Текст книги "Без шансов (СИ)"

Автор книги: Арья Стратова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

9. Стертые границы

Глеб прервал их поцелуй.

Резко, неожиданно, оставив её тело в замешательстве, а сердце – в хаотичном ритме, будто оно не могло выбрать, стоит ли биться дальше или просто замереть от охватившей её бури чувств.

Настя не сразу смогла пошевелиться. Воздух в комнате был горячим и густым, как перед грозой, а её собственное дыхание – сбивчивым, будто после долгого забега. Она всё ещё ощущала его руки на своей коже, жар его тела, вкус его губ.

Но Глеб уже отступил.

Он смотрел на неё внимательно, с тем самым выражением, которое она ненавидела и одновременно не могла выдержать – проницательным, насмешливым, опасным. Как будто он знал о ней слишком многое, слишком глубоко проник в её мысли, узнал все её тайные желания, о которых она и сама боялась думать.

Настя хотела бы сказать что-то колкое, отшутиться, вернуть себе контроль над ситуацией. Но слова застряли в горле, не желая подчиняться.

Секунды текли, вязкие, медленные, обволакивающие.

Она моргнула, сделала глубокий вдох, собирая себя по кусочкам, пряча замешательство под ровной маской.

– Ты окончательно обнаглел, Князев, – наконец-то удалось ей выдавить.

Глеб усмехнулся, его губы дразняще тронула улыбка, но в глазах мелькнуло что-то другое – что-то тёмное, тревожное, не до конца понятное.

– Захотелось каплю нежности и ласки, – протянул он, ни капли не смущаясь. – А ты была такой мило злой… Я не смог устоять.

Настя выдохнула, как будто всё происходящее её невероятно утомило.

– Ты в своём репертуаре.

Глеб пожал плечами.

– Разумеется. – Он легко провёл пальцами по её запястью – почти случайно, но от этого мимолётного касания у неё по спине пробежали мурашки. – Я же не мог лишить нас такого момента.

Она поднялась с кровати, скинув с себя остатки наваждения.

– Если ты настолько остро нуждаешься в ласке, могу порекомендовать пару мест, специально для этого предназначенных.

Глеб тихо усмехнулся, его взгляд на мгновение потемнел.

– Ты предлагаешь мне искать бездушную замену?

– Я предлагаю тебе убраться из моей спальни, – сдержанно, но твёрдо ответила она.

Она не собиралась устраивать сцену. Не собиралась закатывать глаза, размахивать руками или доказывать ему что-то. Нет, она была выше этого. Она была взрослой женщиной, хладнокровным профессионалом, и пусть внутри неё всё гремело, рушилось и пульсировало от одного его прикосновения, она не даст этому выйти наружу.

– Знаешь, я бы даже задумался… но, боюсь, после этого поцелуя мне будет сложно найти что-то лучше.

Настя сжала губы в тонкую линию.

– Князев. Уйди.

Глеб медленно наклонился, опираясь руками о кровать, оказавшись так близко, что она снова ощутила его дыхание.

– Уверена?

Она подняла подбородок выше.

– Абсолютно.

Несколько долгих секунд он её изучал, затем коротко кивнул, будто приняв её вызов.

– Как скажешь, – легко согласился он и, не торопясь, поднялся с кровати. – Но помни: это было стратегическое отступление.

Он вышел, не оглядываясь.

А Настя осталась одна.

Она закрыла глаза, считая до десяти, заставляя себя успокоиться. Но внутри неё всё ещё бушевал шторм.

Она начала ходить по комнате, чувствуя, как адреналин всё ещё пульсирует в крови, как нервы натянуты до предела. Внутри всё искрило, мысли прыгали хаотично, и она не могла остановиться на чем-то одном. Глеб, его взгляд, его руки, этот поцелуй – всё продолжало обжигать изнутри, оставляя после себя раскалённые угли. Ей нужно было хоть что-то делать, хоть как-то вернуть себе ощущение контроля.

Настя шагала туда-сюда, перебирала пальцами рукав свитера, будто это могло помочь собрать себя воедино. Всё внутри неё было разрозненным, разбитым, как будто кто-то взял и перевернул её тщательно выстроенный мир.

