Текст книги "Без шансов (СИ)"

Автор книги: Арья Стратова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Ты… – начала она и замолчала.

Он знал, что она сейчас чувствует. Даже без слов. Знал, как у неё внутри всё сжимается и одновременно кипит. Знал, как ей страшно. И как она злится именно потому, что ей не всё равно.

– Всё, – сказал он тише. Уже без шуток. – Ему конец. Окончательный.

Матвей замолчал первым. Резко. Как будто эту фразу нужно было сначала переварить. Потом медленно выдохнул, провёл рукой по лицу.

– Ты невозможный человек, – сказал он наконец.

– Знаю, – кивнул Глеб. – Но иногда это полезно.

Матвей хотел ещё что-то сказать – видно было по губам, по напряжению в плечах. Но передумал. Просто махнул рукой и отвернулся, будто давая им пространство.

Настя подошла ближе. Почти вплотную. Так близко, что Глеб почувствовал тепло её тела, запах – знакомый, живой, родной. Она схватила его за шею – не сильно, но крепко, как будто проверяла, настоящий ли он.

– Я тебя сейчас ненавижу, – сказала она сквозь зубы.

Он посмотрел на неё снизу вверх и вдруг поймал себя на странной, нежной мысли: какая же ты красивая, когда злишься за меня.

– Принято, – кивнул он. – Ненависть зафиксирована. Живой бонус прилагается.

Она держала его взгляд ещё секунду. Две. Он видел, как у неё дрожат губы, совсем чуть-чуть. А потом она наклонилась и уткнулась лбом ему в плечо. Осторожно. Очень бережно. Так, чтобы не задеть рану.

И вот тогда он понял окончательно.

Не в момент выстрела.

Не в момент, когда его били в бронежилет.

Не тогда, когда полиция заламывала Зотову руки.

А именно сейчас.

Когда она стояла рядом, злая, живая, настоящая, прижимаясь к нему так, будто проверяла, дышит ли он.

Вот тогда он понял:

оно того стоило.

18. После всего

Чайник закипал уже второй раз. Матвей выключил плиту. Настя поставила кружки, Глеб сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за ними с тем выражением лица, которое у него появлялось редко – спокойным. Почти домашним.

Настя успела переодеться. Свой спортивный костюм она сегодня привезла с собой. Он был мягкий, тёплый, немного растянутый, но любимый. В нём она чувствовала себя не «временно где-то», не гостьей и не приложением к чужой драме, а собой. Она намазала руки кремом, быстро расчесалась, даже глянула на себя в зеркало и поймала неожиданную мысль: я нормально выгляжу. Не усталой, не измученной, не «бедной родственницей», которую занесло в чужую историю. Просто женщиной, у которой сегодня был тяжёлый день, но который всё-таки закончился.

Сумка с остальными вещами стояла у стены. Настя пару раз на неё посмотрела и тихо усмехнулась.

– Зря я её собирала, – сказала она, размешивая чай. – Завтра уже спокойно вернусь домой.

– Или не зря, – откликнулся Матвей. – Иногда полезно иметь собранную сумку. На всякий случай.

– Ты говоришь как человек, у которого таких сумок штук пять, – заметил Глеб.

– Шесть, – не моргнув, ответил Матвей. – Одна в машине.

Настя фыркнула.

– Зотову не отвертеться, – сказал Матвей и пододвинул к себе кружку с чаем.

Настя смотрела на него и постепенно начинала понимать масштаб того, что он произнёс так буднично. За эти несколько дней Матвей и его люди провернули объём работы, на который у обычных служб уходят месяцы. Они подняли старые дела, нашли то, что считалось потерянным, восстановили цепочки фирм и переводов, свели разрозненные эпизоды в единую картину, под каждый из которых легла доказательная база. Не предположения, не «по слухам» – документы, даты, свидетели.

И всё это – не разваливаясь, не спеша, не устраивая показательных движений.

А параллельно – ещё и они с Глебом. Их прикрывали, вытаскивали, закрывали уязвимые места раньше, чем Настя вообще успевала понять, что именно в этот момент могло пойти не так.

– Ни ему, ни его окружению, – продолжил Матвей. – Новое покушение зафиксировано. Оружие приобщено. Свидетели есть. Старые дела мы подтянули аккуратно – не валом, а цепочкой. Даты, фирмы, переводы. Всё сходится.

