Текст книги "Эпоха Титана 6 (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Николай Медведев почувствовал это мгновенно. Я увидел, как его лицо изменилось. Не страх, нет, но то настороженное удивление, которое бывает, когда противник делает что-то, чего ты не можешь объяснить. Человек, которого убивают, не выключает свою защиту добровольно.

Внутри стало тихо. Так тихо, как не было ни разу с тех пор, как я оказался в этом теле. Каналы молчали, ядра молчали, и в этой тишине было слышно только одно.

Гул.

Низкий, глубокий, нечеловеческий. Он шёл из позвоночника, из того места, где два ядра сидели рядом и пульсировали. Но это был не гул ядер. Это был гул чего-то за ними. Чего-то, что было подо всеми слоями человеческой магии. Всеми рангами и стихиями, всем тем, что я нацепил на себя, как одежду.

Двадцать пять процентов чистой, первородной, исконной воли Титана.

Я направил их. Не через каналы, не через ядра, не через технику. Напрямую. Из сути в реальность, без посредников, без переводчиков.

Лёд вокруг моего тела не растаял. Он не треснул, не взорвался, не сублимировался. Он перестал существовать. Между одним мгновением и следующим лёд был, а потом его не стало. Не осколков, не воды, не пара, просто пустота там, где раньше была материя, потому что моя воля решила, что этой материи здесь не будет, и реальность приняла это решение.

Воздушный пресс сверху рассыпался. Давление, которое секунду назад вжимало меня в пол, исчезло, как исчезает звук, когда выключают источник. Не ослабло, не рассеялось, а прекратилось мгновенно.

Боль осталась. Сломанные рёбра, обмороженные ткани, трещина в ядре, всё это никуда не делось. Но тело, которое мгновение назад было придавлено чужой силой, вдруг стало моим по-настоящему. Ни инструментом, ни сосудом, ни костюмом, а продолжением воли.

Из моей спины, из точки между лопатками, откуда когда-то, в другой жизни, на другой планете, при закрытии аномалии размером с луну, я выпускал физическое воплощение своей сути, вырвалось нечто.

Сила Титана приняла форму.

Две руки. Огромные, каждая в три метра длиной, сотканные из серой, тяжёлой энергии, которая гудела на частоте, так что мрамор под моими ногами начал резонировать и вибрировать. Они не были прозрачными и не были твёрдыми. Воздух вокруг них скручивался в спирали, и свет преломлялся, проходя сквозь них, как через линзу с неправильной геометрией.

Призрачные Руки Титана. Последний раз я использовал их, когда удерживал разрыв между мирами. Тогда у меня было меньше процентов, но тогда я не пропускал силу через человеческие фильтры. Тогда я был тем, кем был.

Николай Медведев отступил на шаг. Впервые за весь бой.

Потом собрался. Его лицо снова стало каменным, контроль вернулся, и он ударил. Обеими руками, с полным вложением, ледяной шторм и воздушный пресс одновременно, направленные в мою грудь с такой концентрацией энергии, что стены зала по обе стороны от траектории удара лопнули и ушли наружу.

Левая Призрачная Рука двинулась. Она прошла сквозь ледяной шторм, и лёд распался, не долетев до меня. Призрачная Рука просто отменила заклинание, разорвала ту структуру, которая держала стихию вместе, и воздушный пресс за ним осыпался следом.

Первородная энергия поглощала стихии. Не боролась с ними, не перебивала их более мощным ударом, а просто забирала из них то, что делало их магией, и оставляла пустоту.

Николай выстрелил снова. Серия ледяных копий, каждое с Силой Титана внутри, с той убийственной скоростью, которая разделала моих Серых за секунды. Правая Призрачная Рука отмахнулась. Копья разлетелись в стороны, утратив форму и энергию в момент контакта.

Его глаза изменились. Впервые за весь вечер в них появилось что-то, чего там раньше не было. Непонимание. Он не знал, что видит перед собой.

