Текст книги "Без шансов (СИ)"

Автор книги: Арья Стратова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Расскажи всё по порядку. С того момента, как вы выехали из Гатчины.

Настя на секунду закрыла глаза, собираясь. Воспоминания всплывали кусками: фары, расстояние, резкий звук, запах, голос Глеба, дорога. Она возвращалась к деталям, уточняла себя, иногда останавливалась, чтобы не перепутать последовательность. Матвей почти не перебивал, только иногда задавал короткие вопросы – время, направление, расстояние, слова. Никаких комментариев, никаких выводов вслух.

Пока она говорила, за окном постепенно светлело. Серое утро становилось чуть светлее, чётче. Во дворе хлопнула дверь, кто-то вышел, завёл машину. Город начинал день.

Когда Настя закончила, Матвей некоторое время молчал. Потом кивнул.

– Хорошо. Есть с чем поработать.

Он встал, прошёлся по кухне, взял куртку со спинки стула.

– Я заеду вечером, – сказал уже у выхода. – Постарайся отдохнуть. И никуда не выходи.

– Постараюсь, – отозвалась она без особого энтузиазма.

– В холодильнике есть еда, – добавил он. – Если что, мой телефон у тебя есть.

Дверь закрылась тихо.

***

Допив чай, Настя ещё какое-то время сидела за столом, бездумно глядя в окно. Во дворе почти ничего не происходило: несколько машин стояли неровными рядами, мокрая плитка поблёскивала в сером утреннем свете, где-то наверху хлопнула дверь – коротко, буднично. Петербург просыпался медленно, без суеты, словно не видел смысла торопиться. Этот обычный, ничем не примечательный вид почему-то действовал успокаивающе..

Она встала, отнесла кружку в раковину и пошла в ванную. Включила горячую воду и почти сразу встала под душ, не регулируя температуру – просто хотелось тепла. Вода смывала всё разом: усталость, чужие запахи, липкий страх, остатки адреналина. Мысли путались. Оставалось только тело – тяжёлое, уставшее, наконец-то переставшее держаться из последних сил.

Уже вытираясь, она почувствовала, как накрывает слабость – та самая, которая приходит уже после, когда всё важное сделано. Настя накинула халат, найденный в ванной. По-отельному нейтральный, ничей. Она накинула его на плечи, утонула в нём – слишком длинный, слишком широкий, с рукавами, закрывающими кисти. И вдруг остро почувствовала себя маленькой и беспомощной.

В спальню она вернулась тихо. Глеб спал. По-настоящему спал – раскинувшись, без напряжения. Дыхание было ровным, спокойным. Настя подошла ближе, проверила его состояние – автоматически, почти не задумываясь. Пульс, дыхание, температура. Это успокаивало.

Она села на край кровати – осторожно, почти неслышно, чтобы не потревожить. Матрас слегка прогнулся, Глеб не пошевелился. Настя сложила руки на коленях и на несколько секунд просто замерла, прислушиваясь к его дыханию и к собственному телу, которое наконец-то начало сдавать позиции.

В голове, будто без её участия, всплывали обрывки прошлого. Не цельные воспоминания, скорее отдельные кадры: школьный коридор с облупленными стенами, двор с перекошенными качелями, чей-то смех. Проделки усталого мозга. Настя это понимала и не пыталась остановить поток.

Она даже не легла. Просто притулилась сбоку, оставив между ними расстояние. Халат сбился, край одеяла оказался холодным, но сил что-то поправлять уже не было.

Сон накрыл её быстро и неожиданно. Без мыслей, без тревоги, без сновидений.

15. Застывшее время

Настя проснулась от тихого звука, не резкого, не тревожного. Скорее от ощущения, что в комнате кто-то шевельнулся. Сон ещё держал её плотным, тёплым коконом, и несколько секунд она просто лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к чужому дыханию рядом. Оно было ровным, глубоким, с едва заметными паузами – знакомым, успокаивающим.

Где-то вдалеке, за пределами комнаты, глухо хлопнула дверь во дворе. Потом проехала машина. Петербург, как всегда, жил своей жизнью, не особенно интересуясь тем, кто и в каком состоянии проснулся в одном из его домов.