– Насколько? – спросила Настя.

– Насколько бывает плохо, – ответил Матвей. – Это не «отделается условным». Это реальный срок. Большой.

Внутри у Насти не вспыхнула радость. Скорее – медленное, густое облегчение. Как будто долго носила тяжёлый рюкзак и только сейчас сняла его с плеч, но мышцы ещё не верят, что можно расслабиться.

– А отец? – спросил Глеб.

Матвей посмотрел на него внимательно, будто проверяя, что именно он хочет услышать.

– Чисто, – сказал он. – Мы прошли по тонкой линии. Не дёргали лишнего, не поднимали старые хвосты. Полиции он не интересен. Никаких допросов, никаких визитов. Неделя – максимум неделя, и он вернется в свою квартиру.

Глеб кивнул. Ничего не сказал. Но Настя увидела, как у него расслабились плечи – совсем чуть-чуть, но этого было достаточно.

Они сидели ещё долго. Разговоры плавали – от серьёзного к бытовому, от коротких шуток к тишине. Никто никуда не спешил. Никто не проверял телефон каждые две минуты. Даже Матвей позволил себе откинуться на спинку стула и молчать.

Потом он посмотрел на часы, встал, потянулся.

– Я утром заеду, – сказал он. – Проверю, как вы тут без надзора.

– Мы будем вести себя плохо, – сообщил Глеб с ленивой усмешкой.

Он врал.

Потому что обезболивающие взяли своё. Глеб вырубился раньше, чем его голова коснулась подушки. Просто отключился глубоко и сразу. Даже не пошевелился, когда Настя осторожно сняла с него джинсы и накрыла одеялом.

Она посмотрела на него пару секунд – на спокойное лицо, на ровное дыхание – и вдруг поняла, насколько сама вымоталась.

Но всё равно оделась и сбегала в круглосуточную аптеку.

Вернулась тихо. Включила маленький ночник. Достала мазь. Аккуратно, медленно намазала синяки, ушибы, тёмный след от удара пули. Она знала: если не разобраться с этим сейчас, завтра он вряд ли сможет нормально двигаться. Делала всё правильно, по-деловому – и всё равно руки дрожали.

И почему-то именно тогда у неё потекли слёзы.

Не от ужаса. Не от страха. От того, что всё это позади. От того, что он здесь. Живой. Спит.

Она вытерла лицо, легла рядом, прижалась осторожно, чтобы не задеть рану, и почти сразу уснула.

***

Квартира пережила ещё один маленький переезд.

Настя вдруг поймала себя на мысли, что совсем не представляет, сколько раз и по каким поводам агентство Матвея использовало это место. Скольких людей эта светлая, на первый взгляд ничем не примечательная квартира уберегла от неприятностей, скольким дала паузу, шанс перевести дыхание, спрятаться, выжить.

Здесь не было ощущения убежища в привычном смысле слова. Скорее ощущение правильно выставленного баланса. Когда страшно, но не хаотично. Тревожно, но не безнадёжно. Когда рядом люди, которые точно знают, что делают, и потому не суетятся. Именно это и успокаивало сильнее всего.

Настя знала одно: всё то недолгое время, что она провела здесь, ей было… хорошо. Не «спокойно» в бытовом смысле – нет. Спокойно внутри. Даже когда было страшно. Даже когда накрывало.

Вещей оказалось до смешного мало. Настя уложилась в пять минут: спортивный костюм, пара мелочей, косметичка, зарядка. На секунду задержалась у зеркала в прихожей. Не чтобы проверить, как выглядит. Это сейчас было неважно. Скорее, чтобы запомнить себя в этом состоянии. Немного уставшую. Чуть потрёпанную. Но живую.

Глеб управился ещё быстрее. Он вообще сегодня двигался иначе. Осторожно, но без прежней скованности. Словно боль отступила на второй план, уступив место усталости и странному, непривычному ощущению завершённости.

Матвей приехал вовремя – как и всегда. Окинул взглядом почти пустую квартиру, хмыкнул.

– Переезд года, – заметил он. – Даже грузчиков вызывать не пришлось.

Потом сделал паузу, словно прислушиваясь к себе, и добавил с кривой усмешкой:

– Знаете, я с вами всё время чувствую себя как с собственными детьми. Только дети хотя бы не лезут под пули.