Она остановилась и резко развернулась, бросив взгляд на дверь. За ней, буквально в нескольких шагах, находился Глеб. В соседней комнате. В её квартире. Всё ещё здесь. С той же наглой ухмылкой, с той же уверенной манерой поведения, от которой хотелось либо дать ему пощёчину, либо снова притянуть ближе.

Настя тряхнула головой и направилась к окну. Ей нужно было хоть немного свежего воздуха. Хоть что-то, что остудит её разум.

Она распахнула створки, впуская внутрь ночную прохладу.

Поздний питерский вечер встретил её порывистым воздухом, пахнущим мокрым камнем, далёкими огнями города и чем-то неуловимо родным. Город жил своей жизнью – неспешно, лениво, как будто игнорируя смену сезонов.

Медленно падали снежинки – нежные, хрупкие, кружащиеся в воздухе, словно не зная, стоит ли им оседать на мостовую. Они стремились покрыть собой улицы, спрятать серость под мягким белым полотном, но упрямый Питер не сдавался. Он оставался собой – дождливым, холодным, туманным, хранящим в своей влажной прохладе все свои нуарные тайны.

Настя наблюдала, как снег ложится на крыши машин, на скамейки у парадной, как на мгновение задерживается на её подоконнике, а затем тает, оставляя после себя лишь капли воды. Как будто и не был вовсе снегом, а всего лишь призраком зимы, которая никак не могла взять верх над этим упрямым городом.

Как будто и её чувства к Глебу никогда не проходили, а просто затаились где-то глубоко, под слоями лет, под иллюзиями, которыми она себя кормила все эти годы.

Настя провела пальцами по подоконнику, ощутив подушечками холод гладкой поверхности. Десять лет. Десять долгих лет её жизни прошли. Она стала другим человеком. Выросла. Вырвалась. Перешагнула через прошлое. Или, по крайней мере, так думала.

Но он снова здесь.

И всё, что она считала давно забытым, оказалось живым. Жарким. Опасным.

Она тяжело вздохнула, поднося руку к губам, словно пытаясь стереть следы его поцелуя, стереть его прикосновение, стереть сам факт того, что он снова в ней что-то разбудил. Но губы всё ещё горели.

***

Настя прикрыла глаза, позволяя воспоминаниям унести её далеко в прошлое. Она не искала этих мыслей, они сами нахлынули, вытесняя реальность, закручиваясь в голове рваной плёнкой, где одно воспоминание сменяло другое, не давая ей опомниться. Она пыталась понять – когда? Когда Глеб из просто друга, из того мальчишки, с которым они вместе выросли, превратился в человека, от одного взгляда на которого перехватывало дыхание?

Возможно, это случилось на той самой школьной дискотеке, когда ей было тринадцать. Она стояла в углу зала, пытаясь казаться невидимой, в своей единственной юбке, штопанной по бокам, потому что худоба не спасала от того, что за два года она всё-таки выросла и чуть-чуть раздалась в бёдрах. Юбка была чистой, выглаженной, но от этого не становилась менее старой. Блузка тоже была далека от нарядности. Её образ был простым, почти нищенским, в отличие от остальных девочек, которые впервые накрасили губы, напудрили носики и, заливаясь смехом, кружились в центре зала, ожидая, когда же мальчишки наберутся храбрости и пригласят их на танец.

Но мальчишки только хихикали, сбившись в стайку у стены. Никто не танцевал.

Настя прекрасно знала, что её никто не пригласит. Не потому, что она была хуже других, просто она была другой. Спокойной, скромной, той, кто всегда держится немного в стороне. Она привыкла к этому. Привыкла не ждать, не надеяться, не желать невозможного.

А потом появился Глеб.

Он подошёл уверенной походкой, как будто не видел этих оценивающих взглядов, смешков, перешёптываний. Потянул за собой Сашку, который, хоть и выглядел не слишком довольным, но послушно шагал следом.

– Танцевать будем или как? – спросил Глеб у Насти, улыбаясь той самой наглой, широкой улыбкой, которая сводила с ума половину девочек в школе.

Она не сразу поняла, что он обращается к ней.

– Ч-что?

