Текст книги "Пустой I. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Страницы шуршали под пальцами, пока я переворачивал их одну за другой. Свет от двух лун пробивался сквозь щели в заколоченном окне. Глаза уже привыкли к полумраку, строки расплывались только когда моргал слишком долго.

Айна за моей спиной сначала ворочалась. Матрас тихо скрипнул, солома шевельнулась.

Осталось только ровное дыхание. Едва слышное, как шорох песка за стеной.

Я же тонул в строках текста. Сидел, прислонившись спиной к стене рядом с кроватью, ноги вытянул вперёд. Трактат лежал на коленях, раскрытый посередине. Я вел пальцем по строкам, боясь упустить хоть слово.

«Зерно есть основа силы человека. Кто пробуждает зерно, должен укреплять тело, иначе сосуд разрушится изнутри…»

Перечитывал одно и то же предложение третий раз, четвёртый. Слова впечатывались в голову, оседали там тяжёлым грузом. Если не заниматься телом, то сосуд разрушится. Значит, тело может не выдержать зерно? Значит, нужно не только созерцать, но и есть, работать, укреплять мышцы?

Странное чувство шевельнулось в груди. Не зерно, а что-то другое. Айна не боялась прийти сюда, не отвернулась, когда я попросил трактат – дала. Рискнула семьёй и собой.

Моргнул, прогоняя мысли. Вернулся к тексту.

«Ступени зерна определяются способностью тела удерживать внутреннюю энергию. Чем плотнее зерно, тем больше энергии вмещает. Чем чище – тем лучше перерабатывает. Чем устойчивее – тем дольше держит форму под давлением».

Плотность, чистота, устойчивость. Три вещи. Как их проверить? Как узнать, правильно ли я расту?

В трактате дальше шло: «Проверка ступени доступна только через артефакты или касанием сильного возвышающегося».

Артефактов у меня нет. Сильных возвышающихся, готовых терпеть существование моего зерна, тоже не видно.

Тупик?

Перелистнул страницу. Бумага хрустнула тихо. Звук показался оглушительным. Я перестал дышать, вслушиваясь в тишину.

«Энергия мира распределена неравномерно. В городах, где стоят школы и есть артефакты, её концентрация выше. В особых местах – родниках силы, древних руинах, местах сражений – ещё выше».

Вот оно! Вот почему в деревне так мало кто дорастает до десятой ступени. Энергии не хватает. Все тянут из одного источника – воздуха, земли, воды. А этот источник скудный.

Звери, что пошли по пути возвышения… У них энергия концентрированная, сжатая в плоти и ядрах. Оказывается, у них тоже есть ранги. Но про них в трактате ничего не сказано.

Что же выходит? Все деревни, что разбросаны вокруг руин, в том числе и наша. Одни – таскают камни, жуют лепёшки из грым-травы. Пьют бульон из горького корня. И упираются в потолок на четвёртой, шестой, девятой ступени. Только у охотников есть шанс забраться куда-то выше.

Я сжал край страницы сильнее. Бумага помялась под пальцами.

Значит, для меня охота – это единственный способ расти. Охотники… Мысль ударила как палка Золтана по голове. Раньше ими мог стать любой, кто доказывал свою силу и пользу деревне. Теперь же Тарим решает, кто из детей получит право вступить на этот путь.

– Шалх… – прошептал я тихо. – Он решает, кто возвысится. А кто сгниёт внизу.

Остаётся только последняя традиция, с которой он пытается бороться. Если уйти в руины одному и принести большую тушу зверя для всех, то тогда уже охотники будут решать, станешь ты одним из них или нет.

Вернулся к трактату. Нашёл место, где остановился.

«Зерно есть источник давления. Тело есть сосуд сдерживания. Чем выше ступень, тем сильнее давление зерна. Если плоть рыхлая и лишена запаса прочности, зерно, лишённое опоры, начинает восполнять дефицит за счёт плоти. Закон Равновесия: сила зерна не должна превышать плотность тела. Иначе – распад».

Живот свело. Холод пополз по спине, будто кто-то провёл ладонью между лопаток.

Так вот оно что… В руинах я думал, что зерно просто голодное. Что оно «съест» меня, если я не поем. Если не дам ему достаточно пищи.

А тут написано иначе. Оно не ест, а давит.

Ксур говорил: «Не перегружайте». Я думал – про работу. Про камни. Про усталость. А он, выходит, говорил про равновесие.

Камни… Они не просто забирают силы. Они делают меня плотнее. Делают сосуд крепче. Мышцы, кости, связки – всё становится жёстче, устойчивее.

Значит, таская тяжести, я не просто выматываюсь. Я готовлю тело к давлению зерна. Созерцание – это способность тела пропускать энергию неба в зерно и питать его. Без этого невозможно возвышение.

Если добавить к этому еду… Чтобы было из чего строить плоть и ещё созерцание, чтобы зерно тянуло энергию правильно… Тогда оно не будет разрывать меня изнутри. Тогда я смогу удерживать давление.

И тогда… Те, кто привык бить меня, просто не поймут, что случилось, когда я отвечу.

Я закрыл глаза и попробовал вдохнуть так, как было написано в трактате. Специальная техника для созерцания. Хотя этот ритм я знал и раньше от родителей и даже пробовал. Нужно проверить ещё раз. Медленно. Глубоко. До тупой боли в груди.

На вдохе зерно откликнулось – коротко, резко, как удар сердца. Тепло поднялось от живота к рёбрам, разлилось под кожей.

Я задержал дыхание… и тут же почувствовал, что мешает.

Голод.

Одного шмыга слишком мало, чтобы двигаться дальше. Энергии не на что лечь, не за что зацепиться. Тело пустое.

На выдохе всё распалось. Тепло ушло, словно его и не было. Осталась только сухость во рту и слабый зуд в мышцах, будто их тянули изнутри тонкими нитями.

Еда укрепляет тело. Созерцание питает зерно. Работа связывает их вместе. Если убрать хоть одно – всё рушится.

Я попробовал сформулировать это для себя чётче, чтобы не забыть.

Без еды – зерно пульсирует слабее, тело дрожит, энергия мира не удерживается, созерцание рассыпается. Вывод – пустое тело не удержит силу.

Только еда, без созерцания: тело крепнет, но зерно не уплотняется, перехода на следующую ступень нет. Вывод – есть мясо, ещё не значит расти.

Только созерцание, без еды: зерно активируется, тело не выдерживает, начинается боль, перегрев, истощение. Вывод – сосуд треснет раньше, чем наполнится.

Я кивнул сам себе.

Всё связано. Убери одно – остальное перестаёт работать.

Перелистнул ещё одну страницу. Нашёл! Подробное описание того, что нужно делать.

«Способы созерцания различаются в зависимости от школы и наставника. Базовый и самый простой метод – дыхание и концентрация. Практикующий вдыхает медленно, задерживает дыхание, представляя, как энергия мира входит в тело через кожу, течёт по мышцам, оседает в зерне. Выдыхает медленно, выпуская отработанное. Цикл повторяется до тех пор, пока зерно не насытится».

Решил снова проверить. Поднялся на колено и зерно будто оглохло. Сделал шаг к очагу. Пульсация сбилась, превратилась в рваный стук. Я остановился. Вернул дыхание. Сел обратно и тепло снова нашло дорогу внутрь.

Дело во мне, в моём сосуде. Когда я что-то делаю – у меня ничего не выходит. Но если не двигаюсь, кажется, что-то получается. Вот только, спокойствия у меня не будет: работа, охота, руины. Нужен способ созерцать в движении. Иначе зерно сожрёт меня.

Ещё одна проблема, у меня не получается представить эту саму энергию мира или неба. Как бы я ни сидел и ни представлял, ничего не получалось. У меня с этим проблемы с самого детства, никогда не умел ничего представлять.

Сидел, морщил лоб. Пробовал снова и снова, но, кроме того, что начало тянуть в висках, ничего не получил.

Стук.

Голова дёрнулась вверх. Звук был чужим, слишком резким для ветра. Прислушался. Тишина. Только скрипит снаружи, от того что песок несёт по стенам.

Показалось?

Стук. На этот раз громче. Чётче.

Пальцы одеревенели. Трактат чуть не выскользнул из рук. Поймал его, прижал к груди. Реальный стук, не ветер, не показалось.

Только сейчас я пришёл в себя, огляделся. Айна сопела на моей кровати. Свернулась на боку, подтянув колени, одну руку подложила под щёку. Коса распустилась, светлые волосы разметались по соломенной подушке.

Айна у меня дома. Ночью. Девчонка. Я – парень. Пустой. Сын воров.

Если кто-то увидит…

Живот скрутило так, что пришлось согнуться. Руки задрожали. Трактат выскользнул из пальцев, упал на колени. Кто это: Марта? Её отец? Тарим?

