Текст книги "Пустой I. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Свобода… вот чего мне не хватает. Ходить куда хочу, есть когда нужно, тренироваться, созерцать. Свободы, которую в этой деревне дают только одним людям.

Охотникам.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Трещины на глине расплывались в полумраке.

Если уйти в руины ночью и принести крупную добычу, достаточную, чтобы накормить людей, то решать будут не старейшина и не его помощник. Решать будут охотники. Собрание, голосование, и если они скажут «да» – ты свободен. Ты один из них. С правом на мясо, на выход за ворота, на собственный путь.

Тарим будет против. Золтан – тоже. Но традиция – это не просьба и не разрешение, а право, которое берут.

Мне нужна добыча. Большая, настоящая, такая, чтобы ни один охотник не посмел сказать «мало». Перед глазами всплыл силуэт: тяжёлый, низкий, утыканный шипами. Иглоспин. Тот самый, что приходил к гнёздам шмыгов. Тот, от которого я убегал три месяца назад, прижимая к груди украденную тушу.

Тогда я был слабее. Тогда у меня не было ни пятой ступени и знания руин. Я видел как он двигается, когда выходит. Знал его ритм, его слабые стороны. Наблюдал, что иглы летят вперёд и вбок, но не назад.

Я сел. В груди разлилась плотная, холодная тяжесть. Решение принято.

Между домами донеслись голоса. Я прислушался. Золтан разговаривал с кем-то. Голос злой, отрывистый. Я встал и подошёл к двери.

– … четверо не вернулись. Ушли ночью, когда приехал Вирг. Видно, мало им мяса показалось, захотели побольше…

– Совсем обнаглели, – ответил другой голос. Женский, резкий.

– Обнаглели, – повторил Золтан. – Глубже полезли. Теперь оттуда вой каждую ночь, а охотников на четверых меньше.

Я отодвинулся от двери. Четверо охотников погибли в дальних руинах? Взрослые, с оружием, на высоких ступенях зерна и не вернулись. А я собираюсь идти туда один, ночью, за иглоспином.

Холод прошёлся по рёбрам, но зерно внутри не дрогнуло.

Меньше охотников… значит меньше мяса для деревни. Меньше мяса – больше голода. Больше голода – больше причин, чтобы принять нового. Того, кто принесёт добычу.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Сегодня ночью я либо стану охотником… Либо чьим-то ужином.

Глава 11

Лежал в темноте и слушал деревню. Голоса стихли, последние шаги растворились за стенами. Кто-то прошёл мимо дома, не задерживаясь. Скрипнула дверь у соседей. Потом ничего. Только ветер скрёбся о стены и то, где-то далеко, за воротами.

Зерно билось внутри ровно, но голодно. После дня с Эиром и Ломом в животе пусто, а зерно тянуло из тела всё, что находило.

Сел на кровать. Завтра моим сопровождающим найдут замену, или Золтан сам пойдёт со мной. Встал на холодный пол. Оделся в темноте, каждое движение отработано за три месяца ночных вылазок. Куртка отца на плечи. Рукава закатал.

Засов поддался мягко, я подмазал его жиром ещё две недели назад. Дверь открыл на ладонь, протиснулся боком. Ночной воздух ударил в лицо, холодный, с запахом пыли и сухой травы. Две луны висели низко, одна полная, вторая – в половину. Света хватало, чтобы видеть дорожку между домами.

Пригнулся и пошёл. Знакомый маршрут. За воротами меня встретили руины. Камни в лунном свете казались белыми, как кости. Я ускорил шаг, потом перешёл на бег. Зерно откликнулось, мышцы наполнились упругостью.

Это последнее, чему я научился за это время. Бегать почти бесшумно, два месяца потратил на этот навык. Ноги мягко ступали, перед тем как я их напрягал и отталкивался дальше. Ветер шумел в ушах, пока я выхватывал малейшие звуки вокруг.

