Текст книги "Без шансов (СИ)"
Автор книги: Арья Стратова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
*А.С. Пушкин – Зимнее утро
10. Точка отсчёта
Глеб сдал квартиру клининговому агентству, коротко, но чётко обозначив пару важных моментов по восстановлению и «реставрации» папиного жилища. Он не стал задерживаться, не пожелал наблюдать за процессом, не хотел снова разглядывать разорванные книги, выброшенные на пол воспоминания, засохшие бурые пятна на паркете. Всё, что он мог сейчас сделать – оставить это дело профессионалам, дать им возможность вычистить физическую грязь, пока он будет заниматься той, что залегла гораздо глубже, в самой сути этого кошмара.
Отвезти Настю домой было логичным финалом их утреннего рейда по его прошлому. Она тоже выглядела вымотанной, но, как всегда, старалась не показывать этого. Только чуть напряжённее, чем обычно, держалась за ремень безопасности, только смотрела в окно слишком сосредоточенно, будто считая прохожих.
По пути они почти не разговаривали. Настя погрузилась в свои мысли, он – в свои. Она, скорее всего, прокручивала в голове увиденное, анализировала его состояние, искала способы разрядить его внутреннюю злость. Глеб же, даже оставшись один на один со своими эмоциями, чувствовал себя странно собранным. Он мог бы сказать, что был спокоен, но это было бы ложью. Скорее, он достиг той точки кипения, когда больше не бурлит, не выплёскивается через край – а просто ждёт, когда крышка сорвётся окончательно.
Настя будто понимала это лучше, чем он сам. Возможно, поэтому просто молча вышла из машины, не сказав ничего, когда он остановился у её парадной. Она не предложила ему остаться, не спросила, как он себя чувствует. Они оба знали, что слова здесь бессмысленны.
– Не скучай без меня, – бросил он напоследок, и на его губах мелькнула тень усмешки.
Настя только закатила глаза и махнула рукой, как будто отгоняя назойливую муху. Затем она исчезла за массивной дверью, и Глеб снова остался один.
Когда он ехал по Петербургу, цепляясь взглядом за знакомые, неизменные детали города, его вдруг охватило странное ощущение. Эти виды, отпечатавшиеся в его сознании ещё с детства, вдруг начали действовать на него умиротворяюще. Даже в этом состоянии, когда он жаждал мести, когда в груди жил гнев, он всё равно чувствовал этот город как что-то своё, неизменное.
Как странно.
Он не чувствовал особой привязанности к Петербургу, заменяя его другими картинками – шумными мегаполисами, сверкающими небоскрёбами, равнодушными улицами, по которым он мог идти, не встречая знакомых лиц. Там он был просто частью безликой толпы, ещё одним человеком в бесконечном потоке, которого никто не знал и не ждал.
Но сейчас, когда он снова оказался здесь, когда медленно ехал по знакомым улицам, пересекал мосты, по которым когда-то бежал, опаздывая на автобус, где гулял ночами, целовался, смеялся, чувствовал себя по-настоящему живым, – он вдруг осознал, что этот город всегда был внутри него. Он пытался стереть его из памяти, но Петербург жил в нём, спрятанный где-то глубоко, в запахах, звуках, редких воспоминаниях, которые всплывали в голове, стоит закрыть глаза.
И в этот момент бурлящий в голове поток мыслей будто стал ещё громче. Разрозненные куски головоломки, тревожные догадки, ситуация с отцом – всё это не складывалось во что-то цельное, но уже дышало в затылок.
Возможно, тащить Настю сегодня с собой в квартиру было не самым лучшим решением, но он не был готов оказаться там один. В прошлый раз это далось ему слишком тяжело.
В первый раз, когда он вошёл в разгромленное, опустошённое пространство своего детства, его накрыло отчаяние, от которого сдавливало грудь. Ему хотелось кричать, рвать, ломать, бить тех, кто посмел оставить его отца умирать в этой квартире. Тогда он плохо соображал, вёл себя скорее как дикий зверь, загнанный в угол, чем как человек, способный рационально анализировать ситуацию.
Сегодня всё было иначе.
Гнев никуда не ушёл, но он стал другим. Более холодным. Глеб оставался рациональным, конструктивным. Он точно знал, что будет делать дальше, куда двигаться, каких людей привлечь, какие кнопки нажать.
