Текст книги "Без шансов (СИ)"
Автор книги: Арья Стратова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
13. В ожидании сигнала
Настя вернулась в спальню, и на мгновение остановилась на пороге, будто переступала границу между реальностью и чем-то другим – более тихим, интимным, почти священным. Комната встретила её мягким полумраком и звенящей тишиной, в которой слышалось только одно – неровное, сдержанное дыхание Глеба. Оно было глубоким, чуть сиплым, словно каждый вдох давался ему с усилием, но всё равно звучал в этой ночной тишине как обещание – он здесь, он жив, он скоро будет в порядке.
Глеб лежал на боку, его лицо было обращено к ней, но глаза оставались закрыты. Голова немного запрокинута, губы приоткрыты, на щеке – слабая тень усталости, залом под глазами, которого не было ещё вчера. Одна рука безвольно свисала с кровати, пальцы чуть подрагивали, будто даже во сне он держался за что-то незримое, искал точку опоры. Другая ладонь сжала край пледа, как ребёнок, цепляющийся за знакомое, когда весь мир рушится во тьме.
Настя медленно подошла, ступая бесшумно, как будто боялась не только разбудить его, но и нарушить весь этот зыбкий момент спокойствия. Она присела на край кровати и на секунду задержала дыхание, вслушиваясь в него.
Плед немного сбился, открывая плечо, и Настя, не раздумывая, подтянула ткань повыше, до самого подбородка, уже тронутого щетиной. Её движения были мягкими, точными, почти священными. В них было всё, что она прятала слишком долго – тепло, тревога, желание оберегать, даже если он сам этого не просит.
На миг её рука осталась у него на груди, пальцы коснулись ткани, под которой билось сердце. Медленно, но уверенно. Настя почувствовала этот ритм – глухой, живой, настойчивый.
Она всмотрелась в его лицо – упрямое, любимое. Даже во сне в нём читалась напряжённая сила, но и что-то ещё: то самое уязвимое, что прорывается наружу, когда все защиты падают. Та уязвимость, которую он всегда прятал. Ей показалось, что именно в этот момент она по-настоящему поняла, как сильно он ей нужен.
В уголках его губ всё ещё жила знакомая полуулыбка – чуть ироничная, чуть нежная. Та самая, с которой он врывался в её упорядоченный мир, переворачивал его вверх дном, а потом смотрел, будто спрашивая: ну и что ты с этим сделаешь?
Настя опустила взгляд, с трудом сглотнув. Всё внутри болезненно сжалось, грудь будто наполнилась солёным ветром. Нет, он не был сейчас на грани. Наоборот, он легко отделался и обязательно выкарабкается. Но видеть его вот таким – обессиленным, беззащитным, без вечной насмешливой маски – было слишком. Слишком по-настоящему.
Настя склонилась ближе, положила лоб ему на плечо и тихо выдохнула, словно молясь без слов.
– Вот зачем ты всё время лезешь в какую-нибудь гадость, – тихо прошептала она, будто он мог услышать.
Её взгляд упал на телефон Глеба, лежащий на прикроватной тумбочке. Чёрный, гладкий, будто вырезанный из графита, он спокойно покоился в полумраке, ни звука, ни мигания экрана – только ровный холодный блеск корпуса. Настя потянулась и аккуратно взяла его в руки. Телефон приятно лег в ладонь, весомый, гладкий, современный – не то что её видавший виды аппарат с еле живым экраном и кодом из четырёх цифр.
Разумеется, экран был заблокирован и требовал отпечаток пальца хозяина – привычное дело для всех этих яблочных моделей. Настя даже не удивилась. Скорее, машинально отметила про себя, как удобно, что у Глеба не стоял Face ID. Настя осторожно взяла его ладонь – широкую, крепкую, хоть и сейчас обессиленную – и аккуратно приложила палец к сенсору. Телефон отозвался сразу – вспышка света, мягкий экранный блеск, осветивший её лицо.
Она замерла. На долю секунды. Как будто прикоснулась к чему-то слишком личному, интимному – словно открыла не телефон, а его мысли. Но выбора не было.
Настя тут же зашла в журнал звонков.