– Не обобщай, – лениво отозвался Глеб, застёгивая куртку. – Дети бывают разные.

– Но вряд ли кто-то из них способен заказать бронежилет через службу курьерской доставки еды.

Настя не удержавшись фыркнула.

Прощались тепло. Не формально, не «на всякий случай», а по-настоящему – так, как прощаются люди, которые уже всё друг другу сказали. Без обещаний созваниваться, наконец-то без фраз «если что».

Глеб молча достал телефон и перевёл Матвею сумму. Большую. Красивую.

Матвей посмотрел на уведомление и приподнял бровь.

– Ты всё-таки псих, – констатировал он спокойно.

– Зато благодарный, – пожал плечами Глеб.

Матвей усмехнулся, убрал телефон и хлопнул его по плечу – аккуратно, зная, куда можно.

– Постарайтесь хотя бы недолго пожить как нормальные люди.

– Мы попытаемся – улыбнулась Настя.

***

Вопросов о том, куда дальше, не возникло. Утро поджимало, город просыпался быстрее, чем хотелось, и решение получилось простым: ехать сразу в больницу. Настя – на работу. Глеб – к отцу.

Город просыпался быстрее, чем хотелось. Свет уже просачивался между домами, машины тянулись по улицам ровным потоком, не раздражённым, не спешащим. Петербург был темным, спокойным, привычным, как будто ничего особенного в нём не происходило. Настя смотрела в окно и чувствовала, как внутри постепенно выстраивается рабочий порядок, тот самый, в котором нет места лишним мыслям.

К больнице они подъехали почти молча. Не потому, что нечего было сказать, просто слова казались избыточными. Настя наклонилась к Глебу, быстро поцеловала его в щёку, уже открывая дверь машины. Касание получилось лёгким, почти мимолётным, но она всё равно на секунду задержалась, словно проверяя, что он здесь.

Потом исчезла за стеклянными дверями служебного входа.

Внутри всё сразу встало на свои места. Белый свет, запах антисептика, голоса, шаги. Настя переоделась, убрала волосы, надела халат. Планёрка прошла быстро. Обход не выбился из привычного ритма. Первая операция началась вовремя. Руки работали точно, голова включилась мгновенно, тело двигалось так, будто последние дни были не с ней.

Глеб в это время шёл другим маршрутом.

Палату отца он нашёл сразу. Виктор Васильевич сидел на кровати, без капельницы, в больничной рубашке, чуть сгорбленный. Он выглядел уставшим, но живым. Не тем бодрым, почти показным мужчиной, каким его запомнил Глеб перед отъездом много лет назад. И не тенью из чужих рассказов. Просто пожилым человеком, которому было страшно и который слишком долго делал вид, что справляется.

Они сидели рядом долго.

Говорили негромко, без пафоса, без правильных формулировок. Слова были простыми и иногда неловкими. Про страх, который оказался сильнее гордости. Про ошибки, которые совершаются быстрее, чем осознаются. Про молчание, которое разрушает незаметно, но надолго.

Виктор Васильевич впервые не отвёл взгляд.

– Я должен был сказать раньше, – произнёс он тихо. – Прости.

Глеб молчал несколько секунд, потом кивнул.

– И ты меня прости, – ответил он. – Только давай без драм. Мы всё-таки не в романе.

Он попытался усмехнуться, и это получилось криво, но достаточно, чтобы разговор закончился именно там, где нужно.

Выходя из палаты, Глеб задержался в коридоре. Он заметил главврача. Того самого, чей голос Настя слишком часто вспоминала с раздражением. Того, кто позволял себе лишнее, пользуясь положением и уверенностью в собственной безнаказанности.

Глеб подошёл сам.

Разговор был коротким. Вежливым. Слишком вежливым для того, чтобы оставить пространство для сомнений. Без криков, без жестов, без угроз в привычном смысле слова.

Но главврач слушал внимательно.

Когда Настя узнала об этом, она не подняла глаз от карты пациента. Просто хмыкнула.

– Ты опасный человек, – сказала она ровно.

– Просто не люблю слизняков, – ответил Глеб.

Он не стал задерживаться. Ушёл так же, как привык, не объясняя, куда именно и зачем. Настя смотрела ему вслед несколько секунд, потом вернулась к работе.