Тайник был на месте. Мелкие камни сверху не сдвинуты. Разобрал, достал нож. Рукоять легла в ладонь, пальцы обхватили её привычно. Потом полез глубже. Тряпка, в ней две иглы – иглоспина. Те самые, что я когда-то вытащил из отцовской куртки, при первой нашей встрече. Развернул ткань и посмотрел на них. Толщина с мизинец, чёрные с белым кончиком, острые. Одна чуть короче другой.

Перевёл взгляд на тыльную сторону ладони. Там, между костяшками, сидел маленький шрам. Бледный, почти незаметный, но я знал, где искать.

Сезон дождей. Я перекладывал тайник, переносил вещи в сухое место, потому что вода подбиралась к щели. Торопился, руки мокрые, пальцы скользили. Игла выскочила из тряпки и кольнула тыльную сторону ладони. Неглубоко, царапина. Я дёрнул руку, выругался. Ждал, что сейчас накроет, как тогда.

Но ничего. Пальцы чуть занемели, будто отсидел руку. Через пятьдесят пульсаций прошло.

Тогда я не придал этому значения. Потому что это царапина, а не укол и мало яда попало. Но мысль засела. Через два дня я вернулся к тайнику. Взял короткую иглу и уколол себя в предплечье. Осторожно, неглубоко, кончиком. Выждал.

Онемение пришло, но слабее, чем я ждал. Рука потяжелела, пальцы стали ватными. Длилось это сотню пульсаций, может чуть больше. Потом отпустило.

Я помнил, как три месяца назад нога отнялась от одной царапины и я не мог на неё встать. Сейчас рука работала, пусть и плохо. Отец говорил, что охотники, которых кусают ядовитые звери, со временем переносят укусы легче. Я думал, это сказки для храбрости. Но теперь сам видел, что тело запоминает яд и учится с ним справляться.

Через неделю попробовал глубже. Онемение сильнее, до локтя. Рука висела плетью, пальцы не шевелились. Но я стоял. Ноги держали, голова ясная. Через двести пульсаций рука начала отходить.

Потом вогнал иглу в бедро. Глубоко, по-настоящему. Нога подломилась, я упал на камни. Боль острая и жгучая прошила от бедра до ступни. Потом онемение навалилось, и я перестал чувствовать ногу.

Лежал, считал и ждал. Если ошибся – останусь здесь. Ночью, в руинах, с мёртвой ногой. Прекрасный конец для «сына воров».

На четырёхсотой пульсации пальцы на ноге дёрнулись. На пятисотой я смог согнуть колено. На семисотой встал, покачиваясь, как пьяный. Нога работала, но тяжело. Будто шёл по колено в грязи.

Последний раз, неделю назад, я вогнал обе иглы. Одну в бедро, вторую в плечо. Упал сразу. Тело скрутило, мышцы свело, зерно внутри забилось, будто пыталось выдавить яд. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Лежал лицом в земле и считал.

Шевельнулись пальцы, потом нога. Я встал, привалившись к стене. Две иглы, а я смог подняться. Пусть и не такой быстрый и ловкий, но на ногах. Тело действительно запомнило яд.

Завернул иглы обратно, убрал нож за пояс. Закрыл тайник, вернусь за остальным потом. Если будет это «потом». Пошёл вглубь руин. Знал, куда иду. Мне нужен проход. Узкий, чтобы зверь не мог развернуться. С выступом наверху, чтобы положить камень.

Нашёл его через двести пульсаций. Проход между двумя упавшими плитами, широкий ровно настолько, чтобы зверь пролез, но не развернулся. Слева стена, плотная, без трещин. Справа нагромождение камней, по которым можно забраться наверх. А наверху, на краю плиты, – плоская площадка. Достаточная, чтобы лечь и положить рядом с собой оружие.

Начал готовить свою ловушку. Нашёл тяжёлый камень с острым краем. Затащил наверх, положил. Примерился. Если лежать здесь и толкнуть, камень упадёт прямо на середину прохода. На голову зверя, если тот остановится под приманкой.

Спустился, проверил ветер. Тянуло от дальних руин. Значит, запах крови понесёт туда, вглубь. Хорошо. Там живут иглоспины, я видел следы. Не один зверь, а несколько. Какой придёт – не знаю. Но повадки у них одинаковые.

Теперь мясо. Подобрался к знакомой расщелине, где жили шмыги. Писк изнутри, тонкий, нервный. Они чуяли меня, но деваться некуда. Сунул руку в щель, нащупал мягкое, тёплое. Шмыг дёрнулся, попытался укусить. Я перехватил за загривок и вытащил. Зверёк бился в руке, извивался. Нож прошёл быстро. Писк оборвался, тело обмякло. Горячая и густая кровь потекла по пальцам.

Отнёс тушу к проходу, положил на землю, прямо под площадкой, где лежал мой камень. Кровь натекла на плиту. Запах пошёл. Забрался наверх. Лёг на живот, рядом с камнем. Рукоять ножа упиралась в рёбра. Подвинулся, устроился.

Ожидание – самая тяжёлая часть. Тело остывало, камень подо мной забирал тепло. Зерно тянуло, просило еды, которой не было. Я дышал ровно, забирал энергию на вдохе, чтобы хоть немного утихомирить голод, но этого слишком мало.

Считал пульсации.

Шорох.

Мелкий и далёкий, как когти по камню. Что-то маленькое. Шмыг, может, два. Учуяли кровь, но боялись подойти. Я слышал, как они кружили, как пищали друг на друга, но потом убежали.

Снова тишина. Луны сместились, тени поменялись. Холод пробрался под куртку, лёг между лопатками. Тяжёлый звук: медленный, уверенный. Что-то крупное. Я перестал дышать и вжался в камень.

Звук приближался. Шарканье по плите, потом короткая пауза, потом снова шаг. Я знал этот ритм. Иглоспин двигался сюда. Из тени выплыл силуэт. Низкий, широкий, ощетинившийся. Иглы торчали во все стороны, белые кончики блестели. Морда опущена, ноздри раздуты.

Внутри что-то отпустило. Не радость, нет. Холодное чувство, что выпало именно то, к чему я готовился. Мог прийти кто-то другой, крупнее, быстрее, незнакомый, и тогда я бы… отступил, но пришёл иглоспин.

Зверь остановился в пяти шагах от туши шмыга. Морда поднялась, ноздри задёргались. Принюхивался. Уши повернулись, одно вперёд, другое назад. Он слушал. Я не дышал. Лежал и ждал, когда он подойдёт ближе. Прямо под приманку и мой приготовленный камень.

Иглоспин сделал два шага. Остановился. Ещё один. Морда опустилась к туше, почти коснулась. Я видел, как его бока раздуваются, как иглы чуть подрагивают при каждом выдохе.

Ещё полшага, и он будет точно подо мной. Зверь замер. Морда дёрнулась вверх. Ноздри задвигались быстрее. Он чуял не только шмыга, но что-то ещё. Меня? Почему? Он не должен уловить мой запах.

Иглоспин попятился. Один шаг. Два. Иглы на загривке поднялись, встали дыбом. Он готовился, но не к атаке, а к бегству.

Нет. Если уйдёт, всё напрасно. Ночь, подготовка, тайник, месяцы с ядом. Я останусь тем же, кем был вчера. Поводок, конвой, лепёшки, которые забирают. Медленная смерть от голодного зерна.

Правой рукой достал нож. Полоснул по указательному пальцу левой. Лезвие рассекло кожу. Резкий холод сменился жжением. Кровь выступила тёмной бусиной. Я свесил руку с края плиты и сжал кулак. Капли полетели вниз, на камень, рядом с тушей шмыга. Шмыг уже мёртвый. А моя кровь – свежая. Живая. Горячая.

Иглоспин замер. Морда повернулась. Ноздри раздулись шире. Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Подошёл к месту, где капала кровь. Морда опустилась, язык мелькнул. Лизнул.