Самый верхний контакт – “Матвей”. Простое имя, сухая строчка, не дающая ни намёка на то, кем этот человек был для Глеба, как давно они знали друг друга и можно ли ему вообще доверять. Но именно его голос – собранный, спокойный, без лишних слов – Настя слышала в самый хаос, когда их преследовали, стреляли, когда дорога казалась ловушкой из которой они не выберутся. И именно он тогда прислал помощь, чётко, вовремя, без промедлений.
Она понятия не имела, кто ещё может откликнуться. Связи с внешним миром не было. Друзья – далеко. Настя не знала, кто охотится за Глебом, не знала, как объяснить это кому-то чужому. Но Матвей, судя по разговору в машине, знал куда больше, чем она. И если есть хоть один шанс, что он поймёт ситуацию и сможет что-то сделать – нужно его использовать.
Она нажала на вызов. Экран мигнул. ара секунд в напряжённой тишине – и, конечно, знакомая надпись: «Сеть недоступна».
Она выругалась одними губами и снова нажала на вызов. И ещё. Телефон каждый раз с тем же спокойным равнодушием выдавал одну и ту же надпись. Но Настя не сдавалась. Хоть бы одна палочка. Хоть бы вспышка сигнала.
Она поднялась и начала медленно ходить по дому. Не бессмысленно, а с определённой надеждой – что где-то, в углу, в тени, у окна или ближе к двери, чудом пробьётся сигнал. Так иногда бывает. Так должно быть.
Свет экрана выхватывал из темноты детали – деревянные стены с чуть потемневшими швами, старый стол, отполированный временем и чужими руками. Шторы – когда-то белые, теперь чуть сероватые, пыльные по краям. Кружка на краю подоконника оставила кольцо. Когда-то здесь кто-то пил чай и смотрел в окно – в тот же самый лес, в ту же самую тишину.
Всё было так, как бывает в домах, где давно никого не было.
– Ну же, – выдохнула Настя, почти беззвучно. – Ну пожалуйста…
Она остановилась у входной двери. Облокотилась лбом о холодную деревянную створку. Сквозь неё доносился приглушённый шум дождя и ветер, гуляющий среди деревьев. Казалось, сам лес навис над этим домом, как огромная, почти живая масса. Не враждебная – просто равнодушная ко всему человеческому.
Не давая себе времени на колебания, она одним движением стянула пальто с деревянной спинки стула. Оно оказалось непривычно тяжёлым, с чуть загрубевшими рукавами и прохладной подкладкой. Она накинула его на плечи и, задержав дыхание, шагнула к двери.
Холод ударил сразу, пробираясь сквозь одежду, острыми каплями забиваясь за ворот. Дождь не был ливнем, но он был тем самым мерзким ноябрьским моросящим дождём, что пропитывает всё за считаные минуты, заставляя зубы стучать без остановки.
Настя замерла на пороге, оглядываясь вокруг. Перед ней раскинулась тёмная территория эко-отеля, и сейчас, в эту глухую ночь, место казалось безнадёжно заброшенным. Ветер шевелил кроны сосен, и где-то в глубине леса с хрустом треснула ветка. Настя тут же ощутила, как внутри всё сжалось. Она постаралась не думать о волках – ну или хотя бы о маньяке с бензопилой, который так и ждёт за ближайшим стволом. Проклиная себя за богатое воображение, она сделала шаг вперёд.
Путь к машине показался длиннее, чем был на самом деле. Настя едва не поскользнулась на мокром мху, но вовремя поймала равновесие. Двор был пуст и залит темнотой– лишь фонарик на телефоне выхватывал куски реальности: перекошенные лавки у домиков, сложенные под навесом дрова и одинокие ели, чернеющие на фоне затянутого тучами неба. Сердце колотилось быстрее, чем хотелось бы.
Подойдя к машине Глеба, она дёрнула за ручку – слава богу, не заблокирована. Настя села внутрь и на ощупь открыла бардачок. Пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое – складной зонт. Почти игрушечный, с неудобной ручкой, но лучше, чем ничего. Она снова вышла наружу, подняла зонт над головой и шагнула в темноту.
