Текст книги "Без шансов (СИ)"

Автор книги: Арья Стратова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

19. Вся жизнь на репите

Прошло два с половиной месяца.

Настя знала это точно не потому, что считала дни. Она просто видела разницу. В теле, в голове, в том, как проходили её утренние сборы и как она ложилась спать. За это время она успела вытащить себя из состояния, в котором люди обычно застревают надолго – без истерик, без драм, без демонстративных «новых жизней».

Работа стала плотнее. Не больше – именно плотнее. Она научилась собирать день так, чтобы не оставалось пустых карманов, куда раньше проваливались мысли. Дежурства перестали быть выматывающими, стали собранными и продуктивными. Она быстрее принимала решения, чётче держала границы, реже сомневалась. Коллеги это заметили, но не комментировали – просто стали чаще доверять сложные случаи.

Сон сократился, но стал глубже. Она перестала лежать в темноте, прокручивая в голове прошлое. Засыпала почти сразу. Просыпалась без ощущения, что ночь прошла мимо.

Она начала бегать по утрам. Не потому что «так правильно» или «надо заботиться о себе». Просто после бега исчезало ощущение пустоты под рёбрами. Тело возвращало себе вес, дыхание, ритм. Иногда было тяжело, иногда лениво, иногда хотелось развернуться и пойти обратно – и именно это почему-то нравилось. Простое усилие. Понятный результат.

Кофе она постепенно заменила травяным чаем и ягодными взварами. Не из аскезы – просто перестала гнаться за резкостью. Организм сам попросил мягче. Теплее.

Она перестала экономить на мелочах. Покупала хороший хлеб. Нормальный крем для рук. Такси, если поздно и дождь. Разрешила себе не откладывать жизнь «на потом», как будто вдруг поняла: потом – это не гарантия.

Иногда попадала на йогу, если дежурства совпадали по графику. Не ради гибкости и не ради просветления – просто чтобы побыть в тишине с собственным телом, без требований и задач. Освежила причёску. Не радикально, но достаточно, чтобы видеть в зеркале не усталую женщину «в режиме», а себя – живую, собранную.

Стала чаще выходить в город. Петербург будто подхватил её под локоть. Выставки, маленькие концерты, новые бары, странные лекции, прогулки без цели. С приятелями, без надрыва, без разговоров «о главном». Просто жизнь, в которой не нужно объясняться.

Она старалась чаще видеть крестника. С ним всё было просто: машинки, смешные вопросы, серьёзные глаза, когда он что-то понимал по-настоящему. Рядом с ним будущее переставало быть абстракцией.

По словам знакомых она стала ярче. Спокойнее. Притягательнее. Кто-то говорил это вслух, кто-то – взглядом. Настя не анализировала. Просто принимала как факт.

Самое важное – она больше не смотрела на дверь.

Не проверяла телефон.

Не замирала от чужих шагов в подъезде.

Она приняла решение. И держала его.

Жёстко. Чётко. По-взрослому.

Не потому что было легко.

А потому что иначе она больше не могла.

Шеф, почувствовав, что рядом больше нет никого, кто мог бы «вмешаться», стал наглее. Сначала осторожно. Потом – увереннее. И вот он почти перешёл грань.

Она уже собиралась уходить после дежурства, когда он снова появился рядом.

– Анастасия Сергеевна, – сказал Поздняков, глядя прямо, без прежней слащавости. – Можно вас на минуту?

Настя остановилась. Медленно повернулась.

– Слушаю.

Он окинул её взглядом – не оценивающим фигуру, нет.

Оценивающим положение.

– Я заметил, – сказал он спокойно, – что вы в последнее время… одна.

Вот так. Без намёков. Без завуалированных «интересно, как у вас дела».

Прямая разведка боем.

Настя не отвела взгляд.

– Вы следите за моей личной жизнью?

Он усмехнулся, будто она сказала что-то наивное.

– Я руководитель. Я замечаю многое.

Он сделал паузу и добавил, уже мягче, но с нажимом:

– И иногда понимаю, когда человеку нужна опора.

Вот тут стало по-настоящему мерзко.

Не флирт.

Предложение сделки.

– Особенно таким сильным женщинам, – продолжил он. – Вы слишком много тянете на себе. Работа, ответственность… А поддержки рядом нет.

Он сделал шаг ближе. Ровно на столько, чтобы это было заметно.

– Я мог бы быть полезен, Настя.

Она молчала секунду.

Ровно одну.

Потом улыбнулась. Спокойно. Холодно.

– Степан Петрович, – сказала она, – вы сейчас совершаете ошибку.

Он приподнял бровь.