Сейчас. Я упёрся обеими руками в камень и толкнул. Он покатился по плите, перевалился через край и полетел вниз.

Удар пришёлся не в голову. Зверь успел дёрнуться, и камень врезался в тело, в место, где иглы росли реже. Глухой звук, хруст. Иглоспин тонко и зло взвизгнул. Его тело сжалось, как пружина. И разжалось.

Иглы вылетели веером. Я уже падал назад, за плиту, прижимаясь к камню. Две иглы щёлкнули о стену надо мной. Одна ушла в сторону. Четвёртая вошла в бедро. Будто вбили раскалённый гвоздь. Мышцу скрутило спазмом вокруг. Я стиснул зубы и не закричал. Нога потяжелела сразу, онемение побежало вниз, к колену, к ступне.

Вторая игла вошла в левое предплечье, чуть выше запястья. Я не сразу понял, думал, ушиб о камень. Потом пальцы левой руки перестали сгибаться. Нож в правой, она работает.

Внизу иглоспин бился о стены прохода. Камень повредил ему что-то, передняя лапа не слушалась. Зверь разворачивался, пытался уйти, но проход узкий, он застревал боками. Иглы скрежетали по камню.

Я спрыгнул вниз. Скатился по камням вниз, в проход. Нога подломилась при ударе, колено хрустнуло, но выдержало. Зверь был в трёх шагах, задом ко мне, иглы на спине встали стеной. Лезть туда нельзя, напорешься.

Иглоспин протиснулся дальше и как-то крутанулся на месте. Морда показалась из-за бока. Маленькие глаза, бешеные, мокрые. Пасть открыта, а там жёлтые зубы. Если он развернётся полностью и выпустит иглы ещё раз. С трёх шагов… прямо в грудь, живот, лицо? Терпимость к яду не спасёт.

Левая нога стала деревянной подпоркой. Я просто рухнул вперёд, используя падение как рывок. Вперёд, на колени, под иглы. Зверь ещё разворачивался, морда внизу, горло открыто. Мягкое место. Под челюстью, где шкура тонкая и нет игл. Я видел это три месяца назад, когда он жрал шмыга, как морда опускается и мех на горле натягивается.

Нож вошёл снизу вверх. Лезвие пробило шкуру, провалилось в мягкое, горячее. Кровь хлынула на руку, на запястье, потекла по рукаву. Зверь дёрнулся, рванул голову вбок. Нож чуть не вырвало из руки, но я держал. Провернул.

Иглоспин взвизгнул и ударил лапой. Когти прошли по рёбрам, царапнули кожу. Боль – тонкая, поверхностная. Ерунда. Я навалился весом, вогнал нож глубже. Лезвие упёрлось во что-то твёрдое, кость или хрящ, и я надавил сильнее. Хрустнуло. Нож провалился.

Зверь обмяк. Не сразу, в два толчка. Сначала лапы подогнулись, потом голова упала. Тело завалилось набок, придавив мне левую руку. Тяжёлый, горячий, мокрый от крови.

Я вытащил руку и откатился к стене. Сел, привалившись спиной. Нож в правой руке, весь в крови. Левая не работала, висела вдоль тела. Нога в бедре ныла, но колено сгибалось.

Иглоспин лежал на боку. Бока ещё раздувались, медленно. Реже. Ещё реже. Я сидел и считал его вдохи. Последний получился длинным, хриплым, будто зверь хотел что-то сказать, но не успел. Потом рёбра замерли.

Осталось только моё дыхание и стук крови в ушах. Я посмотрел на тушу. Моя. Я убил иглоспина. Ножом, камнем и тремя месяцами подготовки. Не силой восьмой ступени, не настойками Вирга. Головой, терпением и злостью, которая не даёт сдохнуть.

Поднялся. Нога держала, но плохо. Левая рука начала отходить, в пальцах покалывало. Теперь работа.

Присел рядом с иглоспином. Провёл рукой по спине, между игл. Иглы толстые, крепкие, сидят глубоко. Рвать все я не стал. Выбрал шесть лучших: длинные, ровные, с целыми кончиками. Ухватил первую у основания и потянул – не поддалась. Упёрся коленом в бок зверя и рванул сильнее. Игла вышла с мокрым хлюпаньем.

Руки скользили. Кровь зверя, моя кровь, всё перемешалось. Вторую иглу я выдернул, третья сломалась, пришлось искать замену. Четвёртая, пятая, шестая. Облизнул сухие губы. Нужен тайник прямо тут. Нашёл расщелину и запихнул туда свои находки. Итого у меня восемь… почему-то от этой мысли стало как-то спокойнее.

Встал и посмотрел на тушу. Тяжёлая. Мне почти по грудь в длину, широкая, утыканная иглами. А мне её ещё тащить через руины, до деревни. В темноте, с онемевшей ногой и рукой, которая едва работает.

Наклонился снова, от туши воняло жиром и железом. Тёплая кровь ещё держала пар, и этот пар резал нос, как дым.

Пустое ядро начало пожирать само себя. Я чувствовал, как сила вымывается из мышц вместе с потом, оставляя сухую дрожь. Голод накатил такой, что в глазах потемнело. Я присел, переждал. Потом схватил тушу за задние лапы и потащил.

Камни, грязь, пыль.

Одна игла зацепила рукав и прошила ткань, как шило. Куртка дёрнулась, и шип полоснул кожу на предплечье. Я дёрнул тушу сильнее. Игла вырвалась с треском, оставив в ткани дырку, как метку. Даже мёртвый он пытался меня порезать.

Его иглы скрежетали по плитам, цеплялись за выступы. Я дёргал, тянул и ругался про себя. Каждые двадцать шагов останавливался, потому что нога деревенела, а зерно выжирало остатки сил.

На одном из привалов колени подогнулись, и я упал рядом с тушей. Лежал, прижавшись щекой к холодному камню, и думал только об одном. Если брошу сейчас, то не подниму. Не подниму – значит никто. Никто… кто сдался, когда уже почти получилось.

– Нет, – прошептал я.

Встал и потащил дальше.

Руины кончились, под ногами появилась трава. До ворот оставалось недалеко. Небо на востоке серело, первое солнце собиралось вставать. Я прошёл последние сто шагов на чистом упрямстве. Пальцы сводило судорогой, хват слабел. Я стянул куртку, один рукав намертво привязал к задней лапе зверя, второй намотал на кисть здоровой руки. Ткань трещала, врезаясь в кожу, но узел держал.

Теперь я тянул не руками, а всем весом, буквально заваливаясь вперёд при каждом шаге. Нога волочилась, правая рука горела огнём, левая висела плетью. Тащить за задние лапы оказалось ошибкой. Иглы торчали против хода и работали как якоря, цепляясь за каждую трещину, но перевязывать сил уже не было.

У открытых ворот стоял охотник. Он увидел меня и не сразу понял, что увидел. Мальчишка, залитый кровью, тащит что-то большое по траве.

– Что за… – начал он.

Я прошёл мимо. Не остановился и не ответил. Он посмотрел на тушу, на иглы, на кровь, и замолчал. Потом развернулся и побежал в деревню. Я перехватил зверя и продолжил его волочь. «Ещё чуть-чуть, совсем немного…» – повторял себе.

Первой закричала девочка, мелкая, лет семи, которую мать вывела за водой.

– Кровь! Мама, кровь! – тонкий визг.

Мать выглянула, побелела, прижала дочь к себе. Кто-то вышел из соседнего дома. Мужик, без рубахи, переводил взгляд с меня на мёртвого зверя. Глаза бегали и не могли зацепиться. Потом он наклонился к иглам.

– Это не его кровь, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Это… иглоспина?

Вышли ещё двое. Женщина бросила вёдра прямо на дороге. Следом старик от третьего дома и парень, чуть старше меня, один из тех, кто носит камни.