Дождь стучал по куполу зонта с мелким, назойливым звоном. Настя медленно обходила территорию, периодически останавливаясь, чтобы поднять телефон вверх – но экран показывал ровно ничего. Ни одной полоски сети, ни одного намёка на сигнал.
– Чудесно, – пробормотала она в никуда, просто, чтобы услышать собственный голос. – Абсолютно чёртово безмолвие.
Сжав зубы, Настя продолжила путь. Она чувствовала, как промокли её ботинки, как вода пробирается сквозь тонкие носки. Казалось, даже пальцы на руках от холода теряют чувствительность. Лес вокруг был темным, как закрытые глаза, и только редкие отблески от её фонаря рассыпались по мокрым стенам домиков.
– Надо выше… – Она остановилась, оглядываясь по сторонам. На крыши домиков не забраться – слишком высоко и скользко. Но в стороне, ближе к границе леса, её взгляд зацепился за груду старых деревянных контейнеров и какой-то шаткий стол.
– Это и есть твой план? – с иронией пробормотала она себе. Разговор с собой приносил небольшое успокоение.
Подойдя ближе, Настя подняла глаза – до крыш ещё было далеко, но, возможно, пара метров высоты поможет. Осторожно она начала забираться на контейнеры, балансируя на мокрых досках. Липкий холод цеплялся за лодыжки, зонт едва держался на плече, а телефон в другой руке то и дело скользил.
– Осталось только упасть и вывихнуть что-нибудь… – прошипела она.
И в этот момент её предчувствие сбылось. Под ногой предательски поехала одна из досок. Она не успела ни крикнуть, ни схватиться – тяжесть тела увлекла её вниз. С громким шлепком Настя рухнула в мокрую траву. Зонт с глухим стуком отлетел в сторону, а телефон чудом остался в руке.
– Отлично! – зло сквозь зубы выдохнула она, сев прямо на колени в грязи. Холод тут же вполз по спине. – Ну, Настя, сама себя не добьёшь – никто не поможет.
Грудь болезненно сжалась – усталость, злость и отчаяние подступили, мешая дышать. Она смахнула мокрые пряди с лица и закрыла глаза, пытаясь собраться. Тихо, но зло выругалась.
И тут – резкий толчок в руке.
Телефон замигал экраном. Один жалкий прерывистый гудок, будто сама Вселенная решила пожалеть её.
На дисплее – имя: Матвей.
– Господи, спасибо! – выдохнула она, дрожащими руками отвечая на звонок.
***
Настя почти физически ощущала, как мир сжимается вокруг неё, словно лес, ночь и холод договаривались между собой, чтобы подкинуть ей ещё немного страха и одиночества. Холодный ветер тянул за ворот пальто, дождь пробирался сквозь обувь к носкам, а в груди стоял тяжёлый ком. Но сейчас, когда голос Матвея прорезал эту ночную тишину, она почувствовала, что держит в руках ниточку, которая способна вытащить их обоих из этой ночной западни.
– Это Настя… – сказала она, стараясь звучать собранно. Слова вылетали чуть быстрее, чем хотелось бы, дыхание сбивалось. – Глеб не может ответить. Он ранен.
Она почти слышала, как на том конце Матвей сжал зубы. Ответ прозвучал быстро, без сантиментов:
– Что с ним?
– Пуля в мягкие ткани, – выдохнула Настя, прижимая телефон плечом, чтобы освободить руку и вытереть капли с лица. – Стабилизировала. Извлекла пулю. Потеря крови, но жить будет. Временно стабилен.
Она машинально взглянула на лес вокруг, будто боясь, что кто-то вынырнет из темноты – как на трассе, как в кошмарах, что крутились в голове последние часы. Крупные капли падали с веток, разбиваясь о мокрую землю.
– Где вы? – спросил Матвей.
Настя на секунду сжала зубы, борясь с нарастающей паникой, но быстро ответила:
– Коттеджный эко-отель «Финляндия», в глубине леса, километрах в пятнадцати от трассы. Мы здесь застряли. Связи практически нет – я чудом поймала этот сигнал.
Телефон коротко пикнул – связь слабо дрогнула, будто на секунду хотела исчезнуть.
