Текст книги "Без шансов (СИ)"

Автор книги: Арья Стратова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Без шансов
Арья Стратова

1. Плохие известия

Питер, как всегда, был беспощаден. Холодный, серый, пропитанный влагой настолько, что казалось – он проникал в самую кожу, пропитывал кости, оседал в груди тяжелым осадком. Этот город не прощал слабость, но щедро награждал тех, кто умел терпеть его капризы.

Дождь барабанил по крышам, стекая мутными ручьями по водостокам. Свет фонарей отражался в лужах, создавая иллюзию другого города, перевернутого, живущего своей тайной жизнью где-то там, под ногами прохожих.

Водители нервно ругались, сигналя в плотном потоке на Невском, укутанные в капли воды и свет фар. Кто-то спешил в последний вагон метро, кто-то затерялся в бесконечных дворах-колодцах, скрытых за арками старых домов. Уличные музыканты прятались от дождя под козырьками, а из маленьких кофейных окон веяло ароматом свежемолотых зерен, смешанным с туманной влагой улиц. Где-то на углу Думской пьяные туристы спорили о том, где лучшие рейвы, в окне на Литейном кто-то зажигал ночник, готовясь к чтению перед сном.

А в городской больнице № 63 жизнь не зависела от времени суток. Здесь всегда было одно и то же: поступления, операции, вызовы, усталость, бесконечные часы на ногах. Гул шагов, редкие обрывки разговоров, свист дыхания в кислородных масках, стерильный свет операционных. И всегда – приглушенный запах антисептиков, смешанный с тонким ароматом кофе, остывшего в бумажных стаканчиках.

Здесь никто не спрашивал: "Как дела?" Здесь интересовались только одним: "Пациент стабилен?"

Здесь время не шло – оно работало.

Настя давно привыкла к этому ритму. Она знала его с точностью механизма: 16 часов на ногах, полтора литра воды за смену, один укол обезболивающего в руку для пациента, семь наложенных швов, три секунды на то, чтобы позволить себе вздохнуть перед следующей операцией.

Здесь не было места эмоциям.

Настя любила свою работу. Но иногда у нее появлялось странное чувство – словно она живет не своей жизнью, а просто выполняет четкий алгоритм действий. Вставать в шесть утра. Приходить в операционную. Резать, зашивать, спасать. И так до бесконечности.

Но сегодня было что-то другое.

Где-то глубоко, в самом основании груди, поселилось глухое, неоформленное беспокойство.

Она еще не знала, что именно, но подсознание уже чувствовало – что-то идет не так.

***

– Скальпель.

Настин голос прозвучал ровно, уверенно, как всегда. В её интонациях не было ни напряжения, ни эмоций – только сосредоточенность.

Где-то в другом мире шёл дождь, проносились автомобили, кто-то пил крепкое в баре, но здесь, в операционной, царил полный порядок. Выверенные движения, точные действия. В хирургии не было хаоса и не было случайностей. Если бы жизнь подчинялась таким же чётким правилам, всё было бы намного проще.

Настя скользнула взглядом по разрезу, оценивая состояние пациента. Кожа, тонкие сосуды, внутренние органы – всё перед ней раскрывалось, как схема, понятная только специалистам. Она знала каждую деталь человеческого тела лучше, чем самих людей, и это успокаивало.

Она работала быстро, ловко, но без суеты, будто движения задавались не её руками, а самой сутью, вложенной в неё годами учёбы, ночными сменами, бесконечными часами у операционного стола.

– Зажим.

Ассистент протянул инструмент, Настя перехватила его уверенным движением. Мягкий пинцет коснулся ткани, и кровь остановилась.

– Электрокоагулятор.

Резкий запах палёной ткани – привычный, немного едкий, но уже давно не вызывал у неё никакой реакции.

– Нить.

Она зашивала разрез ровными, уверенными стежками. Всё шло по привычному сценарию.

– Операция прошла успешно.

Сухая констатация факта. Но за этими словами стояла чья-то жизнь. Спасённая сегодня. Как и вчера. Как и завтра.