***

Вечером она вернулась домой – по-настоящему домой, в свою квартиру, где каждый звук был знаком, каждая тень – привычной, каждая пауза – своей.

Ключ провернулся в замке легко, без сопротивления. Этот звук обычно успокаивал её, ставил точку в дне. Но сегодня – нет. Уже сделав шаг внутрь, Настя вдруг поняла: она здесь не одна.

Не интуицией даже – телом. Воздух был чуть теплее. Чужое присутствие ощущалось в мелочах.

Пальто – его пальто – висело на крючке у двери, небрежно, как он всегда и вешал. Ботинки стояли у стены, носками вразнобой, словно их сняли на ходу.

Настя замерла на секунду. Она была уверена, что сегодня его не увидит. Что всё закончилось правильно и логично: он вернётся в отель или поедет обживать квартиру отца, раз история закрыта, опасность ушла, каждый может наконец разойтись по своим жизням. Так было бы… разумно.

В груди вспыхнуло сразу несколько чувств – удивление, раздражение, странная радость. Она так и не решила, чего больше хочется: закатить глаза или улыбнуться. В итоге просто разулась, повесила куртку и, не раздумывая, пошла на кухню.

И там всё сложилось в цельную картину.

Стол был накрыт. Не демонстративно, не нарочито – аккуратно, с тем вниманием к деталям, которое всегда было у Глеба. Ресторанные контейнеры с едой, разложенные так, будто он не просто заказал ужин, а действительно ждал. Тарелки. Салфетки. Два бокала. Открытая бутылка вина.

Свет – не верхний, а нижний, мягкий, тёплый, щадящий глаза после больницы. Где-то на фоне негромко играла музыка – ненавязчивая, почти незаметная, но создающая ощущение уюта.

И Глеб.

Он сидел у стола, опираясь бедром о край столешницы, расслабленно, будто был здесь всегда. Не напряжённый, не настороженный – уверенный в том, что она сейчас войдёт.

– Привет, – сказал он.

Обычное слово. Но Настя почувствовала, как от него на секунду сбилось дыхание.

– Ты… – она сделала шаг вперёд. – Я не думала…

– А я думал, – спокойно ответил он. – Что ты придёшь поздно. Устанешь. И будешь голодной.

Она усмехнулась – коротко, почти автоматически. Возражать не стала. Просто пошла мыть руки.

Тёплая вода скользила по коже, знакомые движения возвращали её в тело. Напряжение дня медленно отпускало плечи, спину, шею. Мысли переставали метаться. Работа оставалась за дверью кухни – не исчезала, но больше не давила.

Они ели почти молча. И это молчание не было неловким. Он пододвигал ей тарелку, подливал вино, не задавая вопросов. Она чувствовала его внимание – не навязчивое, но постоянное. Иногда их взгляды встречались – коротко, точно, словно касались и тут же отступали.

Настя ловила себя на том, что реагирует на каждое его движение: как он подаёт ей салфетку, как опирается рукой о стол, как сидит слишком близко. Тело откликалось раньше мыслей – теплом, напряжением, тянущим ощущением внизу живота.

Он встал первым. И когда она тоже поднялась, оказалось, что он слишком близко. Настолько, что между ними почти не осталось воздуха. Он не касался – и от этого было только острее.

– Ты устала, – сказал он.

– Да, – ответила она сразу. Честно.

– Продержись ещё немного.

Его ладонь легла ей на спину – уверенно, без сомнений. Тёплая, тяжёлая, живая. Настя резко вдохнула и поняла: тело отреагировало мгновенно, без обсуждений. Кожа под его пальцами будто стала чувствительнее, тоньше.

– Глеб… – начала она и замолчала. Слова застряли где-то между грудью и горлом.

Он наклонился медленно, оставляя ей возможность отстраниться. Она не сделала этого. Вместо этого её руки сами легли ему на грудь – проверяя, удерживая, убеждаясь. Он был здесь. Настоящий. Опасно близкий.

Поцелуй был долгим. Не резким. Не торопливым. Он держал её так, будто не собирался отпускать, но и не давил. Настя чувствовала, как сбивается дыхание, как тело становится чувствительным к каждому его движению. Его пальцы задерживались на коже ровно настолько, чтобы она успела всё почувствовать.

Она хотела сказать.