Настя осторожно приподнялась на локте. Свет в комнате был уже другим – не утренним и не ночным, а тем самым петербургским предвечерним, серо-золотым, когда день ещё не сдал позиции, но уже ясно, что он проигрывает. Сквозь окно тянуло ровным, спокойным светом, фасады напротив выглядели плоскими, почти графичными.

Глеб лежал на спине, закинув одну руку за голову. Глаза были открыты. Он смотрел в потолок с тем особым выражением лица, по которому сразу понятно: человек не просто проснулся, а уже успел немного подумать о жизни и теперь не уверен, стоило ли.

– Доброе… – он запнулся, медленно повернув голову в её сторону. – Что-то. Утро? Вечер? Следующая эпоха?

Голос был хрипловатый, но вполне бодрый для человека, которого меньше суток назад подстрелили.

– Смотря у кого, – Настя машинально посмотрела на часы и тихо присвистнула. – Поздравляю. Мы официально проспали почти весь день.

– Я знал, что со мной опасно спать, – пробормотал он. – Вечно выпадаю из графика.

Она склонилась ближе, привычно включая рабочий режим. Проверила повязку – сухо. Коснулась запястья, считая пульс. Провела ладонью по лбу. Всё было спокойно. Не идеально, но именно так, как и должно быть.

– Как ощущения? – спросила она, не поднимая глаз.

– Как у ёжика с дырочкой в правом боку, – честно ответил он. – Лежу и посвистываю.

– Уже прогресс, – хмыкнула Настя. – Обезбол пока держит, но без геройства. Максимум на сегодня – дойти до кухни и обратно. И то с перерывами.

– Жестоко, – он закрыл глаза и вздохнул. – А я-то рассчитывал на подвиг. Минимум – спасти мир. Максимум – сходить за кофе в Пекарню-85.

– Подвиг и кофе отменяются, – сухо сказала она. – Будет суп. И, возможно, ещё один сон.

– Ты умеешь убивать мечты, – заметил он, приоткрыв один глаз. – Хладнокровно.

Она улыбнулась краем губ, но ничего не ответила. В этот момент за дверью послышались шаги – негромкие, уверенные. Матвей, судя по всему, уже вернулся и не стал их будить.

– Не торопись… – сказал он тише, чуть повернув голову и скосив взгляд туда, где халат предательски разошёлся на груди, почти не скрывая того, что и так просилось быть замеченным. – Очень красиво лежишь.

Настя почувствовала это раньше, чем поняла: прохладный воздух на коже, слишком свободную ткань, отсутствие привычной защиты. И – его взгляд. Не нахальный, не жадный, а внимательный, тёплый, слишком живой для человека с простреленным боком.

– Скажи, – продолжил он уже почти невозмутимо, будто обсуждал погоду, – это нормально, что я чувствую себя… – он задумался, подбирая слово, – …слегка побитым, но в целом вполне вменяемым? И, что особенно тревожно, даже готовым к половым подвигам. Теоретически. Очень теоретически.

– Абсолютно, – ответила Настя, стараясь не улыбаться и не выдать, как это на неё действует. – Это называется «повезло». Не вздумай к этому привыкать.

– Жаль, – он усмехнулся, не отводя взгляда. – Я бы мог сделать из этого образ жизни.

Она поднялась, медленно поправляя халат, который окончательно сбился и оголил всё, что не стоило. Ткань скользнула по коже, и Настя вдруг остро осознала, что под ним – ничего. Нижнее бельё висело на сушилке в ванной, бесполезное и недосягаемо далёкое.

– Лежи, – сказала она чуть строже, чем собиралась. – Я узнаю, что у нас по ужину.

– Жестокая, – пробормотал он ей вслед, явно довольный ситуацией больше, чем позволяла логика.

На кухне было тихо. За окном двор выглядел уже иначе, чем утром: кто-то вернулся с работы, кто-то курил у подъезда, лениво облокотившись на перила, где-то наверху зажёгся свет. Петербург входил в свой вечерний режим.

Матвей сидел за столом с ноутбуком. Услышав её шаги, он оторвался от экрана и кивнул.

– Проснулись? Как наш раненный?

– С переменным успехом, – ответила Настя. – Он бодр и полон амбиций.

Матвей усмехнулся и кивнул в сторону объемного пакета.