Звук вызова выдернул его из размышлений.
Глеб автоматически посмотрел на дисплей, но не удивился, лишь мимолетно нахмурился, предвидя непростой разговор.
– Руслана, – протянул он, нажимая кнопку ответа.
– Когда, мать твою, я уже смогу приехать? – голос его старшей сестры прозвучал в салоне резко и требовательно, но Глеб даже не вздрогнул. Это была классическая Руслана. Её голос, её манера говорить – мгновенно вернули его в детство, прямо в тот момент, когда она ставила ему синяки на руках в попытке научить драться.
– Не упоминай нашу дорогую матушку всуе… – начал он, но она его перебила.
– Не заговаривай мне зубы и не включай свой обволакивающий тон, которым ты сейчас будешь меня уговаривать подождать. Ты сказал, что разберёшься за неделю. Прошла неделя. Я всё ещё в Москве. Мы сидим на чемоданах и ждём, когда ты решишь, что нам можно приехать.
Глеб провёл ладонью по лицу и выдохнул, прикрыв глаза всего на мгновение. Ну, конечно. Кто ещё, кроме Русланы, мог так напористо напомнить ему, что он не всесилен? Никто в этом мире не умел давить так мастерски, как она. Никто не умел обращаться с ним так, будто он до сих пор двенадцатилетний пацан, который натворил дел и теперь должен нести ответственность.
Она была старше его на шесть лет. Достаточно, чтобы в их детстве он ощущал эту разницу почти пропастью, почти взрослостью, почти чем-то недосягаемым. Достаточно, чтобы теперь, когда они оба стали взрослыми, это расстояние между ними превратилось в нечто другое – в потерянное время, в ту самую глухую пустоту, которая возникает между родными людьми, когда жизнь слишком долго несёт их в разные стороны.
Он чувствовал неожиданное сожаление по этому поводу. И злость. На себя.
Какого чёрта? У него не было контакта родной сестры. Сестры, которая когда-то гонялась за ним по квартире, отбирая у него свою любимую книгу, сестры, которая стояла перед отцом, когда Глеб, будучи ребёнком, совершил какую-то глупость, и брала удар на себя. Сестры, которая учила его драться, учила врать так, чтобы никто не догадался, учила держать лицо, когда внутри всё рушилось.
Он не знал, когда они стали настолько чужими.
Они не ругались, не ссорились, между ними не было каких-то грандиозных драм. Просто однажды Руслана уехала в Москву, чтобы построить свою жизнь. Он тоже уехал – ещё дальше. И внезапно оказалось, что из родных они превратились в почти незнакомых людей.
А потом пришла беда. И вдруг выяснилось, что если в семье случается трагедия, у него даже нет контакта близкого человека, чтобы сообщить ему об этом.
Эта мысль давила.
Телефон отца исчез вместе с его вещами, а у самого Глеба номера Русланы не было. В голове всплыл абсурдный момент: он мог найти кого угодно, найти человека в любой точке мира, если бы захотел. У него были связи, ресурсы, методы. Но в тот момент, когда ему понадобилось связаться с собственной сестрой, он не знал, с чего начать.
Если бы не ребята из детективного агентства, которым он поручил отдельную проверку ситуации, он бы, возможно, ещё долго пытался её отыскать. Но они нашли её быстро. Как оказалось, у Русланы в Москве было всё хорошо. Слишком хорошо, чтобы её потревожить этим адом, который развернулся здесь, в Петербурге.
Но он позвонил.
И стоило ему произнести всего одну фразу: "С отцом беда", как она сразу хотела сорваться, не дожидаясь деталей, не задавая лишних вопросов. В её голосе не было сомнений, не было страха. Только абсолютная, ледяная уверенность в том, что она должна быть рядом.
Но он её отговорил. Пока.
Он не был уверен, что это было правильно. Потому что, чёрт побери, если бы что-то случилось с Русланой, если бы кто-то попытался использовать её, чтобы добраться до отца – он бы не хотел это переживать.
– Ситуация оказалась сложнее, чем я думал, – признался он, трогаясь с перекрёстка под разрешающий сигнал светофора. – Я не хочу, чтобы ты тут нарвалась на неприятности.
– Что, чёрт возьми, происходит? – требовательно спросила она.