Настя посмотрела на пациента, ещё находившегося под наркозом. В голове промелькнула мимолётная мысль: кто-то где-то сейчас волнуется, ожидает новостей. Жена? Дети? Может быть, он живёт один, и никто его не встретит?

Она отвела взгляд, сбросила перчатки в мусорный контейнер и вышла в коридор.

Коридор больницы встретил её тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает только в медицинских учреждениях – наполненной тихими шагами медсестер, редким звоном металлических каталок и приглушённым писком приборов.

Эта тишина дышала. Она текла между палатами, огибала приёмный, скользила вдоль стен, словно напоминание о том, что здесь на границе жизни и смерти всегда царит смирение.

Настя привыкла к этому звуку.

Она привыкла к мягкому скрипу дверей в реанимацию. К приглушённому писку аппаратов, фиксирующих дыхание пациентов. К тому, как новенькие, только что начавшие здесь работать, говорили на полтона тише, словно боялись потревожить тех, кто спит наведённым сном.

Она привыкла к ожиданию.

Ожиданию чьего-то пробуждения. Чьего-то облегчённого выдоха после сложной операции. Чьего-то отчаянного крика. Но сейчас она не думала ни о чьих судьбах. Она просто хотела пять минут покоя. Пять минут, чтобы закрыть глаза, прислониться спиной к прохладной стене и наконец почувствовать, как с плеч сползает накопившаяся за день усталость. Но судьба решила иначе.

Настя бросила быстрый взгляд на стол постовой медсестры, где лежала стопка новых карт. Привычное движение. Она не собиралась запоминать имена. Не хотела вглядываться в чужие диагнозы, прежде чем ей не скажут, что это её новый пациент. Но одно имя заставило её замереть.

Князев Виктор Васильевич.

Имя застучало в голове тихо, но настойчиво. Так звали отца одноклассника, её близкого школьного друга.

Нет, просто совпадение. Таких Князевых в Питере полно. Она машинально взяла карту, надеясь увидеть в графе "дата рождения" другое число. Какое угодно, только не его. Но сердце уже сжалось, а в груди разлилось странное, липкое беспокойство. Как будто внутренний голос шептал: «Ты же знаешь, что это он.»

Она медленно раскрыла карту.

Число поступления: сегодня. Возраст: 63. Диагноз: множественные повреждения. Закрытая черепно-мозговая травма. Переломы рёбер. Ушибы мягких тканей. Буквы прыгали перед глазами. Настя перечитывала снова и снова, но смысл не хотел доходить. Его избили. Сильно. Били, пока не сломали рёбра. Били, пока не оставили без сознания. Почему? Как это вообще возможно? Настя не понимала.

Князевы всегда были обеспеченными. Почти недосягаемыми. Квартира в самом центре Петербурга – просторная, светлая, с окнами, выходящими прямо на набережную. Настоящая антикварная мебель, толстые ковры на паркете, картины на стенах – не безликие репродукции, а настоящие, дорогие вещи, в которые была вложена история. Престижная машина. Связи. Родственники за границей.

Глеб как-то говорил, что их семья всегда могла позволить себе больше, чем остальные. "Даже если у нас всё пойдёт по заднице, у нас есть люди, которые нас вытащат," – говорил он. Как же так вышло, что сейчас никто его не вытащил? Где была эта их обеспеченность, когда его отец оказался на больничной койке с проломленным черепом?

Рядом с Князевыми Настя всегда чувствовала себя нищенкой. Худая. Вечно голодная. Она никогда не признавалась, что, выходя из школы, не спешила домой. Что вечно придумывала себе какие-то дела: то в библиотеку зайти, то подольше погулять, то "случайно" зависнуть у Глеба, у которого в доме было красиво как в музее и всегда пахло чем-то вкусным – пирожками, курочкой, котлетами. Тетя Валя приходила к ним почти каждый день и готовила обеды и ужины.

А дома был голод, который приходилось скрывать. Дома был запах алкоголя. Дома была тишина, тяжелая и давящая, наполненная не сказанными словами, невыраженными претензиями, глухой злобой, которая висела в воздухе, даже если никто не ругался вслух.

Тогда Настя хорошо умела быть незаметной. Школьная форма всегда чистая, хотя стиралась до истончённой ткани. Кроссовки, которые давно потеряли форму и промокали насквозь в первой же луже. Её старенькая куртка казалась ещё более поношенной, когда она стояла рядом с Глебом, который каждую осень появлялся в новом пальто.

Он никогда не делал вид, что не замечает её бедности.

Никогда не спрашивал:«Почему ты ходишь в одних и тех же джинсах?» или«Почему не покупаешь нормальный телефон?»

Но и жалости не было.

Вместо этого он мог серьёзно сказать что-то вроде:

– Ты ж понимаешь, что через пять лет мы будем богаты?

– Мы? – усмехалась Настя, хотя внутри каждый раз что-то взрывалось от его уверенности.

– Конечно. Ты ведь меня не бросишь, когда я стану миллиардером?

– Скорее ты меня.

– Не смеши. Кто ещё будет вытаскивать меня из дерьма?

И он правда вечно вляпывался. Каждый раз. Каждый чёртов раз. Друг, за которым приходилось бегать и оттаскивать от очередной пропасти. Глеб был человеком-катастрофой. Он не умел жить спокойно. Любая история, в которую можно было ввязаться, становилась его новым вызовом.

– Слушайте, а если мы… – и дальше начиналось что-то абсолютно безумное.

То заброшенный особняк, в который они полезли среди ночи и реально думали, что просто посмотрят и уйдут. Конечно. Пока Полина не провалилась в погреб, Сашка не начал паниковать, а Глеб с Настей не вытащили всех на улицу.

– Глеб, это была гениальная идея, серьёзно.

– Ну а что, в фильмах так делают!

То спор, что он сможет переплыть канал.

– Глеб, там холодная вода!

– Да ладно вам, не такая уж и… БЛЯДЬ, ЛЁД!

То розыгрыши, которые заканчивались вызовом родителей в школу.

Они были бандой. Настя. Полина. Сашка. Глеб. Четыре разных человека, четыре разных темперамента, но вместе они становились чем-то большим. Чем-то неразрушимым. Они убегали от охранников на стройке. Сидели на крыше после выпускного, глядя, как ночной Питер погружается в туман. Мечтали.

– Кем станешь, когда вырастешь? – шутливо спрашивала Настя.

– Ну, либо программистом, либо пиратом, – отвечал Глеб уверенно.

– А если выберешь пиратство, то мне что делать?

– Ты будешь моим корабельным врачом, логично же.

Она смеялась. Тогда ещё казалось, что у них вся жизнь впереди.

Что они всегда будут вместе.

***

Виктор Васильевич. Имя, которое долгое время не всплывало в её памяти, теперь вспыхнуло ярко, ослепительно, больно. Она помнила его.

Высокий, подтянутый, с той неизменной осанкой человека, привыкшего держаться с достоинством. Строгий, но не жестокий. В его голосе никогда не было раздражения, он редко говорил громко, но его слушали. Он был человеком, о котором говорили с уважением. И уважали его не за деньги, не за связи, не за громкий голос. За характер. За умение держать слово. За то, что никогда не позволял себе слабости, но и чужую силу признавал без зависти.

В школьные годы они с Глебом часто собирались за массивным дубовым столом на их уютной, всегда тёплой кухне, где аромат свежеиспечённого хлеба смешивался с терпким запахом чая, а за окнами шумел дождливый Петербург. Настя любила эти моменты. Любила за то, что здесь никто не смотрел на неё с жалостью. За то, что здесь никогда не говорили о деньгах, о проблемах, о нехватке чего-то. Просто ставили перед ней тарелку и говорили:

– Ешь, девочка. Тебе расти надо.

И она ела. Без стыда и без чувства вины. Без страха, что если возьмёт второй кусок пирога, кому-то другому не хватит.

После ужина они садились за уроки. Ну, как садились. Настя садилась. Глеб устраивался напротив, закидывал руки за голову, делал вдох и начинал болтать.

– Слушай, а если мы…

Дальше могло быть что угодно.

– Сбежим в Амстердам?

– Создадим бизнес по продаже мороженой корюшки в Тюмени?

– Будем грабить банки и тратить деньги на благотворительность?

Настя сжимала ручку, изо всех сил стараясь сосредоточиться. Но это было невозможно.

Глеб рисовал на её тетрадках, бросал в неё карандаши, проверяя реакцию.

– Ты вообще когда-нибудь заткнёшься?

И вдруг раздавался приглушённый, размеренный голос:

– Ты же понимаешь, что он тебя на край света за собой потащит?

Настя улыбалась, оборачивалась и видела в дверях Виктора Васильевича. Высокий, подтянутый, с чашкой чая в руке. Он не вмешивался в их разговоры. Но иногда говорил что-то важное.

– Понимаю.

Он хмыкал и делал глоток.

– Тогда надеюсь, что у него хватит ума это ценить.

Ей хотелось бы вернуться в тот момент и сказать ему: нет, не хватит.

А теперь Виктор Васильевич лежит в реанимации после нападения. Она не могла в это поверить. Этот человек не был жертвой. Он был крепким, умным, уверенным в себе. Как его вообще можно было сломать?

Настя провела пальцами по лбу, пытаясь собраться с мыслями. Она ненавидела такие моменты, когда медицина, к которой она привыкла, становилась бесполезной. Когда приходилось решать не как врач, а как человек.

***

Нужно было отвлечься.

Она знала, что, если с головой уйдёт в привычную рутину – историю болезни, лекарства, анализы, предоперационные заключения – больничный коридор снова станет для неё просто местом работы. Но судьба распорядилась иначе.

Она только успела отойти от поста медсестёр, как её настиг раздражающий фактор.

Голос, от которого хотелось сжаться, убрать руки за спину, как делали новенькие интерны, и исчезнуть в первой же открытой двери.

– Настенька, моя дорогая.

Приторный, растянутый, с таким оттенком, будто произносивший его человек владеет этим миром. Настя на автомате подавила гримасу и только медленно выдохнула. Поздняков. Главврач. 57 лет. Гениальный хирург.

Это была единственная вещь, в которой никто не смел с ним спорить.

Но человек – отвратительный. Он не просто интересовался ею. Он считал, что почему-то имеет на неё право. С тех самых пор, как она пришла работать в больницу, его внимание стало её проклятием. Поздняков никогда не делал прямых шагов, не говорил слов, за которые можно было бы официально подать жалобу. Но он играл на грани. Слишком внимательный взгляд, слишком мягкий голос, слишком долгие паузы. Он был таким человеком, который мог смотреть на тебя, пока ты не почувствуешь, что он раздевает тебя глазами. Он был таким человеком, который мог сказать что-то вежливое, но от этого становилось тошно. И он не привык к отказам.

– Я слышал, что у тебя тяжёлый день.

Он сделал шаг ближе, Настя сдержала порыв и не отступила.

– Может, зайдёшь ко мне после смены?

Голос тёк сладким сиропом, растекался липким, нестерпимым чувством его уверенности в себе.

– Обсудим новые перспективы для тебя.

Настя вдохнула через нос. Вот оно. Как всегда. Мягко, с улыбкой, но так, что невозможно ошибиться в его намерениях. Как будто это просто вопрос времени – когда она сдастся. Когда перестанет сопротивляться. Когда поймёт, что лучше не злить главврача. Она видела это раньше. Как другие сдавались. Как делали вид, что им не противно. Как научились улыбаться, потому что знали – так будет легче. Но она не собиралась быть одной из них.

Настя скрестила руки, чуть наклонив голову, и сделала невинное лицо. Она научилась отшивать его с улыбкой. Только это работало.

– К сожалению, Степан Петрович, у меня другие планы.

Она даже слегка пожала плечами, как будто ей жаль, что она не может воспользоваться таким великолепным предложением.

– Знаете, постельный режим, гречка и крепкий сон.

Она улыбнулась. Поздняков прищурился. Он ненавидел, когда его разводили и знал, что она издевается. Но пока не мог ничего сказать.

– Постельный режим?

Голос его стал чуть ниже.

– Как интересно.

Настя держала паузу, а потом легко ответила:

– Знаете, сейчас такие времена – забота о здоровье важнее, чем новые перспективы.

И, не дожидаясь, пока он придумает новый намёк, она развернулась и ушла.

***

У Насти было слишком мало сведений о Викторе Васильевиче. Больше, чем хотелось бы, но меньше, чем нужно было сейчас. Она знала, что он развелся с женой давным-давно. Вроде бы разошлись мирно. Без громких скандалов. Без делёжки имущества. Глеб никогда не рассказывал подробностей. Только однажды, когда им было лет по пятнадцать, он хмыкнул:

– Да она просто устала.

– От чего? – спросила Настя.

– От нас.

Она тогда не поняла, но больше не спрашивала.

Теперь её сердце сжалось от той мысли, что где-то в городе есть эта женщина, бывшая жена Виктора Васильевича, которая, возможно, даже не знает, что он в реанимации. А может… знает? А старшая дочь? Руслана. О ней Глеб говорил ещё реже, чем о матери. Старшая сестра, которая, кажется, всегда была взрослой. Сначала учёба, потом работа, потом она уехала, то ли за границу, то ли куда-то в Москву. Глеб не звал её на дни рождения, не говорил о ней, не показывал фотографий.

Однажды Полина спросила:

– А у тебя правда есть сестра? Или ты её придумал?

Глеб только усмехнулся и выдал:

– Она сама себя придумала.

И всё. Больше – ничего. Настя тогда даже не задумывалась, насколько странно это было. А теперь вдруг вспомнила. И поняла – найти Руслану будет сложнее, чем достучаться до Глеба. А может, и вовсе невозможно.

В голове крутилась эта мысль – что теперь делать?

Виктор Васильевич был в больнице. И у него не было никого, кроме Глеба. Но Глеб пропал десять лет назад и, разумеется, у Насти не было его контактов. Всё, что у неё было, – это блеклые воспоминания о человеке, который когда-то был её миром, а потом просто ушёл.

Она выдохнула и, не зная, что ещё делать, набрала знакомый номер.

– Настя?

Голос Полины был удивлённым, но доброжелательным, как всегда.

Настя закрыла глаза. Полина. Её подруга. Её опора. Её единственная связь с тем прошлым, которое не исчезло окончательно. Сейчас она была вся в семье, в заботах, в пелёнках и бессонных ночах. Полгода назад у неё родился малыш. Чудесный. Тёплый, мягкий комочек, который уже смеялся и пытался схватить маму за волосы. Настя любила его.

Любила видеть их с Полиной – как та носит сына на руках, как шепчет ему что-то, как улыбается. Как живёт жизнью, которой Настя, возможно, никогда не будет жить.

И ей было не по себе от того, что сейчас она собирается сказать. Кормящей маме не говорят такие вещи. Она сама бы никогда не захотела услышать подобное. Но к кому ещё ей обратиться?

Она глубоко вдохнула.

– Привет. У тебя есть минутка?

Полина немного замешкалась, но ответила быстро:

– Говори.

Настя почувствовала, как у неё сжимается горло, но отступать уже поздно.

– К нам поступил Виктор Князев.

Тишина.

– Отец Глеба. Состояние тяжёлое.

В трубке раздалось короткое потрясённое "Ох!".

– Какой ужас! Это точно он?

– Да.

Она прислонилась плечом к стене, словно её вес стал невыносимым.

– Я не знаю, сообщать ли Глебу. Он пропал из нашей жизни десять лет назад, и…

Полина даже не дала ей договорить.

– И что? Виктор Васильевич не виноват, что его сын идиот.

Настя прикрыла глаза. Вот так. Просто. Прямо. Без лишних слов.

Она провела рукой по лицу, ощущая, как от усталости горят глаза.

– … и я даже не знаю, как с ним связаться – у меня нет ни номера, ни почты.

Полина помолчала.

Настя услышала, как где-то вдалеке заплакал малыш.

Как Полина зашептала что-то в сторону – наверное, мужу, передавая ребёнка.

А потом вздохнула.

– Подожди, у меня где-то был его контакт…

У Насти забилось сердце.

– Правда?

– Да. Помнишь, мы встречу одноклассников хотели?

Настя помнила. Глупая затея. Все тогда были слишком заняты, слишком разные, слишком далёкие друг от друга. Но Полина пыталась собрать всех, и даже думала написать Глебу. Но встреча сорвалась. Глеб не приехал. И никто так и не узнал, где он.

– Напишешь ему? – тихо спросила Настя.

Полина помолчала.

А потом, чуть натянуто:

– А сама?

Настя закусила губу.

– Полечка, пожалуйста.

Полина устало выдохнула.

– Хорошо.

Её голос был уютным, тёплым. Таким же, каким был всегда.

– Только ты держи меня в курсе, ладно?

Настя кивнула. Хотя Полина не могла этого видеть.

Она не знала, как Глеб отреагирует.

Но знала одно.

Он должен узнать.

2. Незваные гости

Петербург выглядел уставшим. Небо над городом давило свинцовой тяжестью, заполняя улицы туманом, промозглой сыростью и ощущением бесконечного ожидания. Вода в реках стала густой и тяжёлой, её поверхность больше не отражала дома и мосты – теперь она лишь вбирала в себя тусклый свет фонарей, превращая их в дрожащие пятна.

Листья, ещё неделю назад горевшие багрянцем, теперь утонули в лужах, став грязными комками под ногами спешащих прохожих. Ветер ходил по городу, как незваный гость – пробирался в узкие переулки, гулял по крышам, царапал старые окна, заставляя их дрожать. Он был резким, колючим, беспощадным, пробирался сквозь пальто, змеился под одеждой, заставляя людей сжиматься, натягивать шарфы и прятать руки в карманы.

Ноябрьский Петербург не любил гостей. Он не приветствовал случайных прохожих, не улыбался туристам, не подыгрывал влюблённым, мечтающим о романтике. Он встречал их сыростью, скользкими плитами мостовых, тёмными арками, откуда всегда пахло мокрым камнем и старыми подвалами.

Он не торопился открываться никому. Капли дождя ползли по стеклам машин, растекаясь, словно бесконечно медленные слёзы города. Фонари размывали свет в мокром воздухе, превращая улицы в акварельную картину, где всё расплылось и потеряло чёткость.

Музыканты у Гостиного двора упрямо играли свои мелодии, даже когда ветер сдувал ноты с их пальцев, даже когда никто не останавливался послушать. Люди спешили, наклоняя головы, шли быстро, глядя под ноги, как будто старались не замечать, как небо давит на плечи. А где-то далеко, за изгибами каналов, старые дома смотрели тёмными окнами, помня слишком много историй, о которых никто уже не говорит.

Ноябрьский Петербург дышал сыростью и молчанием.

Он не любил тех, кто возвращался.

Но всё равно ждал.

***

Настя только успела снять маску после утреннего обхода, чувствуя, как натянутая резинка обожгла кожу за ушами. Лёгкое раздражение от контакта словно напоминало о том, как давно её лицо не знало отдыха. Шероховатая поверхность маски оставила красные полосы на скулах, а воздух, пропитанный антисептиком, осел горечью в горле.

Смена была тяжёлой, как ноябрьское небо за окнами. Они с командой провели три сложные операции, дважды пришлось возвращать пациентов с грани. Слишком много крови. Слишком много давления. Слишком мало времени, чтобы перевести дух.

Глаза слегка покраснели от напряжения, но Настя не обращала на это внимания. Она привыкла не замечать усталости, пока работа не будет сделана. Белый халат, хоть и безупречно чистый, сейчас тяжело висел на плечах, как многотонная броня. Он был её щитом, её рабочей формой, её второй кожей, но сейчас казался лишним грузом, от которого хотелось избавиться.

Она мечтала о нескольких минутах покоя. Просто встать у окна, закрыть глаза, сделать несколько глубоких вдохов. Почувствовать, что время замедляется, хоть на мгновение.

Но стоило ей перешагнуть порог поста, как к ней сразу же шагнула медсестра. Молодая, совсем ещё девчонка, едва успевшая освоиться в больнице. Ей не больше двадцати – только недавно получила диплом, только недавно перестала вздрагивать от звуков аппаратов, только недавно научилась не теряться под давлением врачей, не бояться крови.