– Минуту, – коротко бросил Матвей.
Настя услышала, как он что-то торопливо говорит кому-то рядом, возможно, своим людям. Отрывистые слова, скрип кресла, шаги по полу. Звук был тусклым, прерывистым, но в нём было ощущение порядка и контроля – того, чего сейчас ей так не хватало.
– Слушай сюда, – вернулся голос. – Через полтора-два часа наши ребята будут у вас. Главное – не отходи от территории, поняла?
– Поняла, – Настя старалась говорить твёрдо, но голос сорвался, и она сглотнула.
– И ещё, – голос Матвея стал ещё ниже, – держись, Настя. Это ненадолго.
Связь щелкнула и оборвалась.
Настя осталась в полной тишине, глядя на экран, на котором снова горел значок «нет сети». Она всё ещё была в этом странном месте, между тёмными домиками и соснами, промокшая до нитки, но впервые за последние несколько часов почувствовала радость.
– Ну, значит, ждём… – сказала она себе вслух.
И с этой фразой в груди стало чуть теплее, хоть и ненамного.
***
Ночь продолжала сжиматься вокруг домика, словно лес решил окончательно проглотить их в своей тёмной, холодной тишине. За окнами не было видно ни единого огонька, только чернильное марево ветвей и затянутого облаками неба. Настя сидела на краю кровати, чувствуя, как лёгкое опьянение начинает отпускать и усталость давит на плечи. Но вдруг – сквозь шелест дождя и далёкий стон ветра – она уловила звук.
Слабый, но резкий – шум приближающегося мотора. Он звучал чужеродно в этом заброшенном уголке мира. Настя резко подняла голову и на мгновение перестала дышать. Сердце застучало в висках, ладони похолодели. Она метнулась к окну, инстинктивно вжавшись в стену, и осторожно выглянула наружу. Фары – две круглые полоски света, медленно и неотвратимо пробирающиеся сквозь туман и дождь.
Её дыхание сбилось. На секунду мозг услужливо подкинул пугающую картину – чёрный Nissan оказался здесь. Что если их всё-таки нашли? Что если за деревьями снова сидят те, кто хотел смерти Глебу?
Но фары подкатили ближе, и страх начал понемногу уступать место растерянности. Это был не Nissan. Нет – старый, побитый жизнью уазик с надписью «Ремонтные работы» на борту, грязный от дождя и лесной слякоти. У него были вмятины на капоте и облупившаяся краска, но именно эта простота, отсутствие агрессии и спешки дали Насте понять – им повезло. Это, похоже, свои.
Облегчённо выдохнув, она на секунду прижала ладонь к груди, словно пытаясь унять бешеный ритм сердца. Затем, не теряя времени, направилась к двери.
Скрипнув, дверь распахнулась в ночь, и Настя сразу ощутила, как промозглый воздух ударил в лицо, пробрав до костей. Из машины вышли двое: крепкий мужчина в ветровке и тёплой жилетке, в руках – небольшой кейс с медицинским крестом, и второй – водитель, с усталым, но внимательным взглядом. Оба двигались спокойно, уверенно, как люди, привыкшие к таким вызовам.
– Вы за нами? – голос Насти прозвучал чуть хрипло от холода.
– От Матвея, – подтвердил водитель с кивком, после чего скользнул взглядом по домику.
Фельдшер не стал терять ни минуты:
– Где пациент?
– Внутри, – Настя повернулась и провела их по тёмному коридору, ведущему в спальню.
Глеб приоткрыл глаза, услышав шаги. Слабая улыбка скользнула по его губам, но лицо оставалось бледным. Он хрипло выдавил:
– Ого… сервис уровня люкс…
Настя тут же наклонилась к нему:
– Лежи. – Голос звучал твёрдо, почти властно.
Мужчины работали слаженно. Один держал Глеба за плечи, помогая подняться, другой ловко подхватил его под локоть и поясницу. Осторожно, без резких движений, они вывели его наружу и усадили в машину. Настя лишь следила, поражаясь их уверенности и скорости.