– Иглоспин! – крикнул мужик без рубахи. – Пустой иглоспин притащил!

Толпа собиралась как лавина. Один позвал второго, второй – третьего. Через минуту вокруг меня стояло двадцать человек, через две – сорок.

Голоса сливались:

– Где взял?

– Один?

– Не может быть!

– Смотри, иглы настоящие…

– Откуда кровь? Это его?

Я молчал. Объяснять, значит оправдываться. Оправдываться – значит быть виноватым, а я доказывал своё право. Тащил тушу через деревню, и толпа следовала за мной.

На площади, где Тарим обычно говорил перед деревней, я остановился. Развернул тушу и отпустил лапы. Накинул отцовскую куртку. Он был охотником, теперь и я им стал. Иглоспин лежал на боку, огромный, мёртвый, иглы торчали во все стороны. Кровь из раны натекла лужей.

Я выпрямился. Тело ломило, зерно выло от голода, в глазах плыло. Но я стоял.

– Добыча, – сказал громко, чтобы слышали все. – Моя. По праву я требую собрание охотников, чтобы они приняли меня.

Тишина. Короткая, в три удара сердца. Потом гул. Голоса, шёпот, кто-то ахнул. Кто-то побежал, я слышал быстрые шаги, удаляющиеся к домам охотников.

Первыми пришли двое. Имён их я не знал, но лица помнил. Оба – взрослые, с оружием на поясе. Один присел рядом с тушей, потрогал бок, потянул иглу.

– Свежий, – сказал он, не поднимая головы. – Ночью убит, кровь ещё не загустела.

– Ножом, – второй указал на рану под челюстью. – Одним ударом добил.

– Камнем по плечу, – первый показал на вмятину. – Ловушка?

Я кивнул. Объяснять не стал. Пусть видят сами.

Ещё охотники. Четверо, пятеро. Обступили тушу, рассматривали, трогали. Бросали на меня взгляды, кто с удивлением, кто с недоверием. Толпа деревенских стояла полукругом, гудела.

– Золтан! – крикнул кто-то.

Помощник старейшины протолкнулся вперёд, рубаха помятая, лицо красное. Увидел тушу и остановился, будто врезался в стену. Потом увидел меня, и на его лице появилось выражение, которое я знал.

– Ты! – он шагнул ко мне. – Ты выходил ночью? Тебе запрещено!

– Деревне нужно мясо, – ответил я ровно.

– Ты! Ты нарушил… – Золтан повернулся к толпе, ища поддержку. – Он нарушил порядок! Ушёл ночью без разрешения! Подверг деревню опасности!

– Какой опасности? – спросил охотник, который щупал тушу. – Зверь мёртвый, а не у наших ворот.

Золтан открыл рот и закрыл. Потом открыл снова.

– Это не меняет… Мальчишка должен подчиняться! Старейшина сказал…

– Тарим, – раздался голос сзади.

Толпа расступилась. Старейшина шёл не спеша, руки за спиной, лицо спокойное. Одет аккуратно, как всегда, будто он не спал, а ждал. Остановился в трёх шагах от туши, посмотрел на неё сверху вниз. Потом на меня. Долгий взгляд, без злости и без удивления.

– Хорошая работа, – сказал он медленно. – Для одного мальчика.

Пауза. Толпа замерла.

– Только вот я не верю, что ты это сделал один.

Голоса в толпе зашевелились. Тарим поднял руку, и стало тихо.

– Кто тебе помогал? Кто-то из охотников? Или ты договорился с кем-то из чужих?

– Один, – сказал я. – Ловушка, камень, нож.

– Ловушка, – повторил Тарим с лёгкой улыбкой. – Тринадцатилетний мальчик в одиночку убивает иглоспина ловушкой… Тебе не кажется, что это звучит… странно?

– Туша перед тобой, – ответил я. – Любой охотник может осмотреть.