– Там суп и второе, – сказал он. – Из нормальной кулинарии. Не из тех, после которых нужна пачка активированного угля на десерт.

– Спасибо, – отозвалась Настя и заглянула в пакет. – Ого. Ты нас балуешь! Я думала, будет «бульон и держитесь».

– Я человек старой школы, – пожал плечами Матвей. – Раненых надо кормить.

Настя достала контейнеры с супом, перелила в металлический ковшик и поставила на плиту. Газ щёлкнул, загорелось ровное синее пламя.

– Я на минуту, – сказала она. – Приведу себя в человеческий вид.

– Не торопись, – донеслось из спальни. – Я терпеливый пациент, подожду.

– Ты – да, – отозвалась она. – Я – нет.

В ванной было тепло и немного влажно. На сушилке всё ещё висела её одежда. Настя быстро оделась, не разглядывая себя в зеркало: вчерашние тряпки не добавляли оптимизма, ну, хотя бы бельё свежее. Она машинально пригладила волосы, прополоскала рот, плеснула на лицо холодной водой и на несколько секунд задержалась, уперевшись ладонями в раковину.

Соберись.

Когда она вернулась на кухню, суп уже явно нагрелся. Матвей стоял рядом с Глебом, который теперь сидел на кухонном диване – устроенный аккуратно, с подушкой под спину и пледом на коленях. Вид у него был… довольный. Насколько вообще может быть доволен человек после огнестрела.

– Ты как тут оказался? – прищурилась Настя.

– С миграцией, – сообщил Глеб. – Медленной. Контролируемой. Под чутким руководством.

– Он упрямый, – спокойно сказал Матвей. – Но адекватный. Дошли без подвигов.

– Я протестую, – слабо возразил Глеб. – Подвиг был. Я дошёл.

Настя подошла ближе, машинально оценивая его состояние. Цвет лица нормальный, дыхание ровное, поза щадящая.

– Если станет хуже – сразу говоришь, – сказала она строго.

– Есть, доктор, – отозвался он. – Я сегодня примерный.

Она выключила плиту, аккуратно разлила суп по тарелкам и поставила их на стол – по одной перед собой и перед мужчинами. Запах был невероятно приятный и возбуждающий аппетит: куриная лапша, та самая, «домашняя», к которой прилагалась свежая булка, ещё чуть тёплая, которая тут же была нарезана.

Глеб немного поёрзал, подбирая удобную позу, осторожно сместился, чтобы было легче дотянуться до тарелки, и на секунду поморщился скорее от усилия, чем от боли.

– Может, тебя покормить? – обеспокоенно спросила Настя, уже протягивая руку.

– Не стоит, – усмехнулся он. – Я, между прочим, пережил кризис трёх лет и с тех пор профессионально орудую ложкой.

И, подтверждая сказанное, запустил ложку в тарелку медленно, аккуратно, оберегая себя от лишних движений.

***

Когда с ужином было покончено, Матвей отставил кружку с чаем, чуть подался вперёд и внимательно посмотрел на Глеба.

– С отцом твоим поговорили, – сказал он спокойно. – Состояние стабильное, сознание ясное. Пришлось, правда, слегка напугать его твоим ранением… но иначе он бы ещё долго держался. Сработало. Он наконец рассказал кое-что важное.

Глеб напрягся сразу. Он чуть выпрямился, словно на секунду забыл о боли, и взгляд стал жёстче, собраннее.

– Что именно? – спросил он коротко.

– Документы, – ответил Матвей. – Старые. Финансовые. Связанные с Зотовым и ещё несколькими фамилиями. Не прямой компромат, не «вот вам убийство и подпись кровью». Но цепочка. Если потянуть – начинают сыпаться сделки, фирмы-прокладки, фиктивные долги, вывод денег. Много всего. Важно не то, что это было давно. Важно, что львиная часть этих активов до сих пор жива. Деньги крутятся. Компании переоформлялись, сливались, дробились – но корень один и тот же.

Настя слушала молча, обхватив кружку ладонями. Тёплая керамика немного заземляла. Она не понимала всех юридических нюансов, но даже нескольких деталей было достаточно, чтобы сложить общую картину – неприятную и липкую.