Я сделал шаг вперёд. Рёбра хрустнули от движения, но боль была далеко, в какой-то периферийной зоне восприятия, которая больше не управляла телом. Тело управлялось волей, а воля шла вперёд.

Призрачные Руки двинулись одновременно. Левая обошла Николая слева, правая справа. Он выставил ледяной щит, полный, сферический, с максимальным вложением Силы Титана. Щит был мощным. Самым мощным из всего, что он показал сегодня. Я видел, как энергия внутри него пульсирует, как она утолщает стенки, создаёт дублирующие слои, усиливает точки наибольшего давления.

Призрачные Руки сжались на сфере.

Щит держался секунду, может полторы. Стенки трещали, энергия протекала, дублирующие слои лопались один за другим. Николай внутри сферы стоял с поднятыми руками и поддерживал конструкцию всем, что у него было, и его лицо, впервые за весь вечер, показало усилие.

Сфера лопнула.

Осколки ледяной магии разлетелись по залу, ударяясь о стены и потолок, оставляя вмятины в камне. Николай остался стоять, с опущенными руками, тяжело дыша. Его ледяной экзоскелет на руках дал трещину по всей длине.

Левая Призрачная Рука схватила его за торс.

Его ноги оторвались от пола. Энергетические пальцы сжались вокруг рёбер, и я услышал хруст, глухой, множественный, как если бы ломали пучок веток. Николай ударил в руку магией, лёд обволок серую энергию, но рука просто продолжала сжиматься, игнорируя атаку, и лёд стёк с неё, как вода.

Правая Призрачная Рука ударила его в стену.

Дубовая панель проломилась, кирпичная кладка за ней дала трещину от пола до потолка, и тело Николая вошло в стену на полметра, оставив в ней вмятину по форме его спины. Пыль поднялась облаком. Обломки кирпича посыпались вниз.

Левая Рука выдернула его обратно и бросила через весь зал. Он пролетел над столом, сбивая канделябры и графины, ударился о противоположную стену и упал вниз, на обломки мрамора.

Его ледяной экзоскелет рассыпался. Куски льда отваливались от его рук и ног, как чешуя, и под ними была обычная человеческая кожа, бледная, в ссадинах и порезах от каменной крошки.

Я шёл к нему.

Медленно, через разрушенный зал, по мрамору, который был залит моей кровью и его. Призрачные Руки двигались за мной.

Папаша поднялся на одно колено. Кровь шла у него изо рта, из носа, из пореза на виске. Рёбра были сломаны, это было видно по тому, как он дышал. Неглубоко, рвано, с тем свистящим звуком, который означает, что лёгкое повреждено.

Он попытался атаковать. Поднял руку. Ледяные лезвия вышли из его пальцев, десяток, быстрых, на уровне моей шеи. Правая Призрачная Рука перехватила их на подходе и раздавила в ладони, как раздавливают горсть снега.

Левая Рука схватила его за ногу и подняла. Он повис вниз головой, и кровь потекла вверх, по его лицу, в волосы. Он ещё бился, ещё пытался что-то сделать, его магия выбрасывала короткие импульсы льда и воздуха, которые разбивались о серую энергию Руки и не оставляли на ней следов.

Правая Рука ударила его о пол. Мрамор под ним проломился, и он ушёл вниз на двадцать сантиметров, в бетон, оставив в нём вмятину. Левая Рука подняла его снова и бросила в единственную уцелевшую колонну зала. Колонна не уцелела после этого. Она переломилась пополам, и верхняя часть упала, накрыв обломками половину стола.

Медведев лежал на полу.

Дышал. Медленно, с хрипом, но дышал. Его одежда превратилась в клочья, и под ними было тело, которое когда-то было инструментом власти, а теперь было сломанным механизмом, пытающимся удержать работу основных функций. Он попытался поднять голову.

