни страха. Только работа. Спасение жизней. Она старалась все делать быстрее, чтобы крови из ран не успевало вытечь слишком много.

* * *

Чодо не пострадал. Он успел укрыться за большим валуном, когда началась бомбежка. Теперь он сидел на корточках возле раненого партизана, держа его за руку.

– Терпи, – говорил эвенк. – Терпи, брат. Шаманка сейчас придет. Она вылечит. Руки наложит.

– Кто? – прошептал партизан, бледный, с осколком, разворотившим живот.

– Клавдия, – ответил Чодо. – У нее руки – огонь. Она тебя спасет.

Партизан попытался улыбнуться, но не смог – только скривился от боли и прохрипел:

– А ты кто?

– Я – охотник, – Чодо покачал головой. – Я умею на немцев охотиться. Лечить не умею. А она – умеет лечить.

Он поднял голову, посмотрел в ту сторону, где Клавдия перевязывала другого раненого. И тот сразу пришел в себя, даже улыбнулся.

«Сильная шаманка, – подумал он. – Я не ошибся. Хорошая пара Ловцу».

* * *

Липшиц, отряхивая снег, вылез из траншеи, куда успел спуститься перед самым началом бомбежки.

– Все живы? – спросил он у бойцов, которые вылезали следом.

– Живы, товарищ комиссар, – ответил один из них. – А вы?

– Жив, – Липшиц поправил шапку-ушанку с красной звездой, осмотрелся. – Помогать надо. Много раненых.

Он пошел туда, где работали Клавдия и ее помощницы.

– Чем помочь? – спросил он.

– Носилками, – ответила Клава, не поднимая головы. – Дайте людей. Надо срочно переносить раненых в госпиталь. Там партизанские врачи ждут, уже готовятся к операциям.

– Сделаем, – кивнул Липшиц и дал команду. – Товарищи бойцы! Ко мне! Помогите относить носилки с ранеными в госпиталь!

* * *

Ковалев потерял одного разведчика. Осколок бомбы попал парню в голову, когда он бежал в укрытие с наблюдательного поста. Убило наповал.

– Эх, Сережа… – Ковалев стоял над телом, сжимая кулаки. – Ты же только вчера о своей невесте нам всем рассказывал у костра, как она тебя любит и ждет…

– Товарищ командир, – сказал Гаспарян, – мы его похороним. Потом. А сейчас надо остальных собирать. Может, кого еще зацепило из нашего разведвзвода?

– Собрать личный состав! – рявкнул Ковалев, но взял себя в руки, сбавил командирский тон. – Стройся. Провести перекличку.

Разведчики собирались молча, хмуро. Сергея Петрова любили – веселого, бесшабашного парня из Вологды, который всегда умел поднять настроение шуткой в самый трудный момент.

– За Серегу ответите, гады фашистские, – сказал рыжий, глядя на запад, куда улетели вражеские самолеты.

Ковалев положил руку ему на плечо и заглянул в глаза.

– Они ответят, – сказал он. – Обязательно.

* * *

Панасюк, чудом не пострадавший при бомбежке, ругался так, что снег, наверное, таял вокруг от его горячности.

– Какого хрена⁈ – орал он, размахивая руками. – Какого хрена у партизан нет нормальных зениток? День ясный, солнце светит, понятно, что немцы, мать их, бомбить прилетят! Где у них тут зенитки? И где их наблюдатели? Я только одного видел. Даже пулеметов своих на треноги не поставили!

– Товарищ старшина, – попытался успокоить его Семенов, который все еще ошивался рядом, придерживая свою раненую руку на перевязи, – ну, это же партизаны. Они почти все гражданские люди. Плохо в военном деле понимают.

– Если плохо понимают, то зачем в партизаны пошли? – Панасюк повернулся к нему. – А теперь из-за того, что их тут в деревне бомбят, и у нас раненые на ровном месте появились! Кого-то даже убило у разведчиков. И еще один, говорят, тяжелый!

Он замолчал, переводя дыхание.

– Ладно, – сказал он тише. – Готовьте пулеметы к следующему налету. Немцы могут повторить бомбежку.

* * *

Командир саперов лейтенант Горчаков осматривал в это время авиабомбу, которая не разорвалась, упав недалеко от штаба.

– Детонатор почему-то забыли прикрутить фрицы, – сказал он, показывая на небольшую воронку от удара, не от взрыва. – Наверное, какие-нибудь подпольщики саботаж устроили. Слышал я, что наших военнопленных немцы используют, чтобы бомбы к самолетам подвозить. Вот и не поставили детонатор, значит. А взрывчатка внутри осталась. Можно применить такой подарок с неба, как хороший фугас.

– А если бы эта бомба все-таки взорвалась? – спросил молодой сапер.

– Тогда бы здесь была воронка размером с дом, – ответил Горчаков. – А нас с тобой размазало по снегу.

Сапер побледнел.

– Не бойся, – усмехнулся Горчаков. – На войне умирать не страшнее, чем в других местах. От болезней и от старости еще хуже. Главное – умереть быстро, чтобы не мучиться. А то бывает иногда так с нашим братом сапером: руки и ноги взрывом оторвет, а голова остается целой. И потом ползай всю жизнь на брюхе обрубком.

* * *

Ловец обошел лагерь. Рекс бежал рядом.

– Потери уточнили? – спросил он у Смирнова.

– Трое убитых, – ответил тот. – Один из наших, Петров из разведвзвода, двое из партизан. Раненых – двенадцать. В основном, партизаны. Четверо тяжелых, остальные – легко. Из них только трое из здешних десантников.

Липшиц остановился у края воронки, посмотрел на запад, куда улетели самолеты противника, и начал вещать хорошо поставленным голосом, быстро собрав вокруг себя небольшой митинг: