Текст книги "Без шансов (СИ)"
Автор книги: Арья Стратова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
– Документы, – повторила Настя уже холоднее. – Сейчас.
Он продолжал делать вид, что ищет. Слишком долго. Слишком демонстративно.
И в этот момент из-за угла донёсся знакомый голос завотделения – громкий, раздражённый, такой, будто он всегда разговаривает не с людьми, а с проблемами.
– Настя Сергеевна! Вы почему не на планёрке?
Настя на секунду закрыла глаза.
– Я… Степан Петрович, тут мужчина из…
– Всё потом, – отрезал он. – Сейчас – планёрка.
Она повернула голову к заведующему, кивнула, обозначая «иду», а потом снова посмотрела на мужчину в халате.
Тот уже отступал.
– Я зайду позже, – сказал он ровно, словно это он здесь решает, когда и куда заходить, и направился к лестнице.
На планёрке Настя сидела с ровным лицом. Кивала там, где нужно. Делала пометки в блокноте, не видя ни строк, ни слов. И первое, что она сделала, выйдя из кабинета, – достала телефон и написала Матвею:
«У палаты Виктора Васильевича был незнакомый мужчина. В халате. Представился админконтролем. На просьбу показать документы начал тянуть время. Заведующий увёл меня на планёрку и этот вроде тоже ушёл.»
Ответ пришёл почти сразу:
«Принято. Не высовывайся.»
Настя поморщилась, но решила считать это заботой, а не приказом. Так было проще – иначе пришлось бы признать, что даже здесь, в больнице, она больше не хозяйка ситуации. А этого она пока не была готова себе позволить.
***
Она всё равно зашла к Виктору Васильевичу сразу после планёрки.
Палата встретила её полутенью. Жалюзи были прикрыты, свет из окна падал полосами, вычерчивая на стене блеклые прямоугольники. Виктор Васильевич лежал неподвижно, будто стараясь занимать как можно меньше места в этом пространстве.
Он выглядел хуже, чем два дня назад. Губы сухие, потрескавшиеся, кожа сероватая, словно из неё вымыли все краски. Глаза мутные, воспалённые от недосыпа, с той самой пустотой, которая появляется не от боли, а от постоянного напряжения. Руки лежали поверх одеяла неестественно аккуратно, будто он боялся пошевелиться лишний раз – как будто любое движение могло что-то спровоцировать.
Насте не нужно было гадать, что на него так повлияло. Всё было слишком очевидно. И запугивания этих «людей в халатах», и постоянное ощущение, что за тобой наблюдают, и ранение сына, которое невозможно выкинуть из головы, даже если тебе колют успокоительное.
– Доброе утро, Виктор Васильевич, – сказала Настя мягко. – Как вы?
Он повернул к ней голову не сразу, будто ему понадобилось время, чтобы понять, кто перед ним. Потом попытался улыбнуться. Уголки губ дрогнули, но улыбка так и не сложилась.
– Живой, – выдохнул он. – Привет, Настенька… Спасибо, что зашла.
Настя подошла ближе, отодвинула стул, села. Включилась автоматически – давление, пульс, назначения. Глаза скользили по листу, пальцы привычно проверяли манжету, но внутри всё время присутствовало ощущение, что она сейчас делает что-то важнее любой медицинской процедуры.
– Сон был? – спросила она, не поднимая головы. – Боль беспокоит?
– Сон… – он замялся, отвёл взгляд к окну, где свет резал стену полосами. – Сон плохой.
Он сказал это слишком коротко, слишком аккуратно. Настя сразу поняла: речь не о кошмарах и не о неудобной подушке.
– Понятно, – кивнула она. – Аппетит?
– Какой там аппетит… – он усмехнулся криво.
– К вам кто-то заходил сегодня утром? – спросила она тихо, почти буднично, как будто интересовалась температурой воздуха.
Виктор Васильевич напрягся сразу. Не резко – едва заметно. Но для Насти этого было достаточно. Плечи стали чуть жёстче, пальцы сжались.
– Из… администрации, – сказал он неуверенно. – Говорил… проверка. Спрашивал, как я себя чувствую.
Он старался говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул на последнем слове.
Настя не перебивала. Не кивала. Просто ждала.
– Что ещё? – спросила она через пару секунд.