В голове только одно: нужно, чтобы у Айны не было проблем. Не важно, что будет со мной. Главное, чтобы её не наказали.

Наклонился к ней, руки дрожали, пальцы плохо слушались. Приподнял её ладонь – тёплая, расслабленная, пальцы чуть согнуты. Подсунул трактат под руку. Прижал её пальцы к обложке. Пусть думают, что она сама читала и уснула с книгой.

Стук повторился. Громче. Настойчивее.

Ладони стали мокрыми, скользкими. Я вытер их о штаны и поморщился от боли. Кожа мгновенно покрылась испариной снова. Взгляд зацепился за узелок Марты, где лежала лечебная мазь. Её не должны найти здесь.

Вскочил. Ноги затекли от долгого сидения, левая подкосилась, пришлось схватиться за стену. От резкого движения перед глазами поплыли тёмные пятна.

Бросился к очагу, схватив на ходу узелок Марты. Сунул его поглубже в очаг, между старых камней, туда, куда никто не полезет. Руки испачкались в саже. Пальцы стали чёрными.

Стук стал ещё громче. Я заставил себя сделать шаг. Потом второй. Споткнулся о край кровати и чуть не упал. Поймал равновесие. Смотрел лишь на дверь. Тук. Тук. Тук.

Остановился у двери. Холодная скоба засова обожгла влажную ладонь.

Дёрнул на себя.

Дверь открылась.

На пороге стояла Марта.

Губы сжаты в тонкую линию. Глаза узкие, холодные. Коса перекинута через плечо, концы растрепались, будто она бежала. На ней старая тёмная накидка, края измазаны грязью и пылью.

За её спиной – мужчина. Силар её муж. Он шагнул вперёд, заслоняя собой проём. Выше меня на три головы, грудь бочкой. В руке копьё с наконечником. Он смотрел на меня сверху вниз. Взгляд тяжёлый. Не злой – хуже. Пустой. Будто я для него просто камень на дороге или шмыг. Силар шагнул ещё, ладонь легла мне на грудь. Толкнул.

Я даже не понял сразу, что произошло. Просто мир качнулся назад. Ноги оторвались от земли. Полетел. Спина ударилась о глиняный пол. Воздух выбило из лёгких. Голова стукнулась затылком. Звон в ушах, яркие вспышки перед глазами.

Лежал. Грудь сжало, будто кто-то наступил сверху.

Силар вошёл внутрь, Марта следом. Дверь захлопнулась за ними. Я медленно сел. Спина заныла, затылок пульсировал. Смотрел на них снизу вверх.

Марта обвела взглядом дом. Стены. Очаг. Стол. Остановилась на кровати.

Женщина устало выдохнула. Плечи опустились. Напряжение, что держало её всю, чуть спало. Она прикрыла глаза на мгновение, провела ладонью по лицу.

Потом повернулась к мужу.

– Силар, – бросила она ему в спину.

Голос тихий, но жёсткий.

Он обернулся и посмотрел на неё. Челюсть напряглась, ноздри раздулись. Запах, я его только сейчас почувствовал. Тяжёлый, сладковатый, приторный. Мирт – он пил.

– Не трогай парня.

Силар уставился на жену. Молчал. Кулаки сжались, копьё дрогнуло в руке.

– Ты его защищаешь? – процедил он сквозь зубы.

Голос низкий, хриплый.

– Тебе мало проблем от его родителей?

Он шагнул к Марте, остановился в шаге от неё.

– Хочешь, чтобы их проклятие пало на мой дом? На мою дочь?

Марта не отступила, а наоборот – шагнула вперёд. Встала почти вплотную.

Силар замер, а потом подался на полшага назад.

– Я не его защищаю, – сказала медленно Марта. – Я лишь говорю тебе: хочешь показать силу – покажи на охоте. Или перед Таримом, когда он обделяет нас мясом, когда забирает лучшие куски себе и своим.

Силар замер.

Я сидел на полу и не понимал, что происходит. Почему Марта так говорит с мужем? Почему охотник позволяет ей с собой так говорить? Он её боится?

– Женщина… – голос Силара задрожал. – Как ты… как ты смеешь…

– Дочь, забери, – оборвала его Марта и махнула рукой, указывая на кровать. – Отнеси её в дом, да так, чтобы никто не увидел, чтобы ничьи языки не чесались завтра.

Тишина.