Слова поднимались, жгли, требовали выхода.

Но она молчала. Потому что знала: если скажет – пути назад не будет. А Глеб был человеком, который не обещает. Он либо остаётся, либо уходит. Сейчас он был здесь. И её тело выбирало его – даже когда разум пытался держать дистанцию.

Он раздевал её не спеша. Без резких движений. С вниманием, которое невозможно сыграть. Каждый слой одежды исчезал с паузами, с касаниями, с взглядом. Настя не чувствовала себя раздетой – она чувствовала себя выбранной. И от этого внутри было одновременно страшно и невыносимо горячо.

Ночь была напряжённой и нежной сразу. Без лишних слов. Без фраз, которые потом стыдно вспоминать. Только дыхание, кожа, руки, которые знали, когда остановиться, и когда идти дальше. Он держал её так, будто не собирался отпускать. Она отвечала – движением, напряжением, тем, как тянулась к нему сама.

И всё это время где-то на краю сознания жила мысль о его ране.

Когда она приближалась, делала это чуть медленнее, выбирая угол, ритм, положение. Когда его ладонь ложилась ей на талию, она почти незаметно смещалась, чтобы не тянуть его бок, не заставлять напрягаться лишний раз.

Он это заметил.

– Не бойся, – сказал он тихо, почти усмехнувшись. – Я ещё вполне рабочий.

– Я не боюсь, – ответила она так же тихо. – Я берегу.

И тогда она прижималась сильнее, чем собиралась. Цеплялась. Не отпускала. И это было слишком честно, чтобы притворяться.

Когда всё стихло, они лежали рядом, переплетённые, разгорячённые, тяжело дыша. Он не отодвинулся. Просто притянул её ближе.

Настя уткнулась лицом ему в шею. Там было тепло. Спокойно. Безопасно.

Она хотела сказать. Очень.

Слова были уже на губах.

Но она промолчала.

Наверное, он понял и так.

По тому, как она не отпускала его плечи. По тому, как тянулась ближе, даже засыпая. По тому, как уткнулась ему в шею, будто это было единственное место, где можно не быть сильной.

Утром она ушла на работу тихо, стараясь не разбудить его. Закрыла дверь аккуратно. Спустилась по лестнице – и только на улице поняла, что улыбается.

Весь день она была будто завернута в сладкую вату. Работала, оперировала, заполняла документы – и ничто не выбивало её из этого состояния.

Внутри жило ясное, почти болезненное чувство.

Она всё ещё любит.

Всегда любила.

И пусть пока об этом знает только она.

***

Вечером она торопилась домой.

Шла быстро, почти не глядя по сторонам, автоматически обходя лужи, лавируя между людьми, которые возвращались с работы, разговаривали по телефону, смеялись. Петербург был привычный – мокрый, серый, шумный. А ей хотелось быстрее. Домой. Туда, где он должен быть.

Она даже не стала проверять телефон по дороге. Не потому что была уверена – просто берегла это ощущение. Тонкое, почти детское ожидание: сейчас открою дверь, и…

Ключ провернулся легко.

В прихожей было темно. И тихо. Не той тишиной, где кто-то спит или ушёл в душ. А другой – глухой, пустой. Настя замерла, так и не сняв куртку. Несколько секунд просто стояла, прислушиваясь. Иногда тишина бывает наполненной – в ней слышно дыхание, движение, жизнь. Эта была другой. Пустой.

– Глеб?.. – сказала она вслух.

Голос прозвучал странно, будто не её.

Ответа не было.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Сняла куртку, аккуратно повесила – машинально, словно соблюдение привычного порядка могло что-то удержать. Поставила сумку у стены. Прошла на кухню.

Стол был чистый. Ни бокалов. Ни контейнеров. Ни следов вчерашнего вечера, который ещё утром казался настоящим.

Постель была заправлена. Чужая сторона – ровная, пустая. Подушка лежала так, будто к ней никто не прикасался. Ни рубашки. Ни куртки. Ни рюкзака с чемоданом.

Ничего.

Настя опустилась на край кровати. Потом встала. Прошла пару шагов. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно во всей квартире. В голове не было мыслей – только короткие, обрывочные импульсы: нет, подожди, может… нет…

Она схватила телефон. Набрала его номер. «Абонент недоступен».