Я остановился над ним. Призрачные Руки замерли по обе стороны от моего тела, неподвижные, тяжёлые. Папаша посмотрел на меня снизу. Кровь заливала ему глаза, и он смаргивал её, как я смаргивал свою полчаса назад. И в его взгляде, наконец, было то, что я ожидал увидеть.

Понимание.

Ни страх, ни гнев и ни отчаяние. Понимание того, что перед ним стоит не мальчик, которого он когда-то выбросил. Не вор, укравший чужую силу. Не бракованный сосуд и не ошибка селекции. Перед ним стояло то, что его предки убили сотни лет назад. И чью силу они пили всё это время, думая, что пьют бесплатно.

– Ты не мой сын, – произнёс он.

Он улыбался. Криво, одной стороной лица, потому что вторая сторона не работала.

– Нет, – ответил я и присел рядом с ним на корточки. – Я тот, чью силу вы когда-то получили. Пришло время её вернуть. Какие же вы жалкие муравьи… Вы не смогли использовать её полностью. Лишь усилили свои костыли. В вашем духе.

Улыбка не исчезла. Она осталась на его лице, пока я клал руку ему на грудь. Призрачная Рука прошла сквозь его тело.

Не вырвала ядро, не выдернула позвоночник. Это было другое. Сила Титана из моей ладони проникла внутрь его энергетической системы, прошла по каналам, нашла то, что пряталось в основании, в том месте, где у обычных людей есть только позвонки и нервы, а у наследников убийц Титана была искра. Украденная, присвоенная, переданная по крови через сотни поколений, искра, которая делала Медведевых тем, чем они были.

Она сопротивлялась.

Я почувствовал это, как чувствуют, когда пытаешься вытащить корень из земли, а он цепляется за почву всей разветвлённой системой, которую отращивал годами. Сила Титана, жившая в роду Медведевых, вросла в его тело, в его кровь, в каждую клетку. Она не хотела уходить, потому что за сотни лет привыкла к этому дому.

Я тянул. Не быстро, не рывком, а по капле. Призрачная Рука внутри его тела двигалась медленно, отделяя искру от плоти. Николай Медведев начал меняться. Его кожа, которая минуту назад была бледной, но живой, стала сухой… Морщины углубились. Волосы потеряли цвет, став пепельными, потом белыми, потом начали крошиться у корней. Глаза, тёмные, спокойные, стали мутными.

Он не кричал. Не дёргался. Лежал и смотрел на меня, и улыбка всё ещё была на его лице, хотя лицо уже менялось вместе со всем остальным.

Сила входила в меня.

Не через каналы и не через ядра. Напрямую, как и должно быть, через ту связь, которая существовала между мной и этой энергией задолго до того, как Медведевы узнали о её существовании. Она заполняла пространство внутри, расширяя то, что уже было, добавляя к двадцати пяти процентам каплю за каплей.

Почувствовал, как каналы горят. Расширяются, перестраиваются, меняют структуру, не вмещая того, что в них шло. Кости в руках потемнели. Я видел это сквозь кожу, как тёмные полосы, проступающие вдоль предплечий. Мышцы на спине дёрнулись сами по себе, без моей команды, и позвоночник прошёл серией коротких вибраций, каждая из которых оставляла после себя жар.

Два ядра в позвоночнике начали двигаться. Это было физическое ощущение. Они смещались друг к другу, миллиметр за миллиметром, под давлением входящей силы, и в точке их сближения нарастало то давление.

Они столкнулись. Два сгустка энергии, два источника, один выращенный мною, второй возвращённый из тела Виктора, сошлись в одной точке и на мгновение всё внутри меня остановилось. Сердце пропустило удар, лёгкие замерли на полу вдохе, и в этой паузе два ядра сплавились.

Единый пульсирующий монолит, от которого по обновлённым каналам пошла волна тепла. И это тепло залечивало всё на своём пути, рёбра, обморожения, рассечения, трещину в ядре

Николай Медведев рассыпался. Улыбка была последним, что исчезло. Или мне так показалось.