Старик сглотнул. Долго, шумно, как человек, у которого пересохло во рту не от обезвоживания, а от страха.
– Сказал… – он запнулся и посмотрел на неё так, будто искал разрешения продолжать. – Сказал, что сын мой… слишком много бегает.
У Насти внутри всё сжалось. Резко, до боли под рёбрами.
– Так и сказал? – уточнила она.
Виктор Васильевич кивнул.
– Спокойно так… – добавил он. – Будто совет давал. Мол, не стоит. Не полезно.
Настя почувствовала, как внутри поднимается злость.
– И что вы ему ответили? – спросила она.
– Ничего, – почти шёпотом сказал он. – Я ничего не сказал.
Она протянула руку и накрыла его ладонь своей – быстро, крепко, без колебаний. Его кожа была сухой и холодной.
– Правильно, – сказала Настя твёрдо. – И дальше так же. Никаких разговоров. Ни о сыне, ни о делах, ни о чём вообще. Даже если это человек в халате. Даже если улыбается и говорит вежливо. Понимаете?
Он посмотрел на неё долго, внимательно.
– Понимаю, – кивнул он наконец.
Настя ещё немного посидела рядом, задала пару формальных вопросов, поправила одеяло. Потом встала.
– Я зайду позже, – сказала она. – Если что-то понадобиться – сразу зовите медсестру. И никому ничего не объясняйте. Даже если будут настаивать.
– Хорошо, – ответил он. – Спасибо тебе.
Она вышла из палаты с ровным лицом, закрыв за собой дверь аккуратно, без хлопка.
***
День после этого разговора пошёл не просто тяжело. Он навалился сразу, без переходов, как это умеет делать только больница.
Две плановые операции, на которые Настя шла уже с внутренним запасом усталости, прошли напряжённо, но предсказуемо: чёткие команды, отточенные движения, короткие фразы через маску. Организм работал на автомате, как хорошо настроенный механизм, которому всё равно, что у его владельца внутри клокочет совсем другая жизнь. Руки не дрожали, голос был ровным, решения принимались быстро, профессионально, без лишних эмоций.
А потом втиснулась внеплановая.
Парень восемнадцати лет. Худой, с ещё не оформившимися чертами лица и глазами, в которых слишком рано поселился взрослый страх. ДТП, тяжёлая травма, счёт шёл не на часы – на минуты. Настя даже не успела подумать, просто вошла в операционную и сказала вслух то, что всегда говорила в такие моменты:
– Работаем.
И они работали. Жёстко, быстро, на грани. Пот лился по спине, перчатки меняли одна за другой, кто-то ругался сквозь зубы, анестезиолог бросал короткие цифры. Настя чувствовала, как усталость пытается проломить её изнутри, но не позволяла. Не сейчас. Потом. Когда выйдет.
Парня вытянули. Не идеально, не на «ура», но живого. И это было главное.
А дальше бумаги.
Гора документов. Протоколы, назначения, согласования, подписи. Бумаги, которые нужно заполнитьпрямо сейчас, потому что завтра будет новая гора, и ещё одна внеплановая, и ещё один день, в котором не будет паузы. Настя сидела в ординаторской, машинально заполняя строки, и ловила себя на том, что буквы уже плывут.
Когда она наконец вышла из больницы, на улице уже было темно. Петербург этим вечером тоже выглядел уставшим: мокрый асфальт отражал фонари, редкие прохожие шли, уткнувшись в воротники, машины двигались медленно, будто им не хватало сил куда-то торопиться.
Матвей ждал у входа, опираясь на капот машины. Увидев её, выпрямился.
– В порядке? – спросил он без иронии.
– Формально – да, – ответила Настя, устраиваясь на пассажирском сиденье и впервые за день позволяя себе просто откинуться назад. – Эмоционально – не уверена.
Он кивнул, не улыбаясь. Завёл двигатель.
– Я обещал заехать к тебе, – напомнил он. – За вещами.
– Спасибо, – сказала она. – Правда, я сейчас не уверена, что помню, где у меня дома лежат носки.
Машина тронулась. Несколько минут они ехали молча, и это молчание было правильным. Не напряжённым, а рабочим, как у людей, которые слишком устали, чтобы заполнять паузы.
– Нам удалось кое-что зафиксировать– сказал Матвей, не глядя на неё.