Он мог бы соврать. Мог бы сказать, что всё под контролем, что это просто формальности. Но перед Русланой врать было бесполезно.
– Это не просто нападение, – сказал он после паузы. – Тут замешаны люди, которых нельзя недооценивать. Я не хочу, чтобы ты приезжала, пока не разберусь со всеми вопросами. Я не хочу, чтобы ты стала рычагом давления.
– Охренеть. Я рычаг давления?
– Руслана…
– Я не ребёнок, Глеб, – отчеканила она. – Я умею разбираться с подонками на их языке.
– Поверь мне, я не забываю об этом ни на секунду, – пробормотал он. – Именно поэтому и не хочу, чтобы ты сейчас летела сюда сломя голову.
– Но отец…
– Отец в порядке, – твёрдо сказал Глеб. – По крайней мере, настолько, насколько он может быть в порядке после такого. Ему уже лучше.
– Ты же говорил, что к нему постоянно приходят какие-то люди?
– Да. Поэтому с ним всегда охранница, она же сиделка. Её люди из агентства подобрали специально, чтобы она не привлекала внимания.
– Ещё два дня, и я куплю билеты, – предупредила она.
– Дай мне три, – попросил он. – Клянусь, я решу вопрос. – Я скоро тебе позвоню прямо из палаты отца. Мы поговорим все вместе, как в старые добрые времена. Хорошо?
Руслана тяжело вздохнула.
– Три дня, Глеб. И не вздумай сам нарваться на какую-то гадость.
– Обещаю.
Сестра сбросила вызов, в динамиках снова заиграла музыка, но он не обратил на неё внимания.
Город продолжал транслировать солнечную безмятежность.
Но он знал, что впереди его ждала буря.
***
Высотное здание на Фрунзенской возвышалось над улицей. Его стеклянные фасады отражали свет солнца, придавая ему холодное, почти стерильное сияние. Казалось, оно жило своей собственной жизнью, скрывая за своими зеркальными стенами сделки, интриги, чужие тайны и чужие грехи. Именно здесь находился офис частного детективного агентства, которое за последние дни стало для Глеба единственным источником реальной информации.
Он припарковался, заглушил двигатель, пару секунд посидел в машине, прежде чем выйти. Подняв голову, он скользнул взглядом по этажам, по черным окнам, за которыми кто-то, возможно, тоже сейчас что-то расследовал, что-то скрывал или интриговал. Петербург был таким городом – под маской благородства он прятал слишком много секретов.
Глеб прошёл через входную группу, привычно окинул взглядом обстановку: ресепшен, строгая охранница в форме, камеры по углам – не бросающиеся в глаза, но заметные. Впрочем, он знал, что в этом офисе куда больше мер предосторожности, чем кажется на первый взгляд.
Лифт мягко повез его наверх, отражение в металлических стенах было спокойным, собранным, но внутри всё ещё жило холодное бешенство, удерживаемое под жестким контролем. Он вышел на нужном этаже, направился по коридору к офису агентства. Простая, неприметная дверь, никакой лишней вывески – только небольшая табличка с номерами кабинетов. Глеб толкнул её и вошел.
Внутри его уже ждали трое.
Олег и Стас – молодые, с острыми, умными глазами, крепкие, быстрые, точно привыкшие к полевым работам, быстро реагирующие на любые изменения в ситуации. Они были теми, кто копал, выискивал зацепки, поднимал архивы и сливал данные от нужных источников. А между ними, за массивным столом, сидел Матвей – хозяин агентства.
Фактурный, с тяжелыми плечами, выглядевший старше своего возраста, что только добавляло ему авторитета. Человек, который видел и знал слишком многое, чтобы удивляться, и которого сложно было застать врасплох. Когда Глеб вошел, он даже не поднял головы, только жестом предложил сесть напротив.
– Ну что, у нас есть новости? – Глеб уселся в кресло, закинул ногу на ногу, выжидающе глядя на Матвея.
Тот наконец посмотрел на него и кивнул Олегу. Тот протянул папку.
– Не просто новости. Целый чертов пазл.
Глеб взял бумаги, пробежался глазами по тексту, по фотографиям. Распечатанные кадры следили за ним мёртвыми, застывшими взглядами. Изображения людей, документов, странных схем. Всё это было частью одной картины. И эта картина становилась всё менее приятной.