У неё было узкое лицо с высокими скулами, чуть вздёрнутый нос и большие карие глаза. Глаза, которые обычно светились живым блеском, но сейчас были расширены, наполнены тревогой. Волосы, спрятанные под медицинской шапочкой, словно выдавали её волнение – несколько тёмных прядей выбились из-под ткани, спутались на виске.

Она обычно была улыбчивой, расторопной, с лёгкой суетой в движениях, но сейчас замерла на месте, будто что-то её сковало. Губы слегка прикушены, дыхание чуть сбито, словно она только что пережила неприятную встречу. Взгляд метался, как у человека, который не знает, стоит ли вообще говорить вслух то, что он узнал. Но всё-таки решается.

– Анастасия Сергеевна…

Голос едва слышен. Слова звучат глухо, осторожно, словно она боится, что кто-то подслушает. Настя чувствует тревогу ещё до того, как та произносит следующее слово.

– Там к Князеву – ну, тому, тяжёлому, про которого вы спрашивали… пришли какие-то люди.

Она говорит тихо, но в голосе ощущается беспокойство.

– Говорят, что родственники. Но…

Она запинается. В груди что-то неприятно сжимается. Настя ждёт продолжения, но девушка на секунду просто молчит. Как будто обдумывает, стоит ли говорить дальше. Как будто надеется, что всё это – просто недоразумение. Потом нервно кусает губу.

Настя знает этот жест. Видела его десятки раз у испуганных пациентов, растерянных студентов, врачей, которые только что услышали плохой диагноз. Знает, что он означает сомнение. А ещё – ощущение, что что-то происходит не так, как должно.

– У нас нет их данных.

Настя смотрит на неё пристально, не перебивает.

– И…

Медсестра дрожит пальцами, сжимая край папки с картами пациентов. Белый лист чуть помялся под её руками. Она не просто волнуется. Она испугана. Настя ловит в её глазах страх – не явный, но тлеющий, как затухающая спичка в полутьме.

– Они ведут себя странно. Слишком настойчиво.

Где-то внутри щёлкнуло предчувствие. Она не была наивной. Она уже видела, как внезапно на умирающих пациентов появляются наследники. Как находятся дальние родственники, о которых никто не знал. Как заботливые племянники с искусственными улыбками через неделю подсовывают доверенности на квартиры. Она видела слишком много.

И если даже медсестра, с более скудными познаниями, чувствует тревогу, значит, что-то здесь точно не так.

– Где они сейчас?

Голос Насти прозвучал твёрдо. Без лишних эмоций, собрано и чётко.

– В палате. Только что зашли.

Настя кивнула, отбросила ощущение усталости, скинула оцепенение и уверенным шагом направилась в сторону палаты. Сейчас не время раздумывать.

Сейчас время действовать.

***

Когда Настя открыла дверь, в палате тут же повисла напряжённая тишина. Она словно натолкнулась на невидимую преграду, почувствовав, как воздух становится плотнее, тягуче, как перед грозой. Здесь было тихо, слишком тихо, если не считать медленного, чуть хриплого дыхания Виктора Васильевича. Пациента совсем недавно перевели из реанимации, наконец, стабилизировав состояние.

Его осунувшееся лицо было наполовину скрыто тенью, морщины залегли глубже, словно ночной кошмар не отпускал его даже во сне.

Обычная палата, таких здесь десятки, сотни. Но именно сейчас она казалась чужой, неправильной. Линолеум под ногами скрипнул, как-то неестественно громко, будто предупреждая: осторожнее, здесь чужие. Серые стены, поблёскивающие под холодным светом ламп, давили своей стерильностью. Шкафчик у стены, стандартный, белый, как в каждой палате, казался бесчувственным свидетелем всего, что здесь происходит. Всё вокруг должно было создавать ощущение безопасности. Но не сегодня.