– Танцевать, говорю, пойдём. А то тут какой-то скучный вечер, – он протянул ей руку.

Она посмотрела на него, потом на Сашку, который уже подводил к ним Полину, потом на смущённые лица девочек вокруг.

Глеб выбрал её.

Он мог подойти к кому угодно. К любой. Но он подошёл к ней.

Она сжала губы, подавляя взволнованный комок в груди, и вложила свою ладонь в его.

Так они и танцевали. Сашка с Полиной, Настя с Глебом.

Пусть кто-то смеялся, пусть кто-то завидовал. В тот момент ей было всё равно.

А может, всё произошло ещё раньше?

Например, когда двенадцатилетний Глеб влетел в её подъезд, мокрый, грязный, со следами крови на кулаках и тремя крошечными пищащими комочками в руках.

– Помоги! – только и выдохнул он.

Настя ахнула. Это были котята. Совсем крошечные, едва открывшие глаза. Они жались друг к другу, дрожа, не понимая, что происходит.

Глеб дрожал вместе с ними.

Он рассказал, как отбил их у какого-то пьяницы на Фонтанке, который собирался их утопить. Как сначала пытался просто выпросить их, но, когда не вышло… Глеб говорил, что не рассчитал силы. Он просто хотел спасти малышей, но его кулак сам собой ткнулся в лицо мужика, а тот, потеряв равновесие, шлёпнулся в воду.

– Ты его столкнул?! – с ужасом прошептала Настя.

– Это случайно! – возмутился Глеб.

– Тебя же посадят!

– Не посадят. Я сказал, что споткнулся.

– Ты?! Споткнулся?!

– Ну… да.

Настя не поверила. Но тогда спорить было некогда.

Они спрятали котят в его комнате, соорудили для них коробку с мягкими тряпками, грели их бутылками с тёплой водой, отпаивали молоком из шприца.

И пристраивали их вместе.

Глеб устроил котятам такую рекламную кампанию, что их разобрали за два дня.

А может, это случилось ещё раньше?

Когда ей было семь, и она, горько всхлипывая, сидела на крыльце школы, потому что одноклассницы обсмеяли её старую одежду.

Шёл второй день в школе. Настя держалась изо всех сил, но когда осталась одна, слёзы полились рекой.

Она не сразу заметила, что рядом стоит мальчик.

Блондин, с яркими синими глазами и нахмуренными бровями.

– Чего ревёшь?

Она всхлипнула и отвернулась.

– Не твоё дело.

– Моё.

Она бросила на него злобный взгляд.

– Почему?

– Потому что ты красивая.

Настя перестала плакать.

– Что?

– Красивая, – повторил он спокойно. – И вообще, не реви. Если будешь реветь, я с тобой дружить не буду.

Настя даже рот открыла от такого заявления.

– А ты вообще кто?

Он гордо выпрямился.

– Глеб Князев.

Он протянул ей руку.

Она недоверчиво посмотрела на него, но вложила свою ладошку в его.

– Настя.

– Будем дружить, – уверенно сказал он.

В общем, Настя не знала, когда именно поняла, что любит Глеба. Ей казалось, что это чувство было с ней всегда – не как вспышка, не как осознание, а как что-то неразрывно вплетённое в ткань её жизни, существовавшее с самого детства. Они были слишком близки, слишком естественны друг для друга, друзья не разлей вода. Он был её постоянной величиной, её точкой опоры, тем, с кем всегда было легко и просто – будто дышать.

И, конечно, ничего удивительного в том, что их первые интимные эксперименты тоже произошли друг с другом. Они никогда не говорили об этом серьёзно, не строили иллюзий, не устраивали сцен. Для Глеба это было ещё одним приключением – таким же, как любая другая его авантюра. Он шагнул в мир взрослых отношений с той же лёгкостью и азартом, с которыми раньше влезал в драки на улицах, спасал котят, прыгал с моста в воду на спор или гонял на велике наперегонки с машинами.

Для него это было интересно. Просто интересно.

А для неё?