– Вот как?

– Да. Вы путаете одиночество с доступностью. Это распространённая, но опасная путаница.

Он чуть нахмурился.

– Я ничего такого не…

– Нет, – перебила она мягко, – вы именно это и делаете.

Она наклонила голову, будто объясняла что-то очевидное.

– Вы решили, что раз рядом со мной сейчас нет мужчины, значит, я ищу замену. Или защиту. Или «опору».

Она сделала шаг навстречу. Теперь расстояние между ними было минимальным.

– А я ищу только одно, – сказала она тихо. – Нормальные рабочие отношения. И если вы не можете их обеспечить, я найду способ обеспечить их сама.

Он открыл рот, но она не дала ему вставить слово.

– Давайте договоримся сразу.

Она смотрела прямо, без эмоций.

– Вы не лезете в мою жизнь. Я не поднимаю вопросов, которые вам будут неприятны. Мы оба сохраняем лицо.

Пауза затянулась.

– А если я не соглашусь? – спросил он уже жёстче.

Настя пожала плечами.

– Тогда вы очень пожалеете, что решили, будто я одна – значит, слабая.

Он смотрел на неё несколько секунд. Потом резко закрыл папку.

– Вы стали дерзкой, – бросил он.

– Нет, – ответила она. – Я стала свободной.

И развернулась, не дожидаясь ответа.

***

Она вышла из больницы, когда на часах было уже неприлично поздно для нормальных людей и совершенно обычно для неё.

Петербург встретил влажным воздухом, который не морозил, а лип к коже. Снег давно превратился в серую кашу, асфальт блестел, отражая фонари, вывески и редкие звёзды, которым тут всё равно никто не верил.

Машины шли плотным потоком, без истерики, без спешки – уверенно. Где-то за углом кто-то смеялся слишком громко, будто специально. У входа в бар спорили двое, размахивая руками, и было видно: у них есть вечер, силы, продолжение.

Настя шла быстро, почти не глядя под ноги. Привычка лавировать между лужами и людьми давно стала автоматической. В голове было пусто и шумно одновременно. День выжал её до сухого остатка. Разговор с главврачом оставил неприятный осадок, работа – тупую усталость, а возвращение домой почему-то не обещало облегчения.

Просто ещё один пункт маршрута.

Подъезд встретил тёплым, чуть затхлым воздухом и гулом, который всегда стоял между этажами. Где-то хлопнула дверь, лифт поехал вниз, за стеной кто-то говорил по телефону. Настя поднялась на свой этаж, достала ключи, провернула замок. Щелчок был обычным, спокойным.

Она вошла – и остановилась.

Не резко. Не от неожиданности. Просто не сделала следующий шаг.

В прихожей горел свет. Она точно помнила, что утром выключала его. На тумбочке под зеркалом лежали её ключи – и рядом чужие.

Настя прикрыла дверь, не захлопывая, и оставила её незапертой. Сняла куртку, повесила на крючок. Рядом висело пальто. Новое. Тёмное, идеально скроенное, слишком лёгкое для февральского Петербурга. Пальто человека, который прилетел из другой погоды и ещё не успел перестроиться.

Она разулась. Поставила ботинки аккуратно, носками вперёд. Его обувь стояла рядом – чуть наискосок, но не вразнобой. Он всё-таки был аккуратным. Просто не придавал значения мелочам, если они не имели смысла.

Настя прошла на кухню.

Свет был включён только нижний, тёплый, мягкий – тот, который она сама обычно не включала, потому что приходила поздно и хотела просто упасть. На сушилке стояла одна чашка – яркая, почти вызывающе чужая. Белая, с толстой ручкой и надписью крупными буквами:

DON’T PANIC. YOU’RE DOING GREAT.

Американская. Дурацкая. Почему-то одновременно и раздражающая, и смешная.

Настя прошла дальше.

Глеб лежал на её диване.

В джинсах и футболке, растянувшись удобно, почти лениво. Одна рука была закинута за голову, вторая лежала на груди. Он смотрел в потолок, но повернул голову, как только она вошла. Улыбаться не стал. Просто смотрел.

Он выглядел… спокойно. Так, будто никуда не исчезал. Будто последние два с половиной месяца не существовали.

Настя смотрела на него несколько секунд.

Потом на шкаф, у которого стояли чемоданы.

Два. Больших. Чёрных. Жёстких. Один уже раскрыт наполовину, как будто он не просто “заехал”, а собирался разложиться. Ремень сумки висел на ручке кресла. На полу лежала дорожная бирка, сорванная и брошенная как фантик.