– Всё-таки не просто чёрные риелторы? – без особого удивления уточнил он, переворачивая страницу.
– Нет. – Матвей наконец подался вперед, сцепив пальцы в замок. – У тебя когда-нибудь были сомнения?
– Были надежды. Но, кажется, пора их похоронить.
– Виктор Васильевич не просто был неугоден. Он, вероятно, знал слишком много.
Глеб тихо выдохнул, убрал лист в папку и закрыл её. Чувствовал он себя так, будто в руках у него не отчёт, а чемодан с включённым таймером.
– Отец работал в важных местах. Но он никогда не делился со мной тем, что происходило в его жизни. – Он бросил взгляд на фотографии. – Хотя, наверное, надо было поинтересоваться раньше.
– Теперь выяснять приходится нам, – кивнул Стас. – И у нас есть кое-что стоящее.
Он потянулся к ноутбуку, повернул его экраном к Глебу. На видео, запущенном на экране, был мужчина. Возраст – около шестидесяти, костюм, ухоженная внешность, дорогие часы. Он сидел в ресторане, разговаривал с кем-то, его руки были спокойно сцеплены перед собой, но Глеб видел, как в глазах этого человека была скрытая жесткость, почти ощутимый холод.
– Это кто? – спросил он, хотя уже догадывался.
– Михаил Зотов, – ответил Матвей. – Бывший друг твоего отца. И, вероятно, тот, кто стоял за нападением.
Глеб смотрел на экран, на этого человека. Отец когда-то упоминал его. Говорил о нём с уважением. Говорил, что этот человек умеет решать проблемы.
И вот теперь этот человек стал проблемой.
– У нас нет прямых доказательств, – продолжал Матвей. – Но мы копаем. Пока он чист.
Глеб кивнул, задумчиво переворачивая телефон в пальцах, словно уже взвешивая на ладони предстоящий разговор, мысленно прикидывая все возможные реакции противника.
– Значит, надо сделать так, чтобы он совершил ошибку.
Матвей медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было эмоций – только напряжённая сосредоточенность человека, который видел слишком много таких историй и знал, чем они могут закончиться.
– И как ты собираешься это сделать?
Глеб усмехнулся, вытянул ноги, откинулся на спинку кресла, но внутри его мышцы были напряжены, как сжатая пружина.
– Я просто сообщу ему, что он уже на крючке.
Олег с интересом подался вперёд.
– Ты собираешься его позлить?
– Я собираюсь дать ему понять, что он теряет контроль. Что его спокойствие – иллюзия. Что он не спрятал следы так чисто, как хотел. Что его самая большая ошибка – самоуверенность. А когда такие, как он, понимают, что их игра раскрыта, они начинают нервничать. А когда нервничают – делают ошибки.
– Ты уверен, что он настолько вспыльчивый? – Стас скептически приподнял бровь.
– Да. Он привык действовать из тени, но когда его вытаскивают на свет, он срывается. Это его слабое место. И я сейчас нажму на этот триггер.
– Ты что же, ему позвонишь? – Матвей сложил руки на столе.
– У тебя нет его номера, – добавил Олег.
Глеб медленно усмехнулся и постучал пальцем по папке с досье.
– У меня – нет. А у вас?
Матвей молча посмотрел на него, затем развернул к себе монитор, сделал пару быстрых кликов мышкой и, не говоря ни слова, повернул экран к Глебу.
На мониторе высветились строчки информации.
– Михаил Зотов, – сказал Матвей спокойно. – Его личный номер. Мы взяли его из корпоративной базы одной из его фирм.
Глеб разблокировал телефон, вбил цифры, и коротко кивнул.
– Ну, посмотрим, как он отреагирует.
Он нажал кнопку вызова.
Гудки. Один. Второй. Третий.
На другом конце была тишина, вымеренная, хищная, будто его звонок уже был предсказан.
А затем ответ.
– Зотов слушает.
Глеб улыбнулся. Легко, лениво, с той насмешливой, издевательской наглостью, которая всегда выводила противников из себя.
– Добрый вечер, Михаил Андреевич. Как там ваш аппетит? Надеюсь, я не испорчу ужин.
В трубке повисла тишина. Тяжёлая. Напряжённая.