Настя повернула голову.
– Что именно?
– Проникновения. Камеры, пропуска, временные окна. Есть подтверждения, откуда у них доступ, кто именно их пускает и в какое время. Есть фото, видео, логи. Всё красиво.
Она моргнула.
– Серьёзно?
– Более чем. И, между прочим, – он коротко усмехнулся, – твоя утренняя настойчивость очень помогла. Когда ты начала задавать вопросы, они начали дёргаться. А дёргающиеся люди всегда светятся на камерах ярче.
Настя закрыла глаза на секунду и почувствовала, как внутри что-то понемножку отпускает.
– Спасибо, – сказала она тихо. – Правда.
И всё же вопрос, который крутился в голове весь день, никуда не делся.
– Матвей… – она повернулась к нему. – Я всё равно не понимаю. Зачем они это делают? Зачем терроризировать старика, который и так еле держится? Что они хотят этим добиться?
– Смотри, – начал он спокойно. – Для таких людей страх работает как инструмент. Они не хотят, чтобы он что-тосделал. Они хотят, чтобы он не сделал.
– Не заговорил, – тихо сказала Настя.
– Именно. Но есть нюанс. – Матвей бросил на неё быстрый взгляд. – Старик уже всё, что мог, рассказал. Документы есть. Информация ушла. Поэтому сейчас они работают не на результат, а на контроль.
– Контроль чего?
– Его состояния. Его окружения. Реакций. Они приходят, смотрят, кто рядом. Кто нервничает. Кто задаёт вопросы. Кто может стать слабым звеном. И ещё… – он сделал паузу. – Они хотят показать: «Мы рядом. Мы можем зайти даже сюда. Не расслабляйся».
Настя передёрнулась.
– То есть это демонстрация.
– Да. И проверка. – Он помолчал. – И, если честно, это значит, что у них всё совсем плохо. Когда остаётся только давление – значит, другие рычаги не работают.
Они подъехали к её дому. Обычная парадная, обычный двор, знакомые окна. Настя вдруг поймала себя на странной мысли: ещё недавно это место было домом. Сейчас – ощущается просто точкой на карте.
Матвей поднялся с ней. Постоял в коридоре, пока она быстро, почти не глядя, закидывала в спортивную сумку самое необходимое: бельё, футболку, зарядку, косметичку. Всё происходило буднично, как сборы в короткую поездку, и от этого было ещё страннее.
– Всё, – сказала она. – Я готова.
По дороге назад они заехали в ту самую кулинарию, которую Матвей уже успел полюбить.
– Я не вывезу сегодня готовку, – честно сказала Настя, глядя на витрину.
– Я надеялся, что ты это скажешь, – ответил он. – Потому что я тоже.
***
Квартира на Лиговском встретила их тишиной. Не той уютной, когда всё на месте, а глухой, настороженной. Настя шагнула внутрь первой – и сразу поняла.
– Глеб? – позвала Настя, уже зная ответ.
Тишина. Сердце ухнуло вниз резко, без предупреждения.
Ещё на что-то надеясь она быстро обошла комнаты, поочередно дернула двери в ванную и туалет.
– Его нет, – сказала она, и это прозвучало не как констатация, а как приговор.
Матвей уже доставал телефон.
– Спокойно, – сказал он, хотя по мужчине было заметно, что сам он далеко не спокоен. – Сейчас разберёмся.
Настя стояла посреди квартиры с сумкой в руках и вдруг поняла: усталость исчезла. Совсем. Её будто выключили.
Осталось только пустота и холодная злость.
Он не усидел.
17. Грязная работа. Глеб
Если честно, спокойно сидеть было невозможно.
Не из-за боли – с ней как раз всё было предсказуемо и управляемо. Обезбол работал, повязка держалась, подушка под боком лежала правильно, тело соглашалось на аккуратные движения и короткие паузы. Боль была честной, физической, без сюрпризов. С такой Глеб умел договариваться.
Невыносимо было другое – лежать.
Лежать и ждать.
Квартира на Лиговском была слишком тихой. Не уютной тишиной, когда засыпают после длинного дня, а той вязкой, настороженной, в которой всё будто затаилось. Тишиной места, где ничего не происходит, потому что все ждут, что что-то должно случиться.