Силар смотрел на жену и тяжело дышал.

– Это всё ты… – бросил он мне, резко развернулся и подошёл к кровати. Наклонился. Подхватил Айну на руки – легко, одним движением, будто она ничего не весила.

Девчонка вздохнула сквозь сон, повернула голову и прижалась лицом к его плечу. Ресницы дрогнули, но глаза не открылись. Трактат выскользнул из-под её руки. Упал на кровать. Силар остановился, посмотрел вниз. Подобрал книжку свободной рукой. Сунул за пояс, между ремнём и рубахой.

Развернулся и направился к двери, толкнул её ногой. Вышел.

Холодный ветер ворвался внутрь. Принёс запах ночи – песка, сухой травы, дыма от чужих очагов.

Марта закрыла глаза и стояла так какое-то время. Губы шевелились, но слова не шли, она что-то шептала. Выдохнула и подошла ближе. Наклонилась. Посмотрела на меня сверху вниз.

Я сидел и ждал.

Женщина схватила меня за лицо и покрутила, потом её пальцы легли на мои рёбра, от чего я дёрнулся. Она устало покачала головой.

– Мелкие шаллы, – процедила она сквозь зубы.

Выпрямилась и направилась к выходу. Остановилась у порога, рука легла на дверной косяк. Обернулась.

– Я уважала твою мать, – сказала она.

Голос стал тише, мягче.

– Она была честной, сильной. И держала слово. Если бы не она тогда…

Пауза. Марта смотрела мне в глаза. Искала что-то.

– Каждая мать обязана защищать своё дитя. Я тоже мать.

Ещё одна пауза, но в этот раз дольше.

– Больше не подходи к Айне. Никогда.

Голос стал жёстче, холоднее.

– Это была моя ошибка. Отправить её сюда? Знаю же, какая она. Сама виновата.

Марта сплюнула на порог.

– Пожалела тебя. Дура. В следующий раз он войдёт один.

Дверь хлопнула. Ещё несколько пульсаций, просто сидел, будто меня прижали к полу. Слушал, как уходит тяжёлый шаг Силара, как быстро-быстро стучат по земле лёгкие шаги Марты.

Тишина вернулась резко. Слишком резко.

Я заставил себя подняться. Тело было ватным, чужим. Ступни, казалось, примёрзли к полу.

Подошёл к двери, толкнул засов. Дерево заскрипело, встало на место с глухим стуком. Прислонился лбом к доскам. И тут ноги, наконец, сдались. Я медленно сполз по двери на глиняный пол. Меня затрясло. Крупно, всем телом – так, что зубы лязгнули.

Только сейчас до меня по-настоящему дошло, насколько близко стояла смерть. Напряжение схлынуло, оставив после себя ледяной пот и животный ужас. Внутри ещё жил удар Силара, грудь помнила тяжесть его ладони, а сердце колотилось так дико, что заглушало пульсацию зерна.

Если бы он решил, что я тронул Айну, я бы уже лежал со сломанной шеей. Одно движение его ручищ – и конец. Мне снова помогла Марта. Сегодня повезло, а что будет завтра? Мне чётко дали понять, что в другой раз говорить со мной будет Силар.

Теперь я понял. Марте приходится помогать мне из-за чувств к матери, но она не хочет этого. И судя по тому, как она на меня смотрела… Эта помощь была последней.

Взгляд скользнул к доскам на окне. Через несколько часов – работа. Потом – охота. Потом – руины. Между ними – созерцание. А перед этим…

Шагнул к кадке с водой. Наклонился. Зачерпнул пригоршню и плеснул на лицо.

Холод обжёг кожу и прогнал остатки страха. Капли стекли по щекам, подбородку. Ещё раз. Вода стекла по шее, забралась под ворот рубахи. Вытерся рукавом.

Пальцы… Они горели. Волдыри вспыхнули, кожа натянулась, готовая лопнуть.

Мазь!

Подошёл к очагу, запустил руку между камней. Нащупал баночку и вытащил. Пробка открылась с тихим щелчком. Зачерпнул пальцем густую и липкую мазь. Нанёс на ладони, размазал по волдырям. Холодок прошёлся по коже. Пульсация затихла. Боль отступила на второй план.

Намазал раны на голове. Шишки от ударов Золтана налились тяжёлым жаром. Мазь обожгла, потом стало легче. Перешёл к бокам, синяки уже почернели, кожа натянулась. Потом спина, дотянулся, насколько смог.