Настя выросла в хаосе, в атмосфере, где любовь казалась чем-то уродливым, чем-то, что происходит в нетрезвом угаре и заканчивается криками, плачем и хлопаньем дверей. Пьющая мать с бесконечной чередой временных партнёров, люди, которым нельзя было доверять, разговоры, которые ребёнок не должен был слышать, сцены, которые нельзя было видеть… Она никогда не мечтала о романтике, не строила розовых грёз о любви, как другие девочки, не фантазировала о принцах.

Она видела слишком много и от всего этого чувствовала лишь отвращение и страх.

И если бы не Глеб, если бы не его лёгкость, не его естественная уверенность, не его беззаботное отношение ко всему, что происходило между ними, – она, возможно, вообще бы не решилась переступить эту черту.

С ним было не страшно.

С ним было так же легко, как и во всём остальном.

Глеб всегда был ведущим. Всегда. Он изучал её тело с той же увлечённостью, с какой изучал новые языки, физику, искусство, людей. Он заботился о ней, думал о её комфорте, о том, чтобы ей было приятно, чтобы она не боялась. Он не спешил, не давил, не требовал – он просто пробовал, исследовал, открывал. И всё это было так естественно, так правильно, так органично, что Настя позволяла себе расслабиться, позволяла себе быть рядом, быть с ним, идти за ним.

Но в то же время она всегда знала: для него это несерьёзно.

Просто ещё один приятный опыт. Просто ещё одна граница, которую он перешагнул легко, без лишних вопросов, без сложностей.

Просто ещё один полезный функционал его лучшего друга.

Тогда её это не задевало. Она не ждала романтики, не ждала признаний, не ждала, что Глеб будет относиться к ней как-то иначе. Но теперь, спустя годы, она задавалась вопросом: а что это было для неё?

Да, он был самым близким человеком в её жизни.

Да, с ним она была готова на всё.

Да, она ловила каждый его взгляд, каждый жест, впитывала его, запоминая до мельчайших деталей.

И ей было достаточно просто осознания того, что ему хорошо рядом с ней.

Когда он уехал, это ощущение ушло вместе с ним.

Она долго не могла воспринимать других мужчин всерьёз. Они были какими-то… не такими. Ощущались как что-то чужеродное, что-то неправильное, что-то, чего она не хотела впускать в свою жизнь.

В какой-то момент она поняла, что если так будет продолжаться, то она просто навсегда останется одна. И тогда появился человек, который изменил её взгляд на вещи.

Люся. Студентка-психолог, нарабатывающая часы практики, предлагающая свои услуги за символическую плату – одну шоколадку за сеанс. Настя пошла к ней из любопытства, просто чтобы помочь бедняжке набрать клиентов. А в итоге помогла самой себе.

Люся оказалась удивительно проницательной. Спокойной, терпеливой, с бездонными глазами, в которых не было ни осуждения, ни жалости, ни попытки навязать своё мнение. Она не говорила Насте, что делать. Она просто задавала вопросы.

И, отвечая на эти вопросы, Настя постепенно начала разбираться в себе.

Шли годы.

Прошло пять с половиной лет с тех пор, как Глеб улетел в Америку, и Настя впервые решилась пойти на свидание.

Потом были другие свидания.

Потом появился Игорёк. Он был хорошим. Спокойным, надёжным, с добрыми глазами, с приятным голосом, с умением слушать. И он старался делать всё, чтобы ей было комфортно. Но он не был Глебом.

И Настя этого не осознавала, пока не оказалось, что она не может строить с ним настоящую жизнь.

Оставаться на ночь – да.

Быть в отношениях – да.

Но жить с кем-то, строить совместный быт, впускать кого-то в свою реальность настолько глубоко – нет. Может быть, поэтому их отношения с Игорем и расстроились.

Она думала, что вылечилась. Что вырвалась из этого порочного круга. Что Глеб остался в прошлом.

Но теперь, стоя у окна, глядя на знакомые до боли питерские улицы, на снег, что падал с неба, но так и не оседал, мгновенно превращаясь в воду, Настя поняла:

Прошли годы.

Она изменилась.

Он изменился.

Но её чувства – нет.

И сегодня вечером, глядя в тёмное небо, она подумала, что, похоже, пора снова записаться на приём к Люсе.

Вернее, к Людмиле Валерьевне Казанцевой, востребованному психотерапевту Санкт-Петербурга, к которой теперь даже за шоколадку из Дубая не попадёшь.

***

Утро началось с того, что Глеб бесцеремонно ворвался в её зыбкое, прерывистое состояние между сном и бодрствованием, нарушив и без того скудные часы её покоя. Настя почти не спала. Она ворочалась, думала, разбирала в голове воспоминания, прокручивала недавние события снова и снова, словно пыталась найти в них смысл, логику, объяснение. Но не находила. Только горьковатое, острое ощущение неизбежности, которое поселилось где-то в области груди и не собиралось уходить.

И вот теперь, когда наконец-то удалось провалиться в сон, пусть неглубокий, но хоть немного спасительный, в её уютное, тёплое коконное состояние ворвался Глеб.

– Подъём, красавица, проснись, – его голос был таким бодрым и довольным, что ей захотелось зашвырнуть в него подушку. Или что-то потяжелее. – Открой сомкнуты негой взоры навстречу северной Авроры, звездою севера явись!*

Настя застонала и натянула одеяло на голову.

– Уходи.

– Ну же, не будь таким ежом по утрам, – не унимался он. – Завтрак остывает.

– Ты серьёзно? – раздался её глухой голос из-под одеяла. – Я собиралась спать. Выходной. Мой. Заслуженный.

– Я очень серьёзно, – он без капли смущения уселся на край её кровати и бесцеремонно потянул одеяло вниз, обнажая её недовольное лицо. – Завтракать надо, иначе как ты наберёшься сил для новых подвигов?

– Глеб, ты невыносим.

– Это делает меня неотразимым, не правда ли?

Настя простонала и перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку. Сколько она его знает, столько и удивляется его врождённому таланту нагло вторгаться в чужое пространство с такой естественной лёгкостью, будто он здесь родился. Она могла сколько угодно называть его наглецом, возмущаться, закатывать глаза, но он всё равно продолжал действовать по-своему. И, что самое раздражающее – всегда так, что в конечном итоге она почему-то шла у него на поводу.

– Ну, давай, вставай, – он легко похлопал её по спине. – Я даже кофе сделал.

Настя нехотя приоткрыла один глаз.

– Настоящий или растворимый?

– А ты как думаешь?

– То есть дрянной, – она закатила глаза, но всё же нехотя приподнялась и села, потянувшись. – И ты даже не даёшь мне выбора?

– Ты же знаешь, что я альтруист, – Глеб ухмыльнулся, вручив ей кружку. – Кстати, это тебе, потому что я добрый и заботливый.

Настя с подозрением приняла кружку, грея о неё ладони.

– Ты что-то хочешь.

– Да, но сперва поешь.

– Господи, – она уставилась на тарелку с омлетом и тостами, от которых доносился очень даже аппетитный запах. – Ты даже приготовил завтрак?

– Конечно, – Глеб с довольным видом всунул ей в руку вилку. – Я считаю, что забота о ближних – основа хорошего воспитания.

Настя сощурилась, подозрительно осматривая его.

– Глеб, когда ты заботлив – это либо подозрительно, либо опасно. Что тебе нужно?

– Просто небольшая помощь, – он улыбнулся. – Мне надо съездить в квартиру отца, и я подумал, что твоё общество сделает этот процесс куда приятнее.

Настя нахмурилась.

– Разве там ещё что-то осталось?

– Ну, там уже вставили разбитое окно, поменяли дверь, следователи провели все необходимые процедуры, и теперь квартиру можно приводить в порядок. Я хочу ещё раз её осмотреть. И мне нужно мнение умного человека. Четыре глаза лучше двух.

Она недоверчиво отставила кружку на тумбочку.

– Ты хочешь, чтобы я занималась уборкой?

– О нет, моя спасительница, – он поднял руки, изображая невинность. – Я берегу тебя для более важных дел.

– Господи, какой же ты…

– Очаровательный? – подсказал он.

– …наглый, – закончила она.

– Я не наглый, я практичный, – возразил он с самодовольной улыбкой. – Я уже договорился с клининговым агентством. Они приедут сегодня и сделают максимально возможную уборку. Но перед этим я хочу сам всё осмотреть. Вдруг мы найдём что-то важное, что могло ускользнуть от внимания следователей.