Она подождала пару секунд и набрала снова. Потом ещё раз. Телефон молчал.

Холод начал подниматься откуда-то изнутри, из живота, расползаться по грудной клетке, перехватывать дыхание. Зачем-то ещё раз обойдя всю квартиру, Настя встала посреди комнаты, которая не так уж давно была оккупирована наглым и очень дорогим захватчиком. Села прямо на пол, прислонившись спиной к дивану.

И только тогда подумала о том, о чём боялась думать с самого начала: а вдруг всё ещё не закончилось? Вдруг кто-то из подельников Зотова всё-таки добрался до него?

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы решиться набрать Матвея.

Он ответил сразу.

– Привет, – сказал он спокойно.

Настя сглотнула.

– Ты случайно не знаешь, что с Глебом? – спросила она и сама удивилась, насколько ровно прозвучал голос.

Пауза была короткой.

– Он улетел, – сказал Матвей. – Пару часов назад. В Калифорнию.

В комнате стало слишком тихо. Настя смотрела в одну точку на стене и вдруг поняла, что не слышит собственное дыхание.

– Он… – она замолчала, потом выдохнула. – Он что-нибудь сказал?

– Нет, – ответил Матвей. – Передал одну задачу. Дал контакты. И всё.

Настя закрыла глаза.

– Понятно, – сказала она наконец. – Спасибо.

– Настя… – начал Матвей.

– Всё нормально, – перебила она. – Спасибо, что сказал.

Она сбросила вызов и положила телефон рядом с собой на пол. Некоторое время просто сидела, уставившись в пустоту. А потом внутри что-то не выдержало.

Она наклонилась вперёд, обхватила колени и разрыдалась.

Не красиво. Не тихо. Глухо, с надрывом. Так, как плачут не от боли, а от бессилия. От того, что слишком долго держался, слишком много надеялся, слишком сильно верил – и теперь всё это некуда девать.

Слёзы текли по лицу, капали на пол. Настя не вытирала их. Не пыталась успокоиться.

Она чувствовала только одно – пустоту там, где ещё утром было тепло.

Она слишком хорошо знала это чувство.

Этот укол в сердце, когда слышишь его имя.

Эту нелепую надежду, которая вспыхивает от одного короткого сообщения раз в несколько лет.

Эту жизнь «на паузе», где всё настоящее откладывается на потом, потому что вдруг он вернётся.

Он уже делал это.

Когда-то давно.

Он был её первым – не только мужчиной, но и всем остальным. Первым выбором, первой уверенностью, первой верой в «навсегда». И тогда он тоже уехал. Без объяснений. Без прощаний. Просто исчез, будто ничего никогда и не было.

Она прожила с этим годы.

Научилась жить аккуратно, не надеясь. Почти.

Почти перестала ждать.

А потом он вернулся. Ворвался в её жизнь, в её квартиру, в её тело, в её привычную рутину. Позволил ей быть рядом. Позволил заботиться. Позволил снова поверить, что, может быть, теперь она ему нужна. По-настоящему.

Она снова представила то, что всегда позволяла себе представить только с ним.

Дом.

Семью.

Детей.

Обычную жизнь, в которой никто никуда не исчезает.

И вот он снова ушёл.

Так же легко.

Так же молча.

Выбрав что угодно – дела, расстояния, себя – но не её.

Настя сидела на полу своей квартиры и вдруг поняла: если она останется в этом ещё хоть на минуту, она не выдержит. Не справится, как раньше. Что-то внутри неё сломалось окончательно.

Этот яд надежды оказался слишком сильным. Слишком смертельным.

Она больше не сможет ждать годами.

Не сможет жить от его отсутствия к его возможному появлению.

Не сможет каждый раз умирать, когда он снова выбирает исчезновение.

Хватит.

Она вычеркнет его.

Так же, как он вычёркивал её каждый раз.

Без объяснений.

Без возвратов.

Без надежды.

Закопает всё это в самый тёмный угол своей жизни. Удалит. Отрежет. Перестанет оглядываться.

Потому что любить так – значит умирать медленно.

А она больше не хочет умирать.

Она сидела посреди комнаты, опустошённая, выжженная изнутри, и ясно понимала: той Насти, которая ждала его всю жизнь, больше нет.

Осталась только тихая, усталая оболочка.

И решимость – не ждать больше никогда.