Посмотрел в баночку, осталось меньше половины. Нужно беречь. Закрыл крышку и спрятал баночку обратно в очаг. Сел на кровать, солома ещё хранила тепло от тела Айны. Запах трав от её волос остался на подушке.

Закрыл глаза. Трактат. Всё, что я успел прочитать, ещё звучало в голове. Слова. Правила. Законы пути.

После десятой ступени идёт новая стадия. Зерно – только начало. За ним росток. Он пустит корни в теле и закрепится навсегда, а делают это в школах, что находятся в городе Воронье крыло. Там наставники, артефакты и особые места с высокой концентрацией энергии.

Открыл глаза и посмотрел на свои руки. Мазь блестела на коже. Пальцы дрожали чуть. От усталости? Или от понимания? Теперь я знаю, что делать.

Встал, подошёл к окну. Посмотрел в щель между досками. Ночь, две луны висели высоко. Ветер гнал песок по улицам деревни, поднимал пыль и завывал между домами.

Пора.

Снял куртку с крюка, накинул на плечи. Рукава снова упали до кончиков пальцев. Закатал их дважды. Дыра от удара Золтана зияла сбоку. Обмотал руки тряпками. Теми, что сделал из узелка Марты. Ткань пропиталась мазью, жирная, скользкая. Завязал узлы зубами, достаточно туго, чтобы не сползли. Подошёл к двери и толкнул засов. Дерево скрипнуло, но не громко. Приоткрыл дверь, холод ударил в лицо.

Выглянул наружу. Пусто. Шагнул за порог. Закрыл тихо и осторожно за собой дверь. Пошёл вдоль стен, прижимался к глине. Шаги мягкие, на носках. Песок скрипел под сапогами – тихо, почти неслышно.

Дома спали, окна темные, двери закрыты, ни огня, ни света. Прошёл мимо колодца, мимо кузни. Дым из трубы уже не шёл, очаг Ксура потух.

Впереди чернели высокие массивные ворота. Деревянные брёвна, связанные верёвками и железными скобами, были закрыты на толстый засов.

Рядом с воротами – стража. Двое мужчин с копьями в руках. Стоят, прислонившись к стене. Один зевнул так широко, будто хотел проглотить ночь. Я дождался, пока копьё снова упрётся в землю. Голова склонилась на грудь. Копьё чуть наклонилось в сторону, глаза закрылись.

Второй сидел на земле, спиной к стене. Ноги вытянуты вперёд, руки на коленях. Голова откинута назад.

Клюют носом и почти спят. Не шуметь. Не торопиться. Дышать через нос. Если один из них поднимет голову – я уже не успею объяснить, что тут делаю.

Шагнул. Песок под сапогом предательски хрустнул. У ворот один из стражников шевельнул плечом, будто во сне отмахнулся от мухи. Я не дышал, пока его копьё снова не стукнуло в землю.

Обошёл их на цыпочках стороной. Крался между домами, держался в тени. Луны светили ярко, но тени здесь глубокие, густые.

– Долго ты будешь пить! – услышал громкий женский голос. – Ты либо пропадаешь на охоте, либо сидишь и пьёшь. Сыну нужен отец, учи его, а то ты хочешь, чтобы он как этот пустой всю жизнь камни таскал?

– Я… – ответил мужской голос устало.

Вжался в глину, стараясь стать тенью. Контролировал дыхание. Кто это? Почему они тут и так поздно?

– Пошли! – повысила голос женщина. – Больше никакого мирта!

Продолжил считать пульсации, сливаясь со стеной и стараясь не двигаться. Когда убедился, что звуки пропали, выпрямился. Тело дрожало от напряжения. Пришлось постоять, чтобы мышцы расслабились.

Оказался рядом с нужным местом, что знают все мальчишки в деревне. Стена здесь старая, ветхая, глина осыпалась большими кусками. Камни торчали наружу, как зубы. Ухватился за выступ и подтянулся. Руки горели даже сквозь мазь и тряпки, но держали. Ноги упёрлись в трещину, нашли опору. Полез выше.

Мышцы напряглись, дыхание участилось. Зерно откликнулось пульсацией – короткой, сильной, будто подбадривало.

Добрался до верха, перевалился через край. Сел на стену. Ноги свесил вниз, в сторону руин.