Я стоял над тем местом, где он лежал, и смотрел на пустой пол. Пепел, тёмное пятно на мраморе, несколько клочков одежды, которые не рассыпались вместе с хозяином. И ощущение внутри, которое было больше, чем всё, что я чувствовал за всё время на этой планете.

Что-то внутри щёлкнуло. Там где я чувствовал, когда-то давление проклятия Володи. Я отомстил всем. Папаша, мачеха и братец. Даже его любимую подружку забрал. Больше я ничего не должен и меня ничто не ограничивает.

Тридцать пять процентов силы Титана.

Меньше, чем должно было быть. При поглощении часть силы потерялась, рассеялась в пространстве, ушла в пол, в стены, в воздух. Досадно, но не критично. Десять процентов прироста – это разница между тем, кем я был, и тем, кем стал. Тридцать пять процентов. Больше трети. С одним ядром вместо двух, с каналами, которые перестроились под новую архитектуру. С Призрачными Руками, которые снова стали частью моего арсенала.

Конечности за моей спиной медленно втянулись обратно, серая энергия ушла в точку между лопатками и растворилась в теле, оставив после себя гул, который ещё несколько секунд резонировал в костях.

Я запрокинул голову и вдохнул.

Полной грудью, глубоко, так, как не дышал с тех пор, как покинул своё настоящее тело. И выдохнул. Не воздух, а звук. Низкий, утробный, нечеловеческий рёв, который пошёл из глотки и из груди одновременно. Он нёс в себе тридцать пять процентов силы Титана. Вибрация прошла сквозь стены поместья, как радиоволна проходит сквозь бетон.

Здание вздрогнуло. Стены затряслись, уцелевшие оконные рамы вылетели наружу, и несущая колонна, та единственная, которую я не сломал в бою, дала трещину сверху донизу. Потолок просел на несколько сантиметров.

За стенами особняка земля ответила. Не отголоском, а собственным движением. Остров дрогнул. Я почувствовал это через подошвы, через пол, через фундамент, глубоко, на уровне горных пород, которые держали этот кусок суши на плаву. Где-то далеко, за пределами поместья, на улицах столицы, здания качнулись. Фонарные столбы мигнули, когда магические кристаллы внутри них поймали резонанс и потеряли стабильность на мгновение.

Тучи. Тяжёлые, грузные, пришли быстро, затянув ночное небо над городом сплошной пеленой.

Я стоял в разрушенном зале и чувствовал мир. Или, по крайней мере, ту его часть, которая умещалась на этом плавучем острове. Тридцать пять процентов силы Титана расширили восприятие до масштаба, который двадцать пять процентов не давали и близко. Я не просто чувствовал вибрации через магию Земли. Я ощущал присутствие каждого существа с ядром на всём острове.

Сначала как огоньки. Маленькие, тусклые, мерцающие. Мои луркеры в канализации, те, что остались. Борис в гнезде, тяжёлый и тёплый. Василиса рядом с ним. Ирина, Ольга, Вика, крошечные искры среди монстров.

Потом другие. Изменённые на территории поместья, мои, которых я отослал перед боем. Серые, Красные, Зелёные, все те, кого я подчинил за последние дни. Каждый горел своим огоньком, и я видел их всех разом, как видят карту с высоты птичьего полёта.

А потом пришло остальное.

Чужие Изменённые. В тайных лабораториях Змеевых, в подвалах, о которых я не знал. В бункерах СКА, в казармах на окраинах города. Гиганты у линии аномалий, дикие стаи, которые бродили по периметру острова. Сотни огоньков, тысячи.

Я чувствовал их страх. Не как эмоцию, а как вибрацию, которая шла от каждого из них и складывалась в общий фон. Тысячи существ, созданных людьми для своих целей, запертых в клетках, в вольерах, в тоннелях, существ, которые не знали ничего, кроме подчинения. И они сейчас впервые в жизни почувствовали что-то, что было больше их хозяев.