Виктор Васильевич. Человек из её детства. Тот самый, о котором все знакомые говорили с уважением – не за деньги, не за связи. За характер. За умение держать слово. И вот теперь выясняется, что много лет назад он оказался завязан в грязных денежных историях с грязными людьми. А отдача накрыла его спустя годы и едва не утянула за собой Глеба.

Жертва?

Или всё-таки соучастник?

Настя поймала себя на том, что не знает, как теперь к этому относиться и имеет ли вообще право оценивать.

– Эти документы он не хранил у себя, – продолжил Матвей. – Давно. Сканы лежат в облаке. А доступ, как сегодня выяснилось, есть у твоей сестры. Он отправил ей всё несколько лет назад.

Глеб нахмурился.

– Зачем?

Матвей пожал плечами.

– По его словам – «на всякий случай». Возможно, как страховку. Возможно, с расчётом когда-нибудь использовать это в своих интересах. Точно он уже и сам не скажет. Руслана при этом не знала, что именно хранит. Для неё это были просто старые бумаги – бухгалтерия, черновики, какие-то архивы. Без понимания, что под этим лежит.

Глеб медленно выдохнул.

– То есть Руслана…

– Ни при чём, – сразу отрезал Матвей. – Абсолютно. Она, как только поняла, о чём речь, переслала мне всё, что было: сканы, фото, письма. Отец подтвердил подлинность.

– Тогда почему… – начал Глеб и осёкся.

Матвей чуть усмехнулся, но без веселья.

– Потому что Зотов – человек старой школы. Девяностые. Давление, запугивание, грубая сила. Когда пытали твоего отца, они смотрели на реакцию. Поняли, что он знает больше, чем говорит. И что информация хранится не у него. А у кого-то из близких.

Он на секунду глянул на Настю.

– И да, – добавил он, – этот шовинист даже не допускает мысли, что твой отец мог доверить что-то бабе. Прости, Насть.

Настя только кивнула. Ей сейчас было не до обид за весь женский пол – внутри неприятно сжималось от другого.

– Так что, – продолжил Матвей, – когда ты примчался. Начал копать. Дёргать людей. Встречаться, задавать вопросы. И для них это выглядело однозначно: значит, документы или доступ к ним у тебя.

– И они запаниковали, – тихо сказала Настя.

– Именно, – кивнул Матвей. – Решили действовать быстро. По-старому.

– Устранить, – коротко сказал Глеб.

– Да.

Он помолчал, потом нахмурился.

– Но почему сейчас? – спросил он. – Этому всему лет двадцать, если не больше. Почему они вдруг дёрнулись именно сейчас?

Матвей откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал, будто решая, с какого конца лучше начать.

– Потому что у Зотова заканчивается время, – сказал он наконец. – Очень конкретно и очень приземлённо.

Он загнул палец.

– Во-первых, налоговая проверка. Настоящая, не показательная. Он последние два года активно светился – стареет, расслабился, полез в проекты с людьми, которые не умеют держать язык за зубами.

Загнул второй.

– Во-вторых, один из его старых партнёров уже дал показания. Пока не против него напрямую, но это вопрос времени. Такие вещи долго не удержатся в секрете.

Загнул третий.

– И в-третьих, – тут он посмотрел прямо на Глеба, – твой отец недавно отказался подписать одну бумагу. Формально – ничего особенного. По факту – последнюю попытку легализовать старые активы и закрыть хвосты. Без его подписи схема не складывается.

Глеб медленно кивнул.

– И они поняли, что он может заговорить.

– Не просто может, – уточнил Матвей. – А уже готов. Документы – это его страховка. Он долго молчал.

На кухне снова повисла тишина. За окном кто-то громко рассмеялся, потом хлопнула дверца машины. Жизнь шла своим чередом.

– Значит, – сказал Глеб тихо, – он решил, что проще убрать меня, чем рисковать.

– Проще и быстрее, – подтвердил Матвей. – Он не стратег. Он привык решать проблемы силой. Особенно когда чувствует, что почва уходит из-под ног.

Настя медленно поставила кружку на стол. Сердце билось неровно.

– И что дальше? – спросила она.

Матвей посмотрел на неё, потом на Глеба.

– Дальше – мы делаем ровно наоборот тому, что он ожидает. Никакой суеты. Никаких личных разборок. Мы выводим это в юридическое поле. Экономика, цепочки, показания. Документы уже работают против него.