Сосредоточился, напряг все мышцы, готовясь к прыжку и оттолкнулся. Падение. Не успел сгруппироваться и приземлился на пятки. Боль тут же прострелила спину, дыхание перехватило. Оглянулся, чтобы проверить, что никто не заметил. Тихо, не слышно, чтобы мужики проснулись.

Медленно и аккуратно выдохнул. Это мой первый раз, когда я вышел из деревни так поздно.

Руины ночью – другие, совсем не такие, как днём. Днём они мёртвые. Пыль. Камни. Тишина. Ночью, словно живые. Тени движутся, звуки повсюду.

Шорохи, писк, царапанье когтей по камню. Где-то вдалеке вой – протяжный, тонкий, злой.

Иглоспин? Или что-то хуже? А ведь я рядом с воротами, а что там дальше?.. Об этом не хотелось думать. Снова кто-то завыл. Внутри всё сжалось, требуя бежать обратно, в тепло, домой. Но я остался. Не сейчас, не после того, что прочитал.

– Пора поработать, – сказал вслух. – Или зерно сожрёт меня.

Голос прозвучал тихо, глухо, словно руины поглотили его.

Шагнул вперёд. В темноту. В камни. В ночь.

Глава 7

Песок под ногами тихий, но напряжение в ушах создавало ложный гул. Пришлось сглотнуть, чтобы прочистить слух. Воздух казался слишком густым для лёгких.

Шорох слева был не как песок, тот шуршит длинно. Этот звук был короткий и сухой, как будто кто-то царапнул камень. Он был слишком близким. Я перестал дышать, сосредоточился на том, что приближалось. Когда всё утихло, шагнул дальше.

Темнота здесь была плотной. Луны светили, но их свет сюда не доходил. Я видел не мир, а лишь отдельные части. Выбирал не дорогу, а ближайший безопасный кусок и двигался к нему. Вокруг только контуры и размытые пятна.

Присел. Ладонь легла на холодный камень. Тряпки на руках мешали чувствовать. Мазь пропитала ткань насквозь, пальцы липкие.

Что-то пискнуло справа.

Голова дёрнулась в сторону. Ничего. Только тень, что качнулась и исчезла. Я заставил себя сделать короткий, сиплый вдох, проталкивая страх внутрь.

«Двигайся. Просто двигайся вперёд», – мысленно говорил себе.

Камень стукнул о другой. Звук показался мне громче обвала. Я вслушивался в темноту до рези в ушах.

Тишина взорвалась.

Шорохи со всех сторон. Писк. Царапанье. Что-то большое сдвинулось слева, камни посыпались вниз. Я не стал ждать и тут же бросился в сторону. Не думал, просто метнулся между плит. Спина ударилась о камень, боль стрельнула даже сквозь куртку. Прижался к стене, втянул голову в плечи.

В голову ударила мысль: «Руины не про силу, а про звук, во всяком случае ночью. Пока я тихий, меня будто нет».

Собственный хрип казался грохотом. Я зажал рот ладонью, давясь воздухом и запахом травяной мази, лишь бы не выдать себя.

«Тихо. Дыши тише.»

Через несколько десятков пульсаций зерна звуки ослабли. Тяжёлые шаги ушли вглубь, туда, где темнота ещё гуще. Опёрся о стену, чтобы не упасть. Слабость накатывала волнами, но я загнал её глубже. Дрожь не ушла, но стала послушнее. Я прикусил язык, чтобы не стучали зубы.

«Я – добыча… Здесь я – добыча» – эта мысль засела в голове как заноза.

Оттолкнулся от стены. Двигался медленнее, гораздо медленнее. Я смотрел вниз так часто, что шея начинала болеть. И всё равно было страшно. Я уже знал, что будет, если камень стукнет. Руины сразу станут живыми.

Попробовал землю носком, совсем чуть-чуть. Если камень шевелился, я на него не давил. Когда убеждался, то переносил вес на пятку. Один всё равно шевельнулся. Я превратился в камень, ожидая удара. Ничего не случилось. Значит, я успел.

Через сотни пульсаций получалось почти беззвучно, но медленно. Всё равно приходилось смотреть то вниз, то перед собой. Плохо. Надо научиться сразу наступать и чувствовать, а не поднимать взгляд. Я смотрю не тогда, когда надо, а только когда уже страшно.

Руки вытянул вперёд. Пальцы нащупывали камни до того, как в них врезалось тело. Тряпки скользили по поверхности. Синяки от палки Золтана напомнили о себе. Каждый вдох отзывался в рёбрах. Терпел, сжимал зубы и шёл дальше.