Глеб лежал и слушал дом. Дом жил своей жизнью. Равнодушной, старой, петербургской. Где-то этажом выше глухо упало что-то тяжёлое, как будто уронили табурет или чемодан. В соседней парадной хлопнула дверь – резко, с характерным металлическим эхом. Во дворе проехала машина, шины прошуршали по мокрому асфальту. Потом всё снова замерло.
Город дышал. Ровно. Спокойно. Как будто его вообще не касалось, что в одной из квартир лежит человек с дыркой в боку и слишком ясной головой.
А Глеб не дышал так же спокойно. Он дышал поверхностно, экономно, будто берег воздух.
Настя ушла. Матвей заехал сам, быстро набил холодильник чем-то полезным и исчез так же бесшумно, как появился. Успел только бросить, что они зафиксировали и оформили какую-то мелкую возню: чьи-то перемещения, входы-выходы, попытки пощупать периметр. Это было правильно. Рационально. Безопасно. И до смешного мелко. Такой ерундой акулу за зад…ний плавник не ухватишь.
Матвей ушёл. Остались инструкции, короткие фразы «если что – звони», люди «на подстраховке», которых он чувствовал, но не видел. И чёткое, неприятное понимание: его аккуратно поставили на паузу.
Положили на полку.
Как фарфоровую вазу – дорогую, хрупкую, с историей. Такую, которую страшно тронуть, потому что разобьётся, но ещё страшнее оставить без присмотра.
Глеб криво усмехнулся, глядя в потолок.
Он никогда не был вазой.
Он был тем, кто эти вазы ронял – не из злости, а из необходимости. Тем, кто привык двигаться, когда опасно. Делать шаг туда, где другим хочется отойти назад.
Глеб перевёл взгляд на потолок и задержался на трещине в штукатурке – тонкой, разошедшейся, как паутина. Ремонт здесь явно был недавний, аккуратный, но дом всё равно оставался старым. Из тех, что не подстраиваются под людей, а требуют, чтобы подстраивались под них.
Мысли снова вернулись к Зотову. Не к деньгам – деньги были следствием. Не к схемам – схемы были инструментом. Даже не к документам – документы были лишь поводом.
Он думал о манере.
Зотов действовал грубо. Не просто жёстко – топорно. Давление, запугивание, силовое присутствие, демонстративные визиты в больницу. Старые приёмы, которые работали двадцать лет назад и продолжали работать на тех, кто привык, что мир не меняется.
Слишком уверенно. Слишком нагло. Слишком неумно.
Глеб прокручивал события в голове, как кадры плохого, но показательного фильма. Нападение на отца – не точечное, не аккуратное, а с расчётом на страх. Попытка дожать его в больнице – через чужие руки, через систему. Выстрел по нему самому – поспешный, нервный, не выверенный.
Он понял это не сразу. Но когда понял – стало по-настоящему интересно.
Зотов торопился.
А такие люди торопятся только в одном случае – когда у них заканчивается выдержка.
Если бы он был уверен, что документы не всплывут, он бы действовал иначе. Тише. Через юристов, посредников, случайные совпадения. Он бы не светился в больнице, не дергал людей, не пугал старика так грубо.
Но он пугал.
Значит, боялся сам.
Глеб медленно выдохнул и почувствовал, как внутри вместо тревоги появляется холодная, чёткая злость. Не ярость – ярость мешает. Это было другое. Почти спокойное осознание.
Зотов не умеет проигрывать тихо.
Он из тех, кто идёт до конца, даже если конец уже близко. Из тех, кто, чувствуя, что почва уходит из-под ног, начинает лупить по столу кулаком, надеясь, что мир испугается шума.
Такие всегда делают последнюю ошибку сами.
Глеб повернул голову, посмотрел на телефон, лежащий на тумбочке. Экран был тёмным, но он знал, кому будет звонить. Знал давно. Просто откладывал этот момент, как откладывают грязную, но необходимую работу.
Если Зотов начал играть в открытую, значит, его нужно было вывести из равновесия окончательно. Не документами. Не угрозами. А тем, что он не сможет контролировать – собственной памятью, собственной грязью, собственной злостью.
Глеб медленно сел, опираясь на здоровую сторону. Боль отозвалась глухо, но терпимо. Он даже усмехнулся.