Потому что здесь стояли двое, казавшиеся двумя хищниками в этих белых стенах. Они будто бы случайно распределились по разные стороны от кровати, но в этом не было случайности. Настя заметила, как они перекрыли выход, как будто специально выбрали позицию контроля. Нет, они не пришли по-родственному проведать больного. Они пришли забрать то, что им нужно.

Первый – высокий, худощавый, с зачесанными назад светлыми волосами. На нём был дорогой костюм, который выглядел неуместно среди стерильных простыней и медицинских приборов. Он выглядел аккуратным, ухоженным, надушенным, но слишком искусственным. Как будто играл роль, как будто слишком старался выглядеть надёжным.

Второй – коренастый, с короткими тёмными волосами, стоял чуть в стороне, наблюдая, словно охранник. У него было широкое лицо, жёсткие черты, глубокие носогубные складки, делавшие его похожим на человека, который часто улыбается. Но это была не та улыбка, что идёт от души. Это была ухмылка человека, который привык давить на других, запугивать, получать желаемое любыми способами.

Они слишком уверенно держались в этом пространстве, будто считали, что они здесь главные. Но в их глазах не было ни капли заботы. Только расчёт.

***

Настя остановилась у двери, сцепив руки на груди. Её взгляд был холодным, профессионально отстранённым, но внутри всё сжималось от напряжения. Она не знала этих людей, но уже понимала, кто они такие. Их выдавали не только лица, но и то, как они держались. Слишком уверенно, слишком небрежно, будто в этой палате они не в гостях, а у себя дома.

– Здравствуйте. Кто вы? И что делаете тут в неположенное время?

Её голос прозвучал ровно, но в нём читалось недовольство. Она смотрела прямо, твёрдо, не давая им пространства для манёвра.

Но их это не смутило.

Высокий повернулся к ней медленно, с той надменной ленцой, что бывает у людей, привыкших давить своим присутствием. Он окинул её липким, оценивающим взглядом и едва заметно ухмыльнулся, прежде чем наконец соизволил заговорить.

– Мы родственники. Племянники. Приехали из Москвы, как только узнали о случившемся.

Говорил он размеренно, не торопясь, как будто считал, что этого объяснения должно быть достаточно. Как будто ему даже не приходило в голову, что его могут в чём-то заподозрить. Настя не изменилась в лице, не позволила ни одной эмоции прорваться.

– Тогда почему в медицинской карте нет ваших контактов и разрешения на посещение?

Высокий моргнул, но не растерялся. Наоборот – его улыбка стала шире, словно он играл в приятную беседу.

– Ну… Всё произошло так внезапно… Мы не успели…

Он выдержал паузу, давая ей время для размышлений, но в глазах была уверенность, что она не будет задавать больше вопросов. Коренастый не улыбался. Наоборот – смотрел на Настю в упор, чуть сощурившись, с тем ленивым, холодным взглядом, в котором читалось скучающее превосходство. Как будто она была для него не человеком, а чем-то вроде временной преграды. Как будто ему уже было скучно от этого разговора, но он просто выжидал. Как будто он заранее знал, что в конце концов получит то, что хочет.

Настя смотрела прямо на них, не мигая, не отводя взгляда и чувствовала холодное бешенство, поднимающееся изнутри.

Она точно знала, что у Виктора Васильевиче не было никаких племянников, ни родных, ни двоюродных, ни внучатых по линии бывшей жены. И вряд ли они успели появиться на свет за последние десять лет. Вероятнее всего, эти двое имеют прямое отношение к нападению на этого прекрасного человека и настолько уверены в своей безнаказанности, что, не таясь явились сюда для того, чтобы… неужели для того, чтобы окончить начатое?

Блондин заметил, как изменилось её выражение лица. Его губы тронула тень усмешки, но он быстро сменил тактику. Голос стал мягче, обволакивающе-приторным.

– Вы же не хотите помешать семье заботиться о родственнике?

Слова звучали, как заученный трюк, как будто он пытался её уговорить купить ненужный товар. Голос липкий, как несвежий сироп. Настя холодно улыбнулась. Она не боялась их.

– Конечно, нет. Только у Виктора Васильевича нет родственников в Москве.

Коренастый замер.

Блондин моргнул, разрывая зрительный контакт.