Она взглянула внутрь фургона – и не поверила глазам. Уазик был превращён в мобильную медчасть: пластиковые контейнеры с надписями на медицинских наклейках, реанимационное оборудование, аппараты для капельниц и профессиональные лампы на гибких креплениях.
Фельдшер уже быстро расставлял шприцы и флаконы.
– Обезболивающее и капельницу, чтобы снять нагрузку, – пояснил он Насте, как коллеге.
Настя кивнула, не сводя глаз с Глеба, который, казалось, постепенно начинал возвращаться в себя под действием уколов и тепла внутри уазика. Она следила за каждым его движением – за тем, как он чуть расслабил плечи и снова прикрыл глаза. Всё её существо было сосредоточено только на нём. На каждом вздохе, на слабом, но уже чуть увереннее звучащем голосе.
– Ну что, теперь меня можно и в космос, – промямлил он с натужной ухмылкой, глядя на капельницу и медицинские шприцы, которые фельдшер ловко убирал обратно в ящик.
Настя скрестила руки на груди, тяжело выдохнув:
– Если ты ещё раз решишь ловить пули животом, только космос тебя и спасёт. Я лично отправлю тебя туда первым рейсом, – её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки.
– Обещаю, – тихо усмехнулся Глеб, – никаких трюков. Честно. – Его глаза стали мягче, почти тёплыми, и вдруг, чуть тише, без привычной иронии, он добавил: – Только… не бросай меня сейчас.
Настя замерла на секунду, словно этот короткий, искренний тон пронзил её. Она опустила руки и села ближе, не выдержав:
– Да никуда я не денусь, – устало вздохнула она, смотря ему в глаза. – Даже если захочу.
В этот момент в окне мигнул свет фар – на территорию въехала ещё одна машина. Невзрачный серый седан, будто бы ничем не выделяющийся на фоне ночного леса и мокрых дорожек. Из машины выбрался крепкий парень, лет тридцати с небольшим. Шаги его были уверенными, одежда – тёмной и неприметной. Приблизившись к фургону, он кивнул Насте и Глебу.
– Олег, – представился он коротко, не разжимая губ в улыбке.
Настя сдержанно кивнула.
– Всё сделаем тихо, – сказал он, глядя на неё уверенно и спокойно. – Следов вашего пребывания здесь не останется. Машину Глеба перегоню туда, где её никто не найдёт. Вы отдыхайте.
Настя с минуту молчала, всматриваясь в этого нового человека, стараясь уловить в нём хотя бы намёк на подвох, но ничего, кроме спокойной уверенности, в его лице не читалось. Тогда она решилась:
– Скажите… – голос стал тише. – Нападавших поймали?
Олег на секунду задержал взгляд на ней и, чуть приподняв бровь, ответил почти с улыбкой, но сухо:
– Матвей всё расскажет сам. Но вам сейчас лучше думать о другом.
Её внутренний голос, всё ещё напряжённый и полный тревоги, хотел задать ещё с десяток вопросов, но она сдержалась. Кивнула. Сердце в груди отбивало уже не панику, а что-то больше похожее на осторожную надежду.
Фельдшер поправил Глебу плед и жестом дал понять Насте, что пора ехать.
УАЗик тихо тронулся, колёса чуть скрипнули по мокрой земле. Настя, сидя рядом с Глебом, повернула голову и посмотрела в окно. Сквозь мутное стекло она провела взглядом по знакомым силуэтам деревьев, по крышам домиков, спрятавшихся в тени леса. Всё было будто в кино – промокшие стены, тихий шелест листвы, безлюдные тропинки. И только сейчас, когда они покидали это место, она поняла, как сильно благодарна этому лесу и этим скромным стенам за укрытие в самую трудную ночь.
– Прощай, бункер, – почти шепнула она себе.
Настя почувствовала, как рядом Глеб уловил её движение и слегка сжал её руку своей. Пальцы его были всё ещё слабыми, но тёплыми.
Она снова посмотрела на него и впервые за весь этот хаос – за эту гонку, выстрелы и долгие часы тревоги – позволила себе закрыть глаза и просто выдохнуть.
И за окнами машины медленно уносился прочь холодный, но спасший их лес.