– Кто это?
– О, вы меня знаете. Совсем недавно мы вас вспоминали. Я подумал, что будет справедливо позвонить и напомнить о себе.
Пауза. Чуть слышный вдох, словно кто-то на том конце провёл языком по зубам, сдерживая раздражение.
– У тебя есть ровно две секунды, чтобы сказать, какого хрена тебе нужно.
Глеб качнул головой, закатил глаза, как будто разговор уже успел его утомить.
– Ну-ну, какая резкость. Это всё от напряжения? Или потому, что кое-кто оставил слишком много следов и теперь ломает голову, как выкрутиться?
– Ты угрожаешь мне?
Глеб усмехнулся.
– Что вы, Михаил Андреевич. Я просто советую не расслабляться. Уж слишком много людей сейчас копают там, где вам бы не хотелось.
На том конце снова тишина. Но теперь она была другая.
В ней появилась опасность.
– Не знаю, кто ты, но тебе бы лучше заткнуться, пока не поздно.
Глеб опустил взгляд на фотографии в папке перед собой – на один из снимков, на котором был сам Зотов в компании людей, чьи лица уже начали появляться в собранных досье.
– Уже поздно, Михаил Андреевич. Мы оба знаем, что вам не стоит нервничать. А вы уже начали.
И сбросил вызов.
В офисе повисла тишина. Олег и Стас переглянулись. Матвей молча смотрел на Глеба, барабаня пальцами по столу.
– Ты. Охеренный. Идиот. – наконец сказал он.
Глеб развёл руками.
– Это обманчивое впечатление, но все на него ведутся.
Матвей потер переносицу.
– Теперь он начнёт действовать. И быстрее, чем нам бы хотелось.
– Именно этого я и добиваюсь.
– Ты заигрываешься, Князев.
– Нет. Я вывожу его из тени.
Матвей покачал головой, взял со стола телефон, быстро что-то набрал.
– Ты сам себе угроза, Глеб. Я ставлю за тобой охрану. С этим человеком шутки плохи.
Глеб усмехнулся.
– Великолепно! У меня будет личный телохранитель – прямо как у голливудских звёзд.
Но внутри него ощущалась всё так же натянутая тишина.
Теперь оставалось только ждать.
Шах. Теперь Зотов должен был сделать свой ход.
***
Глеб вернулся в квартиру на Ваське глубоко вечером. Петербург за окнами уже мерцал огнями, отражавшимися в мокром асфальте, а воздух был свежий, пахнущий рекой и легким осенним холодом. День выдался долгим, насыщенным, полным информации, которая пока не складывалась в чёткую картину, но уже маячила впереди в виде неприятного предчувствия. Всё, что он хотел сейчас, – это хотя бы на пару часов отключить голову, отложить мысли о мести, схемах, слежке и грязных играх. И, кажется, у него был отличный повод.
Потому что, едва он переступил порог, его встретил совсем другой мир.
Здесь пахло уютом.
Это был не просто тёплый воздух после питерской сырости. Запах котлет, специй, чего-то невероятно вкусного и манящего, чего-то, что заставило его желудок мгновенно вспомнить, что он, оказывается, не ел уже много часов. И поверх этого аромата – ещё один, знакомый, родной, почти забытый за годы, но всё ещё безошибочно узнаваемый.
Он мысленно назвал его «Настин аромат».
Чуть сладковатый, с нотками кофе, пудры, чего-то тёплого и лёгкого, неуловимого, но отчётливо её. То, чем всегда пахло рядом с ней. То, что однажды глубоко засело у него в памяти.
Он глубоко вдохнул его и, лениво улыбнувшись, бросил в сторону кухни:
– Готовишь что-то исключительно для себя или мне тоже хватит?
Из кухни донёсся характерный вздох.
– О, я знала, что ты появишься именно в этот момент. Чистая интуиция.
– Неужели ты начала верить в знаки судьбы? – Глеб направился к источнику аппетитного запаха.
– Нет, я просто давно тебя знаю, – хмыкнула Настя, расставляя тарелки. – Ты появляешься ровно тогда, когда есть горячая еда.
Глеб без зазрения совести вытащил котлету прямо из глубокой тарелки, пока она не успела возмутиться, и тут же зажмурился, моментально обжигаясь.