Внутри не возникло вспышки. Ни удивления, ни радости. Только плотное, знакомое напряжение под рёбрами, как будто что-то медленно сжалось и осталось там.

Она развернулась.

Вернулась к двери и распахнула её настежь. Холодный воздух подъезда сразу вошёл в квартиру, коснулся щиколоток, ладоней. Где-то внизу хлопнула дверь, заскрипели ступени.

Настя осталась стоять у порога, держась рукой за косяк, и сказала ровно:

– Убирайся туда, где был всё это время.

Глеб не вскочил. Не начал оправдываться. Он просто сел, опёрся локтями о колени и посмотрел на неё внимательно. По-настоящему.

– Привет, – сказал он спокойно, будто они виделись вчера.

Это было ошибкой.

– Не смей, – отрезала она. – Даже не начинай.

– Я и не собирался начинать, – ответил он. – Я пришёл закончить.

Она усмехнулась. Горько.

– Очень в твоём стиле.

– Знаю.

Настя прошла в комнату, не закрывая дверь. Сумка полетела на стул, вязаная кофта слетела с плеч резким движением, будто ей мешало всё лишнее. Она осталась стоять. Вся собранная, напряжённая, как перед разговором с особо сложным пациентом.

– У тебя ровно тридцать секунд, – сказала она, глядя прямо на него. – Потом я зову соседей, МЧС или кого угодно. Выбирай.

– Я был в Америке, – сказал он сразу.

Настя медленно кивнула, словно отмечая диагноз.

– О, – кивнула она. – Я догадалась. Экзотика, океан, новые горизонты. Всё как ты любишь.

– Я закрывал бизнес, – продолжил он, не реагируя на иронию. – Перераспределял доли. Выводил всё, что можно, из серых схем. Закрывал старые обязательства. Переносил центр сюда. В Питер.

Она повернулась к нему резко.

– Вот только как это меня касается? – спросила она уже не с иронией. С раздражением. – Ты летишь за океан, пропадаешь, не считаешь нужным предупредить, а потом приходишь с чемоданами и рассказываешь про свой чудесный бизнес?

– Напрямую. И прежде, чем ты скажешь, что я просто безответственно свалил, – сказал он и впервые за весь разговор заметно напрягся, – я пытался с тобой связаться.

Настя медленно подняла бровь.

– О, правда? – голос был сухой, острый. – Это когда именно? Между океаном и экзистенциальным кризисом?

– Постоянно, – спокойно ответил он. – Ты всё время была недоступна.

– Удивительно, – усмехнулась она. – Наверное, связь плохо ловит, когда люди не хотят разговаривать.

Он не стал спорить. Не начал оправдываться. Только чуть сжал пальцы, сцепленные между коленями.

– Я звонил отцу, – продолжил он. – Он уже был дома. Думал, хоть он знает, что с тобой происходит.

– И? – спросила она спокойно.

Глеб усмехнулся.

– Он сказал, что двадцать лет назад предупреждал меня, что такое сокровище нельзя упускать. А раз я упустил – значит, сам виноват.

Настя на секунду прикрыла глаза.

– Умный у тебя отец, – сказала она тихо.

– Очень, – кивнул Глеб. – И очень неразговорчивый. Сказал только, что ты жива, работаешь и прекрасно со всем справляешься. Всё.

– Он не врёт, – сказала она. – Я действительно справляюсь.

– Потом я попытался через Полину.

Настя фыркнула.

– Бедная Полина.

– Разговор вышел… познавательный, – сказал Глеб. – Про тебя она не сказала вообще ничего полезного. Ни слова. Ни намёка. Как будто ты – секретная информация под грифом «не твоё дело».

– Женская солидарность, – спокойно заметила Настя. – Мы такое практикуем.

– Зато, – продолжил Глеб, – я неожиданно стал экспертом по младенцам.

Она обернулась.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Я теперь знаю, как их держать, что делать, если они орут без видимой причины, и какие фразы категорически нельзя произносить при детях, даже если очень хочется.

Настя приподняла бровь.

– И всё это – бонусом к молчанию?

– Это было обучение, – сказал он серьёзно. – Полный курс. Как воспитывать ответственных, добрых и надёжных мальчиков. Таких, которые не исчезают без объяснений, не считают, что «само как-нибудь рассосётся».

Он усмехнулся – коротко, без самодовольства.

– В какой-то момент я понял, что разговор вообще не про детей.

Настя смотрела на него внимательно.

– А про кого?

– Про дядю Глеба, – ответил он спокойно. – Который вырос не совсем так, как следовало.

Он пожал плечами.