Телефон лежал рядом, на тумбочке, экраном вверх, будто специально. Глеб не взял его сразу. Дал себе ещё минуту – не потому, что сомневался, а потому что привык проверять решения на прочность. Не из боли ли они. Не из злости. Не из желания хлопнуть дверью.
Боль была фоном – терпимой, глухой, привычной.
Злость – да, была. Но не та, что тянет на глупости.
Это было другое состояние. Холодное. Собранное. Такое, в котором всё уже разложено по полкам, а лишние эмоции убраны, как инструменты перед сложной работой.
Он считал.
Время – против них.
Зотов – нервничает.
Матвей – играет правильно, но долго.
Настя – внутри этой истории глубже, чем должна быть.
И самое главное – Зотов не остановится сам.
Глеб это понял окончательно именно сейчас, лёжа в чужой квартире, с дыркой в боку и охраной, которой он не просил. Такие, как Зотов, не умеют выходить из игры. Они либо давят до конца, либо ломаются с шумом.
Значит, шум нужно было устроить контролируемый.
Он протянул руку и взял телефон.
Имя в контактах было из тех, что не удаляют не потому, что оно дорого, а потому что память – штука практичная. Такие контакты хранятся годами, переживают переезды, смену стран, новые жизни. Их не открывают без причины. И не звонят по мелочам.
Он нажал «вызов».
– Ну надо же, – сказал голос с характерной хрипотцой. – Кто у нас вспомнил старые номера.
Глеб почти видел его: полутёмный кабинет, окно с жалюзи, стакан на столе, сигарета между пальцами. Люди такого типа всегда одинаковы в деталях, как бы ни пытались выглядеть уникальными.
– Не старые, – ответил Глеб спокойно. – А полезные.
Короткая пауза. Потом усмешка – уже не добродушная, а оценивающая.
– Значит, плохо у тебя дело, если ты звонишь мне.
– Значит, – согласился Глеб. – Но ты мне должен.
Эта фраза повисла в воздухе. Он знал, что попал точно. Такие долги не забывают. Их могут не вспоминать годами, но когда звучит правильное слово – память включается мгновенно.
Пауза затянулась. Глеб представил, как тот медленно закуривает. Как смотрит не на экран, а куда-то в сторону. Как прокручивает в голове старые эпизоды, которые предпочёл бы не доставать.
– Лёшка, племянник, – сказал голос наконец. – Ты тогда на суде… – он замолчал, подбирая формулировку, – …сделал невозможное.
Глеб не стал скромничать.
– Я тогда просто сделал правильно.
– Ты тогда влез туда, куда нормальные не лезут, – заметил собеседник. – И вышел сухим.
– Потому что был прав, – ответил Глеб. – Теперь твоя очередь.
С той стороны не спросили «зачем» и «что случилось». Умные люди таких вопросов не задают. Они либо соглашаются, либо отказываются. Всё остальное – лишнее.
– Говори, – сказал голос уже без усмешки.
Глеб говорил коротко. Без эмоций. Как диктуют список покупок или координаты. Названия фирм – те самые, что всплывали в документах отца. Старые даты – девяносто восьмой, девяносто девятый. Один конкретный эпизод – не самый крупный, но самый грязный. История, в которой фигурировали обнал, пропавший бухгалтер и человек, которого «нашли» слишком быстро, чтобы это было совпадением.
История, за которую Зотов однажды уже платил. Но не до конца.
История, которую он считал похороненной.
На том конце линии стало тихо.
– Ты уверен? – спросил собеседник медленно.
– Абсолютно, – ответил Глеб. – Я проверял.
– Тогда ты понимаешь, что будет дальше.
– Понимаю, – сказал Глеб. – Он сорвётся.
– Он психанёт, – уточнили там.
– Именно, – кивнул Глеб, хотя тот не мог этого видеть. – Мне это и нужно.
Пауза. Короткий выдох.
– Ладно, – сказал голос. – Я аккуратно дам знать. Не напрямую. Через старые каналы. Так, чтобы он понял, что именно всплыло.
– И чтобы не понял, откуда, – добавил Глеб.
– Разумеется, – усмехнулся собеседник. – Я же не самоубийца.
Глеб положил телефон и только после этого позволил себе встать. Медленно, аккуратно, прислушиваясь к телу. Боль напомнила о себе, но уже не имела значения.