Место, где я оставил нож, было где-то впереди, даже в темноте я его найду. Знаю дорогу. Что-то хрустнуло под ногой, тут же поднял стопу и замер. Выждал паузу. Когда тишина вернулась, присел и нащупал тонкую и длинную кость. Чья? Шмыга? Или что-то больше? Убрал её в сторону.

Широкая колонна показалась впереди, узнал её по форме. Обошёл слева, здесь поворот. Плиты, три подряд, одна на другой. Под ними щель, где я спрятал нож.

Почти дошёл, ещё десять шагов.

Что-то свистнуло сверху. Взмах. Воздух ударил в лицо. Не успел среагировать, удар в голову. Резкий, тяжёлый. Он сбил меня с ног. Череп едва не раскололся, по щеке полоснуло огнём, но я успел выставить руки, чтобы не разбить лицо о камни.

Птица?

Я дёрнулся в сторону, закрыл голову руками. Крылья снова хлопнули рядом и громко. Когти задели плечо, прошлись по куртке. Ткань затрещала.

Тварь кружила надо мной. Слышал, как каждый взмах резал воздух. Пополз быстро вперёд, не поднимая головы. Локти ободрал о камни, колени скользили. Добрался до плит, нырнул под них.

Прижался и слушал. Птица кричала снаружи. Визг был как металл по металлу. Он резал уши. Потом взмахнула крыльями и улетела. Звук стих, растворился в темноте. Кровь текла по щеке, капала на землю. Вытер рукой, тряпка размазала её по лицу. Во рту тут же появился солёный вкус.

«Сверху. Они нападают сверху, и им плевать, что добыча больше, чем они сами».

Меня тряхнуло от этой мысли сильнее, чем от удара. Я всё время смотрел под ноги и вперёд как дурак. А воздух тоже опасен, и там есть тот, кто охотится. Заставил себя послушать не камни, а пустоту над ними. Сначала там было ничего, потом я услышал, как «ничего» издаёт далёкие звуки.

Снова вытер кровь. Пальцы дрожали. Зерно откликнулось слабо, неуверенно. Протянул руку вглубь под плиту. Нащупал знакомую рукоять: холодная, обмотанная жилами. Вытащил нож и тут же сжал в ладони. Вес успокоил.

Вылез медленно из-под плит, сначала голова, огляделся, потом уже полностью. Ноги держали чуточку увереннее, нож перехватил покрепче. Тряпки мешали, он скользил. Пришлось размотать одну руку, тряпку сунул за пояс. Рукоять легла на голую кожу, так лучше, удобнее, хоть и больнее.

Огляделся, искал гнездо шмыгов. Справа, там, где расщелина между камнями. Пошёл туда. Я заставил себя поднимать глаза каждые несколько шагов. Это было неудобно и страшно. Зато воздух больше не казался пустым. Выбрал ритм. Три шага я смотрю под ноги, на четвёртом поднимаю взгляд и замираю на вдох. Так я не забываю про верх.

Звуки не исчезали ни на мгновение. Если в начале постоянно замирал, то сейчас старался думать и представлять, кто это может быть и насколько близко. Это стало каким-то внутренним ориентиром к действиям.

Добрался до расщелины, тут темнее, чем несколько шагов назад, ждал, пока глаза привыкнут. Сначала почувствовал, а потом увидел движение рядом с ней. Тела, что ползали друг по другу. Шмыги и их десятки.

Похоже, тут не одно гнездо, как я думал, а несколько. А это значит… у меня не будет проблем с едой в ближайшее время. От этой мысли почему-то стало тепло внутри.

Пока я стоял, они почему-то меня не замечали, бегали тут, пищали, словно игрались. Облизнул сухие губы и медленно опустился на корточки, сжимая нож. Один из зверьков побежал в мою сторону.

Прикинул удар. Ладонь вспотела, нож чуть провернулся. Вытер рукоять о штаны. Нож стал продолжением руки, готовым к удару. Нужно в шею, одним движением, потом прижать ладонью вниз. Не дать пискнуть.

Сейчас!

Взмах. Лезвие вошло мягко, встретив лишь податливую плоть. Ни единого звука. На миг я почувствовал себя умным и сразу понял, что это опасно. Задавил улыбку в горло. Второй шмыг бежал ко мне и тут же остановился. Кажется, он почувствовал.

Писк.