– Полина, кстати, сказала, что, если у нас когда-нибудь будет сын, у него есть шанс вырасти нормальным человеком. При условии, что я буду внимательно слушать и поменьше импровизировать.

Настя фыркнула, тихо, почти против воли.

– Смело.

– Я рискну, – сказал он. – Теоретически.

И после паузы добавил:

– Практика, подозреваю, будет куда болезненнее.

Он помолчал секунду и добавил уже почти с иронией:

– Я даже звонил на сестринский пост.

Она подняла на него глаза резко.

– Что?!

– Да, – спокойно сказал он. – В больницу. Представился. Вежливо. Спросил, как у вас там поживает одна конкретная хирургиня с плохим вкусом на мужчин.

– И?

– А через океан обаяние не работает, – усмехнулся он. – Со мной отказались сотрудничать. Сказали, что информация о сотрудниках не предоставляется. Очень сухо. Очень по-русски.

Настя рассмеялась – коротко, почти зло.

– Добро пожаловать в реальность, Глеб.

– Я в ней, – сказал он тихо. – Именно поэтому я здесь.

Он посмотрел на неё внимательно, без давления.

– И что, – спросила Настя, – ты решил, что этого достаточно? Что можно просто прилететь, лечь на диван и ждать, пока я… что? Обрадуюсь?

– Нет, – сказал он. – Я решил, что либо сейчас, либо никогда.

Он встал.

Медленно. Осторожно. Не приближаясь.

– Я не говорю про любовь, Настя, – сказал он честно. – Возможно, это вообще не моя сильная сторона.

– Это заметно.

– Я говорю о выборе, – продолжил он. – Я выбрал быть здесь. В этом городе. В этой квартире. С тобой. Делать маленьких Глебов – да, звучит пугающе, я знаю, – жить сложно, неудобно, иногда через жопу. Но здесь.

Он достал телефон. Пару секунд что-то искал. Потом протянул ей экран.

– Я подал заявление в ЗАГС, – сказал он. – За нас обоих. Через «Госуслуги». Удобная штука, кстати. Даже никаких бумажек распечатывать не пришлось.

Она рассмеялась. Резко. Почти истерично.

– Ты с ума сошёл?

– Да, – спокойно согласился он. – Давно. Ты же в курсе.

Настя смотрела на экран. На их имена. На дату.

Горло сжалось так, что стало больно дышать.

– Ты… ты вообще понимаешь, что делаешь? – прошептала она.

– Понимаю, – кивнул он. – Собираюсь прожить с тобой всю жизнь и умереть в один день.

– Нет, – резко сказала она. – Ты снова делаешь чёрт знает что, не думая о чужих чувствах.

– Нет, – мягко возразил он. – Я наконец перестал убегать и пришёл спросить.

Он шагнул ближе. Очень осторожно.

– Я не обещаю, что будет просто. Не будет. Я сложный, упрямый и иногда творю фигню и делаю то, что считаю нужным. Я не привык оглядываться и считаться с чужим мнением.

Он усмехнулся.

– Но я хочу быть здесь. В этом городе. Даже если хочешь – в этой квартире. Хотя я уже присмотрел вариант у воды, на Крестовском. Там залив, ветер и много воздуха. Думаю, тебе бы понравилось. Ты всегда любила воду.

Он замолчал. Потом добавил уже проще:

– Короче, неважно где. Главное – с тобой.

Настя смотрела на него, и внутри всё рвалось. Годы ожидания. Детские воспоминания. Он – первый. Единственный, с кем она когда-либо видела будущее.

– Ты помнишь, как мы в детстве кормили чаек на набережной? – вдруг сказал он. – Ты всегда злилась, когда они вырывали хлеб прямо из рук.

– Потому что они наглые, – сквозь слёзы сказала она.

– Вот и я такой, – усмехнулся он. – Но ты всё равно возвращалась.

Настя закрыла лицо руками.

– Я не выдержу ещё раз, – глухо сказала она. – Если ты снова уйдёшь – я не соберу себя.

Он не стал шутить.

– Я не ухожу, – сказал он тихо. – Я остаюсь.

Он сделал шаг ближе.

– И если ты меня выгонишь – я буду приходить снова. Потому что ты – моя точка сборки. Единственное устойчивое, что у меня есть.

Она медленно опустила руки.

Петербург за окном шумел. Дышал. Жил.

Как будто слушал.

Настя подошла к двери. Закрыла её. Медленно. Щёлкнул замок.

Повернулась к нему.

– Один шанс, – сказала она. – Единственный.

Он улыбнулся – не победно, а почти испуганно.

– Мне хватит.

Она шагнула к нему первой.

И город за окном продолжал жить.

Конец