Он чуть прищурился.

– И поверьте, Зотов сейчас боится гораздо больше, чем показывает.

Глеб усмехнулся – криво, устало.

– Вот это меня и напрягает, – сказал он. – Когда такие люди начинают бояться.

Матвей кивнул.

– Меня тоже.

***

Мужчины ещё долго сидели на кухне. Сначала говорили вполголоса, потом тише, потом почти шёпотом. Настя ловила обрывки фраз, проходя мимо: даты, фамилии, какие-то схемы, осторожные «если» и сухие «нужно проверить».

Она слушала ровно столько, сколько могла выдержать. Потом – малодушно, почти стыдясь этого – сбежала.

В спальне было темнее и тише. Настя прикрыла дверь, села на край кровати и некоторое время просто смотрела в пол – на паркет, на тени от окна, на собственные ноги. Сердце билось неровно, будто всё ещё не решило, опасность уже прошла или только притаилась.

Она достала телефон и почти сразу набрала Полину.

– Ты в порядке? – спросила та вместо приветствия.

– Более-менее, – выдохнула Настя. – Как там крестник?

И они вдруг заговорили о совершенно нормальных вещах. О том, как он сегодня впервые осознанно засмеялся. О бессонных ночах. О смешных мелочах – крошечных носках, случайно забытых в стиральной машине, о том, как Полина ела холодную гречку стоя у плиты, потому что «иначе не успею вообще».

Настя слушала и кивала, хотя Полина этого не видела. И в какой-то момент вдруг поняла, как сильно ей этого не хватало – обычной жизни, где максимум опасности в том, что каша опять убежала, а носки снова куда-то пропали, а не в том, что людей стреляют за бумажки двадцатилетней давности.

Попрощавшись с Полиной, она ещё несколько секунд держала телефон в руке, потом неожиданно для себя набрала мать.

Гудки шли долго. Слишком долго.

Ответа не было.

Настя сбросила вызов, положила телефон экраном вниз и почувствовала во рту знакомый горький привкус – не злость даже, а что-то старое, застоявшееся. Как будто снова вспомнила, что между ними давно нет ни связи, ни ожиданий. Только факт.

Она попыталась отвлечься – включила видео, пролистала несколько коротких роликов, но внимание ускользало, не цепляясь ни за что. Всё казалось плоским, ненастоящим.

С кухни донеслось движение – негромкое, бытовое. Задвигался стул, звякнула посуда. Настя поднялась и вышла.

Матвей аккуратно проконтролировал путь Глеба в ванную, постоял рядом, не нависая, но и не отходя далеко. Потом помог ему вернуться в спальню и улечься.

– Завтра ещё денёк, – сказал Матвей, надевая куртку. – Если всё пойдёт как надо, вынужденные каникулы могут закончиться.

– Ты оптимист, – хмыкнул Глеб.

– Я реалист, – ответил Матвей. – И осторожный.

Он кивнул Насте, попрощался и ушёл.

Квартира снова стала тихой.

Настя понимала, что завтра ей нужно на дежурство. Работать. Делать две операции. Встретиться со старшим Князевым. Всё это существовало где-то рядом, но думать об этом сейчас не хотелось. Совсем.

Хотелось другого. Очень простого и невозможного одновременно.

Хотелось прижаться к Глебу, уткнуться носом и губами ему в плечо, дышать его запахом – тёплым, знакомым, чуть аптечным и всё равно его. И никогда не отпускать.

Но вместо этого она вымыла посуду. Медленно, аккуратно, как будто этим можно было вернуть контроль. Потом приняла долгий душ, позволив воде течь по коже, смывать напряжение, чужие разговоры, страх. Долго стояла у окна, глядя на двор – на редкие огни, на мокрый асфальт, на чужие окна.

Потом она пошла в спальню, надеясь, что Глеб уже спит.

Но нет.

Он лежал на спине, в полумраке, и смотрел на неё. Без привычной иронии. Без шуток. Просто смотрел – спокойно, внимательно, будто ждал.

– Иди сюда, – сказал он тихо.

И она пошла.