***
Уйти от людей Матвея было непросто – но не потому, что они следили за каждым его шагом.
Наоборот. Они работали тонко. Не висели на хвосте, не мелькали в отражениях, не давали ощущения конвоя. Именно поэтому Глеб и понял: если сделать всё правильно, они даже не заметят.
Глеб не хлопал дверями, не исчезал внезапно, не делал ничего, что могло бы выбиться из обычного, допустимого фона. Он прекрасно понимал, как работают люди Матвея: они ловят аномалии, а не рутину. Поэтому он остался в рутине.
Он лежал.
Периодически вставал – медленно, осторожно, как положено человеку с огнестрелом.
Проходил на кухню. Возвращался.
Открывал холодильник. Закрывал.
Даже включал телевизор – фоном, без звука.
Он дал им ровно ту картину, которую они ожидали увидеть.
Глеб не хлопал дверями, не делал резких жестов, не исчезал внезапно. Он вёл себя ровно так, как и должен был вести человек с огнестрельным ранением, которому велели лежать и не геройствовать.
Он лежал.
Иногда вставал – медленно, с паузами, осторожно, как положено.
Проходил на кухню. Возвращался.
Открывал холодильник – смотрел внутрь без интереса. Закрывал.
Даже включал телевизор – фоном, без звука, просто чтобы что-то мерцало в комнате.
Он дал им ровно ту картинку, которую они ожидали увидеть.
Именно поэтому она перестала быть интересной.
Подготовка шла не рывком, а между делом.
Короткий выход «подышать».
Ненавязчивый звонок будто по работе.
Ещё один, якобы старому знакомому, который «давно не общались, но вдруг вспомнилось».
Необходимые вещи появились из курьерской розовой сумки после стандартной доставки.
Потом были ещё две короткие встречи – быстрые, почти без слов.
Никаких рукопожатий. Никаких «как дела».
Один человек передал адрес и время – так, будто сообщал расписание электричек.
Второй подтвердил, что Зотов приедет без охраны. По привычке. По уверенности, что здесь он хозяин.
Такие, как Зотов, стареют одинаково: перестают считать опасным то, что раньше считали смертельным.
А потом Глеб просто вышел.
Через чёрный ход, тот самый, которым пользуются, когда не хотят пересекаться с соседями.
Когда он сел в случайное такси, уже начинало темнеть. Не резко, не драматично – петербургски: серый свет становился плотнее, улицы будто стягивались внутрь себя. Водитель молчал, радио бормотало что-то невнятное. Глеб смотрел в окно и ловил отражения – своё лицо, фонари, редкие машины.
Приморская.
Старое здание на окраине. Зотов любил такие места. Старые, полузаброшенные, формально числящиеся «активами», но давно не живущие. Здесь не было камер, не было случайных прохожих, не было лишних ушей. Только бетон, металл, влажный воздух и привычка решать вопросы быстро, без свидетелей и лишних слов.
Глеб приехал первым.
Вышел из машины, остановился на секунду, вдохнул тяжёлый, сырой воздух. Пахло ржавчиной, пылью и чем-то застоявшимся. Где-то рядом гудела трансформаторная будка, за стеной плескалась вода.
Глеб прислонился к холодной стене и стал ждать. Спокойно. Без суеты. Считая шаги, звуки, паузы. Он не думал о Насте – это мешало бы. Не думал об отце – это было бы нечестно. Он держал в голове только последовательность: что сказать сначала, что – потом, и в какой момент перестать быть осторожным.
Когда Зотов появился, сомнений не осталось.
Он был стар. Не дряхлый – именно старый. Тяжёлое лицо, обвисшие черты, взгляд человека, который слишком долго жил с ощущением, что мир ему должен. Он шёл быстро, раздражённо, как будто был зол ещё до встречи – заранее.
– Ты охуел? – сказал он вместо приветствия.
Голос был уверенный, командный. Таким не разговаривают. Таким давят.
– Немного, – спокойно ответил Глеб. – Но ты больше.
Зотов усмехнулся краем рта. Сделал ещё шаг ближе, оценивающе оглядел его с головы до ног.
– Слушай, – сказал он уже другим тоном, – если ты пришёл торговаться, давай без цирка. Говори сумму.