Настя пристально посмотрела на него.

– То есть ты хочешь, чтобы я потратила свой законный выходной, помогая тебе рыться в развороченной квартире?

– А у тебя были более грандиозные планы? – Глеб картинно изогнул бровь. – Лежать весь день в кровати, размышляя о бренности бытия?

– Например.

– Но это скучно, а со мной весело.

Она скрестила руки на груди, продолжая сверлить его взглядом.

– Я всё равно сомневаюсь.

– А ты хотя бы попробуй, – он подмигнул. – Обещаю, скучно не будет.

Они ещё немного поспорили, поёрничали, перекинулись парой подколок, но в глубине души Настя уже знала: она согласится. Как всегда. Неохотно, с ворчанием, с поджатыми губами и недовольными вздохами, но согласится. Потому что, чёрт возьми, это же Глеб. Потому что она могла сколько угодно делать вид, что ей всё равно, что она раздражена, что он её бесит, но в итоге она всегда оказывалась на его стороне.

***

Они ехали в машине Глеба через утренний Петербург, который сегодня вдруг решил быть солнечным и приветливым. Как будто сам город, обычно погружённый в свой меланхоличный, серо-дождливый уют, решил дать им передышку. Небо было удивительно чистым, с редкими, лёгкими облаками, будто вымытым ночным дождём, и город сиял в этом свете, отражаясь в стёклах домов, в невесомых бликах на мостовой, в ленивой ряби воды, бегущей вдоль Воскресенской набережной. Петербург, этот вечный мастер контрастов, нацепил маску весеннего тепла, будто забыв, что ещё вчера здесь было холодно, промозгло и серо.

Настя смотрела в окно, позволяла глазам скользить по улицам, по старым фасадам зданий, по спешащим прохожим, ловящим первые лучи солнца, а внутри неё разрасталась странная, беспокойная пустота. Это утро казалось слишком лёгким, слишком хорошим для того, что их ожидало впереди. Словно оно пыталось обмануть, создать иллюзию безмятежности. Но она не могла обмануться.

Их путь лежал не просто в квартиру. Они ехали в прошлое. В воспоминания, которые она так долго пыталась запереть за толстыми дверями рационального сознания.

Дом отца Глеба.

Огромная трёхкомнатная квартира с высоченными потолками, лепниной и тяжёлыми шторами, с широкими подоконниками, на которых они когда-то сидели, болтая ногами, бесконечно обсуждая всё на свете – от глупых сплетен одноклассников до серьёзных жизненных планов, которые тогда казались такими очевидными и простыми. Именно там они смеялись до слёз, валяясь на огромном кожаном диване в гостиной, доедая заказанную ночью пиццу. Именно там, в тени полуприкрытых штор, в мягком свете старинных бра, Глеб впервые поцеловал её.

Она помнила этот момент до мельчайших деталей.

Как он смотрел на неё, лениво, чуть насмешливо, но в глазах таилась та самая искра, от которой у неё подкосились ноги. Как он медленно наклонился, не спрашивая, не уточняя, просто взял и сделал это. И как всё внутри неё дрогнуло, как её сердце забилось так, будто стремилось вырваться из клетки ребер. Это был её первый настоящий поцелуй. Первый, осмысленный, не случайный, не неловкий, а завораживающий, окутанный тёплой тишиной старой квартиры и лёгким ароматом кофе и дорогого табака, которым всегда пах дом Виктора Васильевича.

Настя резко сжала пальцы, будто пытаясь физически перехватить поток воспоминаний, который нахлынул слишком внезапно, слишком ярко. Нет. Не сейчас. Она врач, серьёзный, взрослый человек, а не шестнадцатилетняя девчонка, у которой сердце выпрыгивает из груди от одного взгляда. Ей не место в этих воспоминаниях. Сейчас важно другое.

Глеб вёл машину расслабленно, одной рукой, но она знала, что даже в этом его мнимом спокойствии таится внимательность, привычка контролировать всё вокруг. Он смотрел на дорогу, но чувствовал её, чувствовал её тишину, её затянувшееся молчание.