Осторожно, почти на цыпочках, словно могла потревожить не его, а что-то гораздо более хрупкое между ними. Она легла рядом, прижалась к его здоровой стороне, стараясь не задеть рану, и вдруг поняла, что кожа к коже – тёплая, живая – это сейчас самое сильное лекарство.

Она даже не вспомнила, куда делся тот безразмерный халат.

Было горячо и странно хорошо. Участившееся дыхание, его ладонь на её груди, губы, которые сами нашли плечо, шею, подбородок… Ей хотелось целовать, касаться, не думать, не останавливаться.

И, может быть, она бы не остановилась.

Но врач внутри неё всё-таки оказался сильнее.

Она медленно отстранилась, приподнялась на локте, посмотрела на него.

– Спокойной ночи, – сказала она тихо.

Он ничего не ответил. Только притянул её ближе, осторожно, без давления.

И они уснули так, обнявшись, в тишине, в Петербурге, который жил своей обычной жизнью, мягко шуршал ночными звуками и никому ничего не обещал.

16. Когда заканчивается воздух

Настя проснулась от ощущения, что рядом что-то изменилось. Это был не звук, не хлопок, не сообщение на телефон, которое обычно предательски светится в ночи. Скорее смещение воздуха, будто кто-то рядом перестал быть просто тёплым телом и стал… напряжением.

За окном было ещё абсолютно по-зимнему темно. Такое петербургское «темно», когда ночь не выглядит романтичной – она просто лежит на фасадах мокрой тряпкой. Стекло чуть холодило, от рамы тянуло сыростью, и где-то далеко, во дворе-колодце, в тишине слышались редкие звуки: капля, хлопок двери, короткое шуршание шин по мокрому снегу.

Глеб лежал неподвижно, но Настя чувствовала, что он не спит. Его рука была у неё на спине, ладонь тёплая, пальцы сжаты чуть сильнее, чем раньше, будто он держит не её, а собственную мысль, чтобы не расползлась.

– Ты не спишь, – тихо сказала она, не открывая глаз.

– Сплю, – ответил он так же тихо. – Просто плохо.

Она осторожно приподнялась на локте, повернулась к нему. В полумраке она сразу упёрлась взглядом в его лицо. Глаза открыты, челюсть напряжена, губы сжаты. Он смотрел не на неё – в потолок, туда, где люди обычно ищут ответы на свои нерешенные задачи.

– Болит? – спросила она автоматически.

– Нет, – он выдохнул. – Не это.

Он замолчал, словно выбирая, стоит ли продолжать.

– Мне не нравится, как он действует, – сказал Глеб наконец.

– Кто?

Он на секунду повернул голову к ней, и в этом движении было что-то раздражённое – не к Насте, к ситуации.

– Зотов. Слишком топорно, – он снова уставился в потолок. – Это значит, что он либо уверен, что мы ещё ничего не успели… либо… – Глеб помолчал, – …что у него реально заканчивается воздух.

– Матвей сказал, что документы уже работают, – напомнила она.

– Работают, – кивнул Глеб. – Но это не быстро. А такие люди не любят ждать. Они начинают творить всякую дичь. Чтобы не чувствовать, что теряют контроль.

Настя смотрела на него внимательно, без суеты. Она часто видела таких мужчин – в больнице, после аварий, после инфарктов, когда человек лежит с капельницей и пытается продолжать руководить миром глазами и упрямством.

– Тогда тебе стоит перестать думать, что ты играешься в Бэтмена, – сказала она спокойно. – И начать думать, как человек, который уже получил пулю.

– Это ты сейчас мягко меня отчитала? – спросил он, и наконец-то в голосе мелькнула привычная интонация, тонкая, почти лениво-язвительная. Но глаза оставались напряжёнными.

– Это я сейчас сказала: «не умирай на мне второй раз», – ответила Настя и не дала ему времени на ответ.

Она сбежала в ванную – не потому что надо было срочно умыться. Потому что если остаться, она либо начнёт говорить слишком честно, либо начнёт психовать. А утром перед работой ей было нельзя ни то ни другое.

В ванной было прохладно, плитка холодила ступни. В зеркало смотреть не хотелось. Настя включила воду, подставила руки, потом лицо. Холодная вода уколола кожу и заставила мозг чуть-чуть включиться в реальность.