Зверёк рванул к норе. Остальные тоже сорвались следом. Я не раздумывал. Тело среагировало рефлексом. Рывок вперёд. Когда поднялся, тут же прислушался. Вроде бы никого. Шмыги – только моя добыча. Поднял нож.

Две штуки, хорошая охота, у меня будет вкусный и сытный… А когда мне их есть? Сейчас? В животе заурчало, нет, покачал головой. Сырым не буду, а огонь разводить не лучшая идея. Значит, придётся оставить и вернуться потом.

Оглядел местность. Где спрятать? Камни слева – большие, острые, а между ними щель. Оказался рядом, заглянул. Вроде подходит, но нужно проверить, пропихнул руку. Достаточно тесно, твари побольше сюда сложно будет залезть и украсть мою добычу.

Засунул туши глубоко, прикрыл мелкими камнями сверху. Заметил, что руки перестали дрожать. Нож в ладони определённо давал уверенность.

Что дальше? Искать артефакты – ещё одна цель ради чего я тут. Пошёл медленно вглубь руин, всматриваясь в темноту. Меня никак не отпускала мысль, что родители ходили сюда ночью, может, они как-то светятся или что-то похожее?

Смотрел под ноги, по сторонам. Вокруг – только камни, тени и звуки. Остановился у большой плиты, обошёл вокруг. Следующая. Пусто. Ещё одна. Тоже нет.

Разочарования не было, объяснял себе, что с первого раза не повезёт. Либо я ошибался и ночью артефакты не светятся, или так слабо, что не видно. или их здесь просто нет.

Продолжу искать и пойду глубже, когда научусь двигаться тише, когда перестану дёргаться.

Шорох. Я перестал дышать. Этот звук отличался: тяжёлый, спокойный. Повернул голову, вгляделся в темноту. Силуэт. Большой, округлый, низкий.

Иглоспин?

Тварь двигалась медленно. Каждая её игла казалась острее моего ножа. Не заметил меня или увидел? Или не посчитал угрозой?

Я присел, спрятался за камень и наблюдал. Иглоспин подошёл к расщелине, той самой, где гнездо. Морда опустилась вниз. Понюхал. Шмыги внутри испуганно запищали.

Зверь дёрнулся вперёд, голова нырнула в щель. Хруст. Писк оборвался. Он вытащил морду, а в зубах шмыг. Иглоспин отошёл в сторону и начал жрать.

Я смотрел и запоминал. Зверь ходит боком, выставив иглы. Даже во время еды он слушал. Уши дёргались, ловя каждый шорох. Мне стало ясно. Подкрасться к нему незаметно не выйдет. Нож тоже не годится, необходимо держаться дальше.

Каждая мышца требовала бежать. Я давил этот инстинкт, заставляя себя врасти в землю. Сидел. Смотрел. Учился.

Иглоспин доел и тут же направился вглубь руин. Он даже не дёргался в мою сторону. Ему было плевать, что я здесь. От этого стало хуже. Мой нож вдруг показался чем-то смешным и незначительным. Придумал правило для такой опастности. Если зверь больше моей смелости, я не лезу, а становлюсь камнем и жду.

Тяжёлые шаги затихли. Я выдохнул и разжал руки. Пальцы, что держали нож, окаменели. Разогнулся и понял, что ноги затекли. Потряс ими, чтобы кровь разошлась.

Продолжил свои поиски. Только сейчас понял, что это тренировка, которая поможет стать настоящим охотником. Пульсации шли одна за другой, продолжал их считать даже не думая об этом. С момента, как вышел, уже прошло несколько тысяч. Наверное, всё-таки несколько раз сбился. Небо начало меняться, чернота стала серой. Звёзды потускнели.

Скоро рассвет, первое солнце появится на горизонте. Звуки изменились, шорохи стали тише, будто отдалились. Твари уходили, но куда? Глубже в руины? В норы? Писк затих, царапанье прекратилось.

Я стоял и слушал, уши, как будто, различали звуки чётче. Вот ветер свистит между камнями, а это песок шуршит. Что-то мелкое скребётся – далеко, не угроза.

Раньше я бы дёрнулся, а сейчас – просто повернул голову. Маленькое изменение, почти незаметное, но оно было.

Первое солнце показалось над горизонтом, свет ударил в глаза. Слабый, но достаточный, чтобы я прикрыл его ладонью. Руины перестали быть царством зверей, снова стали просто камнями. Глубого вздохнул и выдохнул. Я смог. Выжил. Один. Вот только времени на радость не было.