14. Без лишних вопросов
После трассы, с её прямолинейной логикой скорости и расстояний, Петербург встречал не парадными видами и открыточными перспективами, а тем, чем он был на самом деле: серой, живой вязью улиц, где всё переплетено – прошлое и настоящее, усталость и упрямство, чужие жизни, текущие параллельно, не пересекаясь.
Асфальт блестел от дождя, отражая редкие фонари, которые тянулись вдоль дороги жёлтыми, чуть размытыми пятнами. Лужи ловили этот свет и дробили его, превращая в рябь, будто город дышал прямо под колёсами. Дома стояли плотно, плечом к плечу, тёмные, с редкими светящимися окнами, за которыми кто-то пил чай, ругался из-за немытой посуды, укладывал детей спать или просто смотрел в экран телефона, не подозревая, что в нескольких метрах от него в машине едут люди, у которых сегодня мир едва не развалился.
Дождь то усиливался, барабаня по крыше короткими, нервными очередями, то вдруг стихал, оставляя только тяжёлые капли, лениво стекавшие по стеклу. Дворники работали размеренно, почти нехотя, задавая движению ритм – монотонный, убаюкивающий, как дыхание большого, усталого зверя. Этот ритм почему-то действовал на Настю странно: одновременно успокаивал и усиливал тревогу, будто каждая пауза между взмахами могла оказаться последней.
Она сидела рядом с Глебом, чуть повернувшись к нему плечом, почти непроизвольно, словно телом могла удержать его здесь, в этом моменте, в этой машине, не дать снова выскользнуть – в темноту, в боль, в бессознательное, где она уже не сможет ничего контролировать. Её колено почти касалось его ноги, и это простое физическое ощущение почему-то было важнее любых слов.
Воздух в салоне был тяжёлым и вязким. Запахи смешались в странную, неприятную смесь: металл – холодный, почти острый; кровь – тёплая, с едва уловимой сладостью; лекарства – резкие, аптечные; мокрая одежда, пропитанная дождём и уличной сыростью. Этот запах въедался в горло, оставлял сухой, тревожный привкус, и Настя ловила себя на том, что дышит поверхностно, украдкой, словно боится вдохнуть глубже и тем самым признать, насколько ей на самом деле страшно.
Она знала этот страх. Он был ей знаком – не по книгам и не по кино, а по ночным дежурствам, по операционным, по реанимациям, где люди балансируют между «всё хорошо» и «мы сделали всё, что могли». Но сейчас этот страх был другим. Он был не профессиональным, не собранным, не рациональным. Он был липким, детским, почти стыдным, и от этого злил её ещё сильнее.
Глеб держался. Он всегда держался – так, будто мир обязан подстроиться под его внутреннюю устойчивость. Даже сейчас, с побледневшим лицом, с чуть заострившимися скулами и напряжённой линией губ, он умудрялся выглядеть собранным. Его движения были экономными, голос – ровным, и редкие реплики, которые он бросал, звучали почти лениво, будто всё происходящее – всего лишь досадное недоразумение, которое скоро забудется.
Он чуть повернул голову, когда машина резко притормозила на светофоре, и пробормотал, не открывая глаз:
– Ну что, доктор… – уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки. – До морга не повезли. Уже успех.
Настя фыркнула, пряча страх за привычной иронией, как за щитом.
– Не спеши радоваться, больной, – сказала она, наклонившись к нему чуть ближе. – С твоим талантом наживать неприятности я бы вообще не делала далеко идущих выводов.
Он не ответил. То ли не счёл нужным, то ли препараты снова мягко, но настойчиво утянули его в дремоту. Его лицо расслабилось, напряжение в скулах ушло, дыхание стало глубже – ровное, но всё ещё осторожное, будто организм не до конца доверял собственному телу.
Настя автоматически включилась в режим контроля – тот самый, который вырабатывается годами и включается раньше мыслей. Она считала вдохи, отмечала паузы, следила за тем, как поднимается и опускается грудь, как меняется цвет кожи под рассеянным светом фонарей, как напрягаются мышцы челюсти при резком торможении. В голове, как заученная мантра, крутилась одна и та же мысль: угрозы нет, ранение поверхностное, показатели стабильны.