Вот оно.
Глеб внутренне отметил этот момент – короткое, почти невидимое расслабление. Зотов выбрал самый привычный для себя сценарий. Деньги. Всегда деньги. Любой конфликт для него в итоге сводился к цифре.
– Деньги, – повторил Глеб, будто пробуя слово на вкус. – Забавно.
Он не спешил. Дал паузе повиснуть.
– Девяносто девятый, – сказал он спокойно. – Октябрь. Калининград. Перевалка через три прокладки.
Зотов замедлился. Не остановился – слишком опытен. Но шаг стал тяжелее.
– Молодой бухгалтер, – продолжил Глеб. – Слишком много знал. Нашли быстро.
– Это было давно, – сказал Зотов раздражённо. – И к делу не относится.
– Это было грязно, – ответил Глеб. – И очень даже относится.
Он сделал паузу. Ровно одну.
– А вот вторая фамилия…
Имя прозвучало тихо, почти буднично. Без нажима. Без угрозы.
И всё изменилось.
Зотов побледнел – не резко, не театрально. Просто кровь ушла с лица, будто кто-то убрал свет. Глеб это заметил сразу.
– Откуда? – спросил Зотов уже без усмешки.
– Неважно, – ответил Глеб. – Важно, что это больше не только моя информация.
Зотов смотрел на него долго. Теперь уже не как на клиента и не как на наглого щенка. Как на ошибку. На недосмотр, который слишком долго игнорировали.
– Ты хочешь денег, – сказал он наконец, медленно. – Все хотят денег. Назови сумму – и разойдёмся.
– Вот тут ты ошибаешься, – спокойно сказал Глеб. – Я не хочу от тебя ничего.
Это было хуже любой угрозы.
Зотов прищурился.
– Тогда зачем ты здесь?
– Чтобы ты понял, – сказал Глеб. – Что эта история всплыла. И что дальше она пойдёт без твоего участия.
– Ты думаешь, тебя спасёт бумажка? – процедил Зотов. – Думаешь, я из-за этого начну бегать?
– Нет, – ответил Глеб. – Меня спасёт то, что ты сейчас сорвёшься.
Он сказал это почти мягко. Без вызова.
И попал точно.
Зотов сорвался резко, без слов. Как человек, который понял, что теряет контроль. Движение было быстрым, выверенным – видно было, что когда-то он делал это сам, а не только отдавал приказы.
Выстрел прозвучал глухо.
Удар в грудь сбил дыхание, как сильный толчок. Глеб отлетел назад, ударился спиной о металл, на секунду потерял фокус, почувствовал, как мир качнулся.
Но он остался стоять.
Дырки не было.
Зотов понял это мгновенно. По звуку. По тому, что Глеб не упал.
– Сука… – выдохнул он.
И именно в этот момент пространство вокруг взорвалось.
Не красиво и не кинематографично – резко, грубо, по-настоящему.
Темнота разорвалась светом. Сразу несколькими источниками – фонари, прожекторы, фары. Глеб на секунду ослеп, машинально прищурился, почувствовал, как реальность дёрнулась и сместилась.
– Полиция! Руки вверх!
– Оружие на землю!
– Лёг! Лёг, сказал!
Команды летели со всех сторон, перекрывая друг друга, как будто пространство вдруг наполнилось голосами. Шаги – быстрые, тяжёлые, уверенные. Не бег – выверенное движение людей, которые точно знают, что делают и зачем пришли.
Полиция появилась слишком быстро.
Настолько быстро, что даже у Зотова не осталось иллюзий.
Кто-то жёстко выбил пистолет у него из руки – сухой металлический звук отскочил от бетонного пола и растворился в общей какофонии. Другой сразу заломил руки, без лишних разговоров, без попыток «договориться».
Зотов ещё пытался что-то сказать. Не оправдаться – возмутиться. Он открыл рот, выдохнул что-то злое, обрывочное, из серии «вы вообще понимаете, с кем…», но его уже не слушали. Не потому что не слышали – потому что его время закончилось.
Глеб смотрел на это немного со стороны, как будто не до конца здесь присутствовал. Адреналин держал, но тело начинало напоминать о себе настойчиво и безжалостно.