– Чёрт, Настя, ты их прямо из ада достала? – Он дунул на котлету, но, разумеется, продолжил её жевать.
Настя покачала головой:
– Ты хоть вкус-то чувствуешь, или у тебя уже обугленный язык?
– Вкус? Боль? Какая разница. Всё равно божественно, – ухмыльнулся он, продолжая наслаждаться процессом.
Она тихо хмыкнула, но спорить не стала.
Глеб уселся за стол, лениво откинувшись на спинку стула, и на мгновение позволил себе просто быть здесь.
Он следил за тем, как Настя ловко накладывает ужин в тарелки и, чуть прикусывая губу, сосредоточенно делит сваренные макароны на две кучки. Движения её были быстрыми, отточенными, но вместе с тем такими мягкими, будто она делала это не машинально, а с каким-то внутренним смыслом.
В его груди перестало давить, словно все тревоги на миг отступали, оставляя только ощущение, что вот этот вечер, вот этот запах, вот этот звук тарелок, стука ложек о керамику – это и есть настоящее.
Будто ему снова пятнадцать, и его самая большая проблема в жизни – это отвалившееся колесо от велосипеда.
Но слишком быстро всплывали другие мысли. Мысли, которые он не мог позволить себе забыть. Мысли о том, что тащит Настю за собой в историю, в которую ей лучше бы не лезть. Но, с другой стороны… без неё он может не вывезти.
– Очень вкусно! Может, пора сделать это правилом? Ты готовишь, я ем.
– Это не правило, а натуральная эксплуатация, – фыркнула она.
– Ну, или давай иначе: ты иногда готовишь, а я всегда раздаю ценные указания.
– Вот это уже похоже на тебя.
После ужина Глеб, разумеется, не дал ей возможности закрыться в спальне. Аргументы были настолько железобетонные, что даже спорить было бессмысленно. Он начал с лёгкого, почти небрежного захода, но его хитрое прищуривание сразу выдавало – он давно всё просчитал.
– У меня есть должок перед тобой, – протянул он, облокотившись на спинку дивана и выглядя вопиюще самодовольным.
Настя тут же нахмурилась, подозревая подвох.
– Не может быть, – медленно проговорила она, с наигранным удивлением. – Ты хочешь сказать, что признаёшь, что что-то мне должен?
Глеб фыркнул, словно подобная мысль была абсолютно нелепой.
– Ну, это громко сказано, – хмыкнул он, качнув головой. – Просто я практически выторговал у тебя совместный кинопросмотр. А я человек принципов. Если мы его отменим, это будет уже нарушение всех устоев.
– Глеб, напомни мне, почему я всё ещё попадаюсь на это?
– Потому что ты добрая, наивная душа, – он наклонился чуть ближе, с лукавой улыбкой. – И не можешь отказать такому очаровательному человеку, как я.
– Очаровательному? – она драматично вздрогнула. – Фу, Глеб, у меня аж кожа зачесалась от этого.
– Это называется осознание истинных чувств, – абсолютно серьёзно заявил он.
Настя посмотрела на него с таким выражением, будто всерьёз подумывала пересмотреть свои жизненные решения, но, разумеется, через пятнадцать минут всё равно оказалась рядом с ним на диване.
Выбор фильма затянулся настолько, что, казалось, его можно было бы экранизировать отдельно – в жанре комедийной драмы с элементами психологического триллера.
Сначала они пытались рассуждать логично, приводить аргументы и даже делать вид, что готовы учитывать вкусы друг друга. Затем перешли к стратегии давления: Глеб включил свой фирменный взгляд "я страдаю, неужели тебе меня не жалко?", а Настя в ответ скрестила руки на груди и напомнила, что его страдания в последний раз помогли ему выклянчить у неё последний кусок шоколадки, и этот номер больше не пройдёт.
– Я согласна на этот боевик, если ты в следующий раз будешь смотреть со мной драму, – произнесла Настя с нарочитой добротой в голосе, улыбаясь так сладко, что Глебу сразу захотелось проверить, не подсыпала ли она яду в его ужин.
– Женщина, в следующий раз я уеду обратно в Америку, и ты меня не найдёшь, – без тени сомнений заявил он.
Настя понимающе кивнула, даже слишком охотно.