Она быстро оделась, думая одновременно о трёх вещах: что у неё сегодня дежурство, что в сумке опять бардак, и что, чёрт возьми, она снова в чужой квартире без нормальной сменной одежды, как подросток после ночёвки. На работе, конечно, есть сменка, но дома у неё есть нормальные вещи, и ей очень хотелось сегодня хотя бы на минуту заехать к себе, взять что-то чистое и крем для лица, чтобы почувствовать себя вновь нормальным человеком.

Телефон завибрировал, подсветив экран резким белым прямоугольником.

Сообщение от Матвея:

«Доброе утро. Стас отвезёт тебя. Если что – звони.»

Настя выдохнула коротко, чувствуя смесь облегчения с раздражением. Второе от того, что теперь это «если что» может случиться бесконтрольно в любой момент.

Она вернулась в спальню уже собранная, остались лишь куртка и ботинки. Глеб лежал на спине, глаза открыты. Смотрел на неё в полумраке так, будто всю ночь только и занимался размышлениями.

– Ты куда? – спросил он хрипло.

– На работу, – ответила Настя, стараясь говорить спокойно. – Дежурство.

Он приподнял бровь. В темноте это выглядело почти театрально.

– Отличный план. Особенно на фоне того, что тебя по уши втянули в криминальную драму.

– Меня никто не спрашивал, хочу ли я втягиваться, – сказала Настя и откинула край одеяла, чтобы сменить повязку на ране.

– Ощущение, что тебя вообще часто не спрашивают, – пробурчал он. – Ты просто берёшь и идёшь куда-то спасать людей.

– Ну, тебе же нравится, когда я спасаю тебя, – сухо ответила Настя.

– Мне нравится, когда ты рядом, – сказал он неожиданно.

Настя замерла на секунду и сделала вид, что занята делом: закрепила пластырь, поправила подушку, проверила, что он лежит так, чтобы не давило на рану. Привычные движения врача. Безопасная территория.

– Как боль? – спросила она.

– Как у человека, которому прострелили бок, – ответил он. – Но я держусь. Геройски. Молча. Почти.

– Не перегружай себя геройством, – сказала она. – Я напишу Матвею, чтобы кто-то заехал днем. Может, Стас.

– Стас – это тот, который смотрит так, будто сейчас проверит тебя на металлодетекторе? – спросил Глеб с слабой усмешкой.

– Он просто ответственный, – Настя сунула телефон в сумку, еще раз проверив, что всё на своих местах. – Постарайся не кошмарить его.

– Не буду, – Глеб посмотрел на неё чуть дольше. – Ты просто уходишь, и мне это не нравится.

– Мне тоже не нравится, – сказала Настя честно. – Но это работа. Я всё равно туда поеду.

Глеб прикрыл глаза и выдохнул так, будто внутри него произошёл короткий тяжёлый разговор – с самим собой.

– Ладно, – сказал он наконец. – Только без глупостей, доктор.

– Это ты у нас по глупостям специалист, – Настя наклонилась и быстро, почти по-детски, коснулась губами его лба. Тёплая кожа, знакомый запах – и еще сильнее захотелось остаться. – Поспи ещё совсем рано. И тебе не стоит пока часто вставать, напрягая мышцы.

– Окей, – пробормотал он. – Буду спасать мир лёжа.

В прихожей уже слышались шаги – Стас появился в прихожей тихо, но уверенно. Настя на секунду задержалась у двери спальни, прислушалась: Глеб лежал спокойно. Потом выдохнула и вышла к Стасу.

– Доброе утро, – сказал он.

– Привет, – ответила Настя. – Спасибо, что приехал.

Он кивнул, как будто это и было единственным возможным вариантом.

А в спальне Глеб, едва дверь за Настей закрылась, дотянулся до телефона на тумбочке. Набрал номер, не глядя на экран. Ответили почти сразу.

– Да, – сказал Глеб тихо. – Это я. Нет, не умер. Да, знаю, что обещал не дёргаться. Послушай внимательно…

Он сделал паузу, словно проверяя, не дрожит ли голос. И продолжил – уже другим тоном. Не «раненый пациент». Не «ироничный Глеб». А тем самым, которым люди разговаривают, когда у них в руках есть рычаг давления.