Он медленно сполз по холодной стене вниз, позволяя себе это впервые за весь вечер. Боль отозвалась сразу – резкая, тянущая, знакомая. Та самая, от старого ранения, которое решило напомнить, что чудес не бывает.
Под курткой повязка начала пропитываться тёплым.
Он опустился на бетон, прислонившись спиной, выдохнул. В груди ныло – не от пули, а от удара в бронежилет. Синяк будет красивый, но Настя не оценит.
– Эй! – крикнул кто-то из полицейских, уже заметив его состояние. – Вы ранены?
– Старое, – отозвался Глеб хрипло. – Не торопитесь. Я не убегу.
Это прозвучало даже немного иронично – и он сам это услышал.
Пыльный.
С грязью на куртке.
С синяком на груди.
С кровящей старой раной, которая всё-таки решила испортить финал.
И абсолютно довольный.
Потому что Зотов теперь лежал лицом к холодному бетону, с заломленными руками, в окружении людей, которым плевать на его прошлые заслуги, деньги и привычку командовать.
Потому что его не убрали тихо и цивилизованно. Наоборот! Его поймали громко.
С оружием.
С выстрелом.
С поличным.
Потому что теперь это была не «старая история девяностых», а свежий, сегодняшний протокол.
И из него уже не вычеркнешь ни строчки.
***
Его везли обратно не как героя, а как проблему.
Пыльного, с размазанной по куртке грязью, без рубашки, зато с расползающимся синяком на груди – тяжёлым, тянущим, обещающим к утру все оттенки фиолетового. С кровящей хоть и только что обработанной раной, которая решила напомнить о себе в самый неподходящий момент.
В машине было тесно и пахло медицинским пластиком, антисептиком и чем-то металлическим. Сопровождающие медики бурчали, переглядывались, переговаривались короткими фразами. Им явно не нравился этот пациент – слишком живой и слишком упрямый.
– Мы везём вас в больницу, – сказал один из них в который раз, устало, но с нажимом.
– Нет, – ответил Глеб спокойно. – Вы везёте меня домой.
– У вас огнестрельное ранение!
– Старое, – уточнил он. – И крайне обидчивое. Но я с ним разберусь.
– Вы только что получили удар пулей в грудь!
– В бронежилет, – поправил Глеб. – Это принципиально.
Бронежилет лежал рядом, на сиденье, тяжёлый, мощный, молчаливый. Немой свидетель его упрямой правоты. Он смотрел на него с каким-то почти тёплым чувством – как на вещь, которая не задаёт вопросов и делает ровно то, для чего предназначена.
– Вы вообще понимаете, что с вами будет, если мы сейчас не…
– Будет Настя, – перебил он. – А это хуже любой больницы.
Медики переглянулись. Один хмыкнул, второй выдохнул и махнул рукой.
– Запишите: отказ от госпитализации, – пробурчал кто-то. – Пациент в здравом уме, но с сомнительным интеллектом.
– Вот это уже похоже на правду, – удовлетворённо заметил Глеб.
Квартира на Лиговском встретила его шумом.
Дверь ещё толком не закрылась, а Матвей уже был рядом. Лицо напряжённое, взгляд острый, движения резкие – человек, который успел за эти пару часов прокрутить в голове десяток худших сценариев.
– Ты вообще в своём уме?! – заорал он, не заботясь о тоне.
Глеб моргнул, снял куртку, поморщился от движения и только тогда посмотрел на него.
– Частично, – честно ответил он. – Но сегодня это не мешало.
– Ты идиот, Глеб! – вторила ему Настя.
Она стояла чуть поодаль, бледная и очень злая. Глаза тёмные, расширенные, в них было всё сразу – страх, ярость, облегчение, желание ударить и желание обнять. Он видел это мгновенно. Всегда видел.
– Привет, – сказал он мягче, чем собирался.
Он сел на диван, осторожно, с паузой, позволяя телу догнать происходящее. И вдруг понял, что улыбается. Не потому что смешно. А потому что дома.
– Зато довольный, – добавил он уже вслух.
Настя смотрела на него так, будто решала сложную медицинскую дилемму: убить пациента или всё-таки сначала спасти. Взгляд скользнул по свеженькой повязке с красным пятном, по его голой груди с наливающимся синяком, по его лицу – слишком спокойному для человека, которого только что пытались застрелить.