– Глеб Князев, ты даже не представляешь, как мне нравится этот план. Готова помочь тебе собрать чемодан прямо сейчас, подобрать билет в один конец и даже помахать самолёту на прощание.
– Нет, так просто ты от меня не избавишься, – с самым самодовольным видом заявил Глеб, устраиваясь на диване поудобнее.
Настя тяжело вздохнула, но не ушла.
В ход пошли аргументы из разряда:
– Настя, ты посмотри, какой трагичный главный герой! Он ведь почти как я!
– Глеб, у него погибла вся семья, его воспитали волки, а в финале он жертвует собой ради спасения мира. А ты просто очень любишь эффектно заходить в помещение.
– Лишние подробности, – отмахнулся он. – Тогда берём вот этот боевик.
– Глеб.
– Окей, а этот?
– Глеб.
– Ладно, ладно, без жертвенности и волков.
В конце концов, они сошлись на нейтральном варианте – фильме, который не заставлял его мучиться от скуки, а её – страдать от переизбытка взрывов и ненужного пафоса.
Просмотр фильма из легкой беседы с саркастическими комментариями быстро перерос в полноценную дискуссию. Настя и Глеб азартно спорили, выясняя, где в этом фильме логика, кто из персонажей тупее и зачем сценаристам понадобилось вводить сцену, не имеющую ни малейшего смысла.
– Ну скажи мне честно, вот если бы ты была в таком доме, в котором каждую ночь слышатся странные звуки, ты бы пошла в подвал в одной майке и с телефонным фонариком? – Глеб сжал переносицу, глядя на экран с выражением глубокой скорби.
– Конечно нет, – пожала плечами Настя. – Я бы уехала в другую страну, сменила имя и начала новую жизнь.
– Вот! – он ткнул пальцем в экран, где героиня, естественно, уже спускалась в подвал. – А она идёт! Специально, чтобы её прирезали!
– Ну, ты же понимаешь, что тогда фильм закончился бы через двадцать минут?
– И что? Лучше бы вообще не начинался.
Спор длился ещё минут двадцать, прежде чем Глеб вдруг заметил, что Настя подозрительно затихла и не реагирует на его сверх смешные комментарии.
Он повернул голову.
Она спала.
Глаза закрыты, дыхание ровное, губы чуть приоткрыты. Её тело расслабилось, будто всё напряжение дня наконец-то ушло, оставляя её в этой редкой, хрупкой тишине.
Глеб задержал взгляд.
Тихо. Спокойно. Совершенно безмятежно.
Он вдруг понял, что ещё не видел эту "взрослую" Настю вот такой. Обычно она была сосредоточенной, собранной, полной внутреннего напряжения. Даже когда она смеялась, в ней всегда чувствовалась эта невидимая струна, натянутая где-то в глубине души. А сейчас – ничего. Только усталость и доверие, выраженное в том, что она позволила себе уснуть рядом с ним.
Глеб медленно, осторожно, чтобы не разбудить, протянул руку, подхватил плед и накрыл её.
Затем, уже не раздумывая, мягко подтянул её ближе.
Она во сне шевельнулась, едва заметно, словно почувствовав его тепло, и инстинктивно прижалась к нему, утонув в нём, как когда-то давно, когда они могли засыпать вот так, после длинного дня, забравшись с ногами на чей-то диван или на старый ковер, уставшие, но счастливые.
Он чувствовал её дыхание, слышал её тихий, ровный вдох, ощущал, как её тело будто подстраивается под него, находя естественный, идеальный для него изгиб.
И в этот момент он вдруг понял, как отчаянно ему этого не хватало.
Не просто этой близости.
Не просто её рядом.
А вот этого чувства.
Того самого, которое заставляло верить, что даже в этом хаосе, среди грязи, лжи и опасности, есть место чему-то простому. Тёплому. Настоящему.
Случившееся с отцом определённо задело в нём что-то большее, чем он хотел признать. Он осознавал, что тянется к этому моменту. К этому вечеру. К этому странному, почти вырванному у реальности ощущению, что всё в порядке.
Хотя он знал – ничего не в порядке.
Мир за пределами этих стен не собирался давать ему право расслабиться.
Но сейчас…
Сейчас он просто позволил себе сделать вид, что всё иначе.
И что у него есть этот момент.
И что, возможно, он будет у него снова.