– Мне нужно, чтобы ты поднял одну старую историю. Быстро. Без шума. – он вдохнул аккуратно, чтобы не дёрнуть боль. – И ещё…

***

Петербург снаружи встретил привычной сыростью. Воздух был влажный, свежий и пах чем-то металлическим, как всегда после дождя. На Лиговском уже катились машины, кто-то бежал к метро, кто-то стоял с кофе под козырьком магазина, пряча лицо в воротник.

Стас вёл спокойно. Не «объезжал хвосты», не крутил рулём как в боевике – просто ехал чуть иначе, чем обычные люди: ровнее, внимательнее, не теряя зеркала.

Настя смотрела в окно. Фасады проплывали серыми пластами, вывески аптек, шавермы, цветы в подземном переходе. Всё было привычным и одновременно слишком обычным на фоне того, что творилось в её голове.

– Вы давно с Матвеем работаете? – спросила она, чтобы не молчать.

– Достаточно, – ответил Стас.

– Понятно, – сказала Настя. – А ты разговорчивый.

– Я за рулём, – спокойно сообщил Стас. – Мне положено молчать. Чтобы ты не нервничала.

– Ага. Срабатывает ровно наоборот.

Он чуть заметно усмехнулся – уголком губ. Это было почти смешно.

Больница выросла впереди серым массивом. Настя вышла из машины, натянула капюшон и быстрым шагом пошла к входу. Стас задержался.

– Я буду неподалёку, – сказал он. – Если что – звоните.

Настя кивнула, не обсуждая. Опять это дурацкое «если что».

В больнице всё было как всегда во время пересменки: резкий запах антисептика, слишком яркий свет, голоса, которые перекрывают друг друга, шуршание бахил, и тележка с чистым бельём – она, как назло, всегда появляется внезапно и обязательно посреди коридора, где и без неё тесно.

Настя быстро переоделась, сунула куртку в шкаф, на автомате проверила карманы. Кивнула знакомым.

– Настя, ты где пропадала? – бросила кто-то из ординаторской. – Вид как после ночного дежурства.

– Почти угадала, – сухо ответила она, не вдаваясь в подробности.

Она шла к отделению, привычно прокручивая в голове день: планёрка, две операции, назначения, консультации. Всё было знакомо, выучено до автоматизма. И именно на этом привычном и ровном фоне особенно отчётливо звучал внутренний шум.

Именно поэтому она заметила его сразу.

У палаты Виктора Васильевича стоял незнакомый мужчина. Не старый и не молодой – лет сорок с небольшим. Крепкий, аккуратный, собранный. В халате, но не врач. Слишком уверенная поза для родственника и слишком спокойная для человека, который здесь «впервые». Он не заглядывал в палату, не суетился, просто стоял – будто охранял вход или ждал.

Настя замедлила шаг, не останавливаясь резко. Подошла к посту.

– Доброе утро, – сказала она медсестре ровно. – У Князева кто-то был?

– Утро, Настя Сергеевна, – медсестра подняла глаза от бумаг. – Да вот… из администрации вроде. Сказали, что проверка. Я даже не поняла какая.

– Администрация так рано? – Настя чуть приподняла бровь, не меняя интонации.

– Ну… он уверенно говорил, – пожала плечами медсестра. – Я подумала, вы в курсе.

Настя кивнула, будто действительно «в курсе», и развернулась к палате.

Мужчина в халате заметил это сразу. Слишком быстро для «случайного» посетителя. Он шагнул ближе, перекрывая ей путь к двери.

– Вы к пациенту? – спросил он.

Голос спокойный, правильный, без акцента. Чистый, натренированный. Не больничный.

– Я лечащий врач, – сказала Настя. – А вы?

Он улыбнулся. Слишком аккуратно. Улыбкой, которой обычно пользуются люди, привыкшие, что им верят.

– Административный контроль. Проверяем соблюдение…

Настя не дала ему договорить.

– Тогда покажите удостоверение. И приказ на проверку. Или хотя бы распоряжение главврача.

Пауза была микроскопической – полсекунды, не больше. Но Настя её увидела. И почувствовала – так же чётко, как хирург чувствует, где ткань пошла не так.

– У меня… – он словно вспомнил, что должно быть дальше, и потянулся к карману халата.