– Могу и осмотрю, но меня беспокоит другое. – Тарим обвёл взглядом толпу. – Он вышел ночью. Один. Без разрешения. Мог привести зверя к деревне. Вчера погибли четверо взрослых охотников в дальних руинах. А этот мальчик считает, что он умнее всех.

Ловко. Он не отрицал убийство, не говорил, что это подделка. Он перевернул. Не «герой», а «опасность». Не «добыча», а «нарушение порядка».

– По традиции я имею право требовать собрание, – сказал я. – Добыча есть.

– Знаю я традицию, – Тарим чуть сузил глаза, фиксируя на мне взгляд. – Знаю лучше тебя. И знаю, что она требует уважения к порядку. А ты его нарушил.

– А если дать ему право… – начал один из охотников. – Что, каждый сопляк полезет в руины ночью? Каждый решит, что он охотник?

– Верно, – Тарим развернулся к нему. – Сегодня один, завтра десять. И кого мы будем хоронить?

– Мы не хороним этого, – другой охотник кивнул на меня. – Он стоит, а четверых наших не стало.

– Именно, – Тарим подхватил. – Четверо погибли. И что предлагаете? Вознаградить мальчишку, который рисковал так же? Чтобы это стало примером для остальных?

– Он не рисковал так же, – возразил охотник у туши. – Он пришёл с добычей. Они не пришли.

Охотники загудели. Голоса раскололись, половина за Тарима, половина за меня. Толпа тоже раскололась. Слева бубнили про порядок, справа рычали про добычу. Заметил, как Тарим считал тех и других, прищурившись.

– Традиция старше старейшин, – произнёс Ксур. Он стоял в стороне, у своей кузни, руки скрещены на груди. Голос ровный, негромкий. Больше ничего не добавил.

Тарим посмотрел на него и поморщился, потом отвёл взгляд.

Резерв иссяк в самый неподходящий момент. Меня повело. Я уперся ногами, запрещая телу падать. Если рухну сейчас, всё кончится. Они решат за меня и обделят потому что я слаб. Нельзя показывать слабость.

В толпе мелькнуло лицо. Айна. Глаза красные, щёки мокрые. Рядом Марта, тоже заплаканная. Обе смотрели на меня, но я отвёл взгляд. Сейчас не до них.

Эир стоял у стены дома, правую руку прижимал к животу. Рука замотана тряпкой. Лицо бледное, взгляд пустой. Он молчал. Когда дядя говорил о порядке, Эир кивал. Когда Золтан кричал о наказании, Эир кивал.

Тарим выждал, пока гул стихнет. Поднял руку.

– Хорошо, – сказал он. – Будет собрание. Так требует традиция, и я не стану её нарушать. – Улыбнулся он краем рта. – Но собрание охотников, для охотников. Ты не охотник. Решение объявят, когда его примут.

Я шагнул вперёд.

– Вопрос обо мне.

– Вопрос о порядке, – отрезал Тарим. Голос не изменился и даже не повысился.

– Закройте его, – бросил Тарим Золтану.

Меня схватили. Двое, по бокам. Грубые руки сжали предплечья. Я не вырывался. Бесполезно, да и ноги еле держали.

– Где? – спросил Золтан.

Тарим обвёл толпу взглядом. Медленно, будто выбирал. Остановился на Марте. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то довольное.

– У Марты, – сказал он.

Женщина не шевельнулась. Стояла, как стояла. Руки вдоль тела, лицо мокрое, глаза опущены.

– Решение мы примем на собрании, – Тарим повернулся к охотникам. – Его в дом. Всё.

Меня повели. Ноги шаркали по камням, тело не слушалось. Перед глазами мелькали лица: кто-то смотрел с жалостью, кто-то со злобой, кто-то с непониманием.

Перед тем, как меня втолкнули в темноту, в глаза врезалась площадь. Туша иглоспина лежала на камнях, тёмная, неподвижная. Охотники шли к дому Тарима. Голоса расколоты пополам.

Старейшина двигался последним и улыбался. Будто всё уже решено.