И всё же где-то глубже, под этим ровным слоем профессионального спокойствия, жила другая мысль – глупая, нелогичная, почти детская. Мысль о том, что если она отвернётся, если перестанет смотреть, если на секунду отпустит контроль, он может исчезнуть. Просто взять и выйти из её жизни так же внезапно, как когда-то уехал – без объяснений, без оглядки, оставив после себя только пустоту и вопросы.
Лиговский встретил их утренней пустотой. Той особенной, редкой тишиной, которая бывает только в местах, не рассчитанных на постоянное движение и чужой взгляд. Эта часть проспекта была не самой ходовой – не тот Петербург, где жизнь не останавливается ни глубокой ночью, ни на рассвете, независимо от времени года, где туристические маршруты перемешаны с шумом баров, а окна светятся до утра. Здесь город был другим. Не тем, который показывают на рекламных фотографиях, а тем, который живёт сам для себя: густым, насыщенным, немного суровым.
Дома стояли вплотную, окна глядели друг на друга без стеснения, словно соседи, давно знающие все чужие привычки и слабости. Фасады были разными. Где-то аккуратно отреставрированные, где-то с трещинами, потемневшими от времени и дождей, но вместе они создавали ощущение устойчивости, будто весь этот квартал держался не на бетоне и кирпиче, а на упрямстве и памяти. Воздух здесь был плотнее, тяжелее, с примесью сырости, старого камня и едва уловимого запаха чьей-то вечерней еды, доносившегося из приоткрытых форточек.
Настя смотрела в окно и ловила себя на том, что именно такая тишина всегда пугала её больше всего. Не резкая, не угрожающая – а спокойная, равнодушная. В ней было что-то окончательное, будто город заранее знал, чем всё закончится, и теперь просто наблюдал, не вмешиваясь.
***
Машина свернула во двор почти незаметно. Настя на миг прикрыла глаза и вот уже вместо дороги арка, затем глухие ворота, и странное ощущение, будто они съехали с общей карты города. Старые створки, потемневшие от времени, отозвались на электронный ключ без сопротивления, открываясь неожиданно быстро и послушно.
Двор-колодец встретил их тишиной ещё более плотной, чем на улице. Каменные стены поднимались вверх, замыкая пространство, отрезая звуки города. Здесь всё звучало иначе: шаги, шорох одежды, тихий хлопок дверцы машины. Свет падал сверху и из окон – мягкий, рассеянный, и Настя заметила, что двор очень ухожен: ровная плитка, чисто, ни случайного мусора, ни ощущения запущенности.
– Приехали, – коротко сказал кто-то спереди.
Дверь машины открылась, и холодный, влажный воздух двора сразу проник внутрь, касаясь кожи. Глеба выводили осторожно. Он попытался опереться сам – привычка держаться до последнего срабатывала даже сейчас, – но почти сразу сдался, позволив подхватить себя сопровождающим под руки.
Настя шла рядом, чувствуя, как после дороги и бессонной ночи ноги слегка подкашиваются. Это было неприятное, унизительное ощущение – тело давало слабину тогда, когда разум требовал собранности. Она сжала зубы, выпрямила спину и заставила себя идти ровно, будто усталость была чем-то посторонним, не имеющим к ней отношения.
Парадная встретила их светом и высотой. Пространство вверх тянулось сразу, без полумер – высокие потолки, широкие пролёты, каменные ступени, стертые тысячами шагов.
Пахло чистотой, холодным камнем и чем-то едва уловимо старым – не пылью, не затхлостью, а именно временем. Тем, которое не оседает слоями, а живёт в стенах, впитываясь в них десятилетиями.
Несмотря на поддержку, второй этаж дался Глебу тяжело. Его шаги стали короче, дыхание – заметно глубже. Он упрямо молчал, только сильнее сжимал челюсти, и Настя видела, как под кожей ходят мышцы.
– Зря они тут лифт не предусмотрели, – хрипло пробормотал он.
– Экономили на здоровье будущих героев, – отозвалась Настя. – Потерпи ещё чуть-чуть.