– Ты в порядке? – вдруг спросил он, не отрывая глаз от дороги.

Голос его был низким, спокойным, но в нём скользнула нотка едва уловимой заботы. Она всегда умела различать оттенки в его голосе. Когда он насмехался, когда был доволен, когда злился или когда пытался что-то скрыть. И сейчас в его тоне было именно это – попытка спрятать тревогу под нарочитой лёгкостью.

Настя одёрнула себя, выпрямилась, сцепила пальцы на коленях.

– Конечно. Просто странно возвращаться.

Глеб слегка кивнул, но больше ничего не сказал. Он никогда не был из тех, кто расспрашивает. Он и так всё понимал.

Машина плавно въехала на знакомый им с детства двор. В груди всё сильнее разливалось чувство тревожного ожидания. Настя посмотрела на серый фасад дома, на те самые окна, за которыми когда-то было столько света, жизни, уюта.

Когда они вошли в квартиру, первой пришла мысль, что у её детства теперь нет дома.

Настя замерла на пороге, сжав ладони в кулаки. Перед ней была не просто разгромленная квартира – перед ней были руины, со следами чужой злобы, хаоса и боли, в которые превратили когда-то родное пространство. Этот дом, эта квартира, стены, что хранили их юность, весёлые споры, детские тайны и надежды, теперь выглядели безжизненными. Всё, что казалось неизменным, всё, что должно было оставаться неподвластным времени, исчезло, превратилось в пустую оболочку.

Где-то на задворках сознания всплыли воспоминания: Виктор Васильевич, сидящий в кресле, его добродушный хрипловатый смех, негромкое позвякивание чашечки с чаем, бесконечные разговоры, в которых Глеб всегда старался доказать свою правоту, иронично поддевая отца, а она, Настя, сидела рядом и впитывала каждое слово, восхищённая их умением спорить и оставаться близкими.

Теперь в этой комнате был только холод. Только пустота.

Она сделала несколько шагов внутрь, словно ступала по льду. Ей казалось, что в этом пространстве нельзя громко дышать, нельзя торопиться. Полумрак, застывший в воздухе, казался вязким, удушающим, заполняющим каждую щель. Квартира больше не пахла кофе, книгами, древесными нотками старой мебели. Теперь здесь пахло застоем, пылью и чем-то ещё – чем-то металлическим, едва уловимым, но пронзающим до глубины.

Глеб шагнул следом, его присутствие ощущалось физически, как напряжённый сгусток эмоций, не нашедший выхода. Он молчал. Слишком спокойно, слишком бесстрастно, но это молчание было обманчивым. Настя знала его слишком хорошо, чтобы не видеть, как до боли сжаты его кулаки, как побелели суставы, как жилка на шее выдаёт бешеный пульс, никак не совпадающий с его внешним спокойствием.

Она скользнула взглядом по гостиной и почувствовала, как что-то внутри сжалось, будто в желудке вдруг образовался тяжёлый ком. Ей казалось, что здесь не просто искали что-то ценное, а словно хотели уничтожить саму память о прежней жизни.

Шикарная мебель выглядела так, будто через неё прошёл ураган. Огромный, некогда элегантный диван, на котором они столько раз валялись, засыпая перед телевизором, теперь был разодран в клочья, его внутренности торчали наружу, словно вспоротый живот раненого зверя. Подушки валялись на полу, разметанные, грязные. По тёмному паркету тянулись неясные полосы, будто здесь кого-то волокли.

Настя инстинктивно перевела взгляд на ковёр.

И застыла.

Бурые, засохшие пятна в центре комнаты.

Она понимала, что именно здесь избивали Виктора Васильевича до полусмерти. Но видеть это… Видеть это воочию было совершенно другим. Это делало всё реальным. Больным, осязаемым. Как удар в грудь, от которого перехватывает дыхание.

Она выдохнула, чтобы не позволить себе сломаться, но взгляд снова и снова возвращался к этим пятнам.

Глеб стоял рядом. Безмолвно. Почти неподвижно. Почти спокойно.

Почти.

Но Настя знала. Она знала, что внутри него бушует ярость. Она знала, что за этой неподвижностью скрывается желание разорвать тех, кто сделал это, на части. Его плечи были напряжены, дыхание чуть сбивалось, губы сжаты в тонкую линию.