И действительно, прошло не более пары минут и они вошли в приоткрытую дверь квартиры на третьем этаже. Прихожая оказалась просторной и светлой: светлые стены, встроенный шкаф, скамья у стены – удобно поставить сумку, снять обувь, не суетясь.
Высокие потолки создавали ощущение воздуха, пространства, свободы движения. Свет скользил по стенам, ложился на пол широкими пятнами, не цепляясь за детали. Лишних вещей не было: ни декоративных мелочей, ни попыток создать уют искусственно. Пространство было современным, функциональным, почти безликим – и всё равно с тем самым петербургским налётом, который невозможно подделать.
Матвей стоял в глубине квартиры, ближе к гостиной. Настя увидела его впервые и сразу поняла – это человек, которому доверяют не потому, что он обаятельный, а потому что он устойчивый. Лет сорока, крепкий, с хорошо развитой мускулатурой, без показной силы. Лицо спокойное, словно выточенное из камня, взгляд внимательный, цепкий, но не давящий.
Матвей коротко кивнул Насте, без расспросов и приветственных формальностей, и тут же переключился на Глеба.
– Сюда, – сказал он негромко, указывая направление.
Глеба провели в спальню. Пространство там было таким же лаконичным, как и вся квартира: большая кровать с простым изголовьем, комод, пара тумбочек, нейтральные оттенки стен. Свет мягче, чем в коридоре, воздух прохладный.
Глеба уложили осторожно. Он попытался что-то сказать, явно собираясь пошутить, но ограничился коротким выдохом и закрыл глаза. Сил на реплики уже не осталось.
Сопровождавший их медик сразу взялся за дело. Настя стояла сбоку и, сама того не желая, начала отслеживать каждое движение: как он надевает перчатки, как проверяет повязку, как осматривает рану. Это происходило почти на уровне рефлексов.
Рана выглядела ровно так, как она и ожидала. Неприятная, болезненная, но без скрытых сюрпризов, и тревожных признаков. Медик работал аккуратно, уверенно, без суеты, и Настя заставила себя не вмешиваться, не подсказывать, не перехватывать процесс. Просто стояла рядом, сжав пальцы в замок, и смотрела, как вновь накладывают повязку и вкалывают Глебу обезболивающее.
– Спасибо, товарищи, – пробормотал он. – Сервис, конечно, так себе… но я не привередливый.
Настя машинально поправила край простыни.
– Да уж, не Калифорния, – сказала она устало. – Ни частной клиники, ни океана за окном. Постарайся смириться с этим и поспать.
– Уже, – отозвался он и прикрыл глаза.
Сон накрыл его почти сразу – без переходов, резко. Дыхание стало ровнее, плечи расслабились. Настя осталась рядом, хотя понимала, что необходимости в этом уже нет. Проверила пульс, дыхание, ещё раз убедилась, что всё стабильно. Никаких тревожных признаков. Только после этого позволила себе выдохнуть.
***
Когда она вышла из спальни, их ночных сопровождающих уже не было. Видимо, уехали сна другое важное задание. Хорошие ребята. Настя только сейчас поймала себя на том, что толком их даже не поблагодарила – всё происходило как в тумане, на автомате, сквозь усталость и напряжение. Надо будет потом это сделать, обязательно.
Матвей нашёлся на кухне. Он стоял у плиты, спиной к двери, и как раз снимал с огня большой чайник со свистком – такой же был у Настиной мамы, тяжёлый, надёжный, из тех, что служат годами. Движения у мужчины были простые, уверенные, без суеты. Как у человека, который привык делать ровно то, что нужно, и не тратить силы на лишнее.
Кухня была просторная, светлая, с большим столом посередине. Окна выходили во двор – тот самый, тихий, ещё полусонный. С улицы тянуло утренней прохладой, хотя стеклопакеты были закрыты.
Матвей поставил чайник на подставку, достал из шкафа две кружки и разлил чай. Поставил одну перед Настей, вторую напротив.
Несколько секунд они просто молчали. Чай был горячий, обжигал пальцы через керамику, и это ощущение неожиданно возвращало в реальность.
– Как он? – спросил Матвей.
– Стабильно, – ответила Настя. – Обезболили. Уснул почти сразу. Пока всё спокойно.