– Глеб… – тихо позвала она.

Он не ответил. Только сдвинулся с места, шагнул дальше в комнату, присел на корточки и медленно провёл пальцами по полу рядом с пятнами.

Его пальцы дрогнули.

Всего на долю секунды.

Затем он резко сжал кулак, медленно выдохнул и поднялся.

– Всё ценное вынесли, – хрипло произнёс он, проходя вглубь квартиры.

Настя двинулась за ним. Книжные полки, когда-то забитые до отказа редкими изданиями, теперь зияли пустотой. Картины исчезли. Антикварные часы, висевшие на стене – сняты. Исчезли все документы, все фотографии, всё, что могло хоть как-то напоминать о том, что здесь когда-то жили эти замечательные люди.

Какая-то тварь даже вырвала страницы из книг.

Настя медленно опустилась на корточки, подняла одну из них. Книга была старая, с тёмной, потрёпанной обложкой, её уголки истёрлись от времени и прикосновений. Она пахла пылью, кожей и чем-то ещё – чем-то металлическим, чем-то тягучим, прилипшим к страницам. Настя перевернула её в руках и заметила: на бумаге проступали тёмные пятна. Они въелись в волокна, оставляя неровные, размытые следы, как будто кто-то хватал книгу окровавленными пальцами.

Горло перехватило, холод пробежался по спине.

– Глеб, – её голос прозвучал глухо, словно она говорила сквозь набухший в горле ком. Она протянула ему книгу. – Смотри… Возможно, здесь есть отпечатки? Хотя… наверное, они были в перчатках…

Глеб взял её из её рук, но прежде чем раскрыть, провёл пальцами по тёмному пятну на обложке, словно изучая текстуру. Его движения были медленными, сдержанными, но слишком чёткими, слишком напряжёнными. Настя знала: его мысли уже далеко. Он не просто смотрел на книгу – он видел картину того, что здесь произошло.

– Они заплатят за это, – негромко сказал он, перелистывая страницы.

Настя прикусила губу. Она знала этот тон. Этот ровный, холодный голос, в котором не было ни эмоций, ни сомнений. Глеб не угрожал. Он просто констатировал факт.

Она видела, как дрогнули его плечи, как зажалась линия челюсти, как даже воздух вокруг него стал будто натянутым, наполненным безмолвной яростью. Глеб был слишком спокоен. И этот спокойный Глеб пугал её гораздо больше, чем если бы он кричал, бил по стене, швырял вещи.

Настя медленно поднялась, её рука сама собой легла ему на плечо, сжимая крепко, но мягко.

– Глеб, – её голос был тихим, но в нём звучала твёрдость. – Ты справишься. Ты найдёшь их. А твой отец поправится.

Он не ответил сразу. Только глубоко вдохнул, словно вбирая в себя этот момент, словно сдерживая то, что рвалось наружу, а затем внезапно развернулся и притянул её к себе.

Настя ахнула от неожиданности.

Его руки крепко обвили её талию, сжимая так, будто он боялся, что если ослабит хватку, то снова останется один на один со своей яростью.

Она почувствовала, как его подбородок опустился ей на макушку, как горячий выдох проскользнул по её волосам. Его сердце билось быстро, резко, но он не отпускал. Он просто стоял, прижимая её к себе, словно черпая силы из её близости.

Она не двигалась. Просто стояла, позволяя ему зацепиться за эту минуту спокойствия.

– Скоро всё решится, – тихо сказал он, его голос был низким, спокойным, почти ласковым.

И от этого спокойствия у неё по коже пробежали мурашки.

– Я уже расставил капкан, – продолжил он. – И невредимыми они не уйдут.

Её пальцы сами собой сжались в ткань его рубашки.

Настя не ответила.

Потому что в этом голосе была та самая ледяная уверенность, от которой её пробрало до костей.

И потому что внутри неё, там, где давно не должно было быть места слабости, теплилось страшное, запретное чувство – облегчение.

Она не знала, что её больше пугало: его решимость…

Или её собственное желание верить, что всё действительно закончится именно так.