Моё ядро пульсировало.

Я сосредоточился.

Тридцать пять процентов первородной воли собрались в одну точку. Не в ладони, не в голове, а в ядре. И из этой точки я выпустил сигнал.

Не импульс силы и не волну давления. Приказ. Телепатический, абсолютный, несущий в себе вес, который не оставлял места для интерпретации. Он прошёл сквозь бетон и камень, сквозь землю и воду, сквозь антимагические экраны и артефактные барьеры, игнорируя их, как свет игнорирует стекло. Он дошёл до каждого существа с ядром гиганта на этом острове.

Ошейники лопались тысячами. Артефакты контроля, которые люди строили годами, совершенствовали, калибровали, тратили целые состояния, рассыпались одновременно, по всему острову, в подвалах Змеевых, в бункерах военных, в лабораториях СКА, везде, где держали Изменённых.

Приказ был простым.

Я ваш новый хозяин. Я ваш лидер на этом острове. Подчиняйтесь.

И остров замер на мгновение. Одно короткое мгновение абсолютной тишины, после которого всё изменится и не вернётся к тому, что было.

Я стоял в пепле Николая Медведева, в руинах его дома, в центре его уничтоженного мира, и чувствовал, как тысячи огоньков по всему острову меняют цвет, один за другим, принимая нового хозяина.

Глава 13

Я вышел из парадных дверей особняка Медведевых в ночь, которая больше не принадлежала людям.

Тридцать пять процентов силы Титана не были количеством. Они были качеством, и разницу между тем, что было до, и тем, что стало после, я ощутил с первым шагом по каменным ступеням крыльца.

Пространство вокруг меня изменилось. Ни метафорически, ни образно, а физически, на уровне, который люди этого мира объяснили бы искажением магического поля, а я объяснял проще: моя масса стала другой. Не масса тела, а масса присутствия, тот невидимый отпечаток, который Титан оставляет в ткани мира просто тем, что существует.

Мелкие камни на подъездной дорожке дрожали, когда моя нога опускалась рядом. Не от удара, а от того, что гравитация в радиусе нескольких метров от меня стала неравномерной, с тем лёгким перекосом, который заставлял мелкие предметы подрагивать и смещаться к центру искажения. Пыль с разрушенных стен особняка поднималась в воздух и зависала на уровне моих плеч, образуя тонкий шлейф, который тянулся за мной, как хвост кометы, медленно оседая в тех местах, где я уже прошёл.

Ворота поместья были сорваны с петель ещё во время штурма. За ними начинался район Зелёного пояса, и сейчас этот район умирал. Три особняка через дорогу горели с разной степенью интенсивности. Ближний полыхал целиком, и огонь выходил из окон второго этажа горизонтальными языками, потому что внутри что-то создавало тягу. Средний дымился с крыши, без открытого пламени, но с тем густым чёрным дымом, который бывает, когда горят химикаты или артефакты. Дальний стоял тёмный, с распахнутыми воротами и несколькими телами на подъездной дорожке, которые никто не убрал.

Я шёл по центру улицы, потому что тротуары были завалены обломками декоративной ограды и перевёрнутой каретой, лошади от которой ушли. Мои Изменённые расходились в разные стороны, те, что участвовали в штурме поместья, уже получили новые координаты через ментальную сеть и двигались к точке сбора другими путями. Несколько Серых ушли по параллельной улице, их тяжёлые шаги отдавались вибрацией, которую я чувствовал через подошвы. Зелёные полезли по крышам. Красные двинулись через парк, который разделял кварталы.

Мне не нужна была свита.

Человек выбежал из переулка в тридцати метрах впереди. Мужчина средних лет, дорогая одежда, разорванная у ворота, на лице кровь, не своя. Он бежал тяжело, с хрипом, и когда вошёл в зону моего присутствия, его ноги подломились сами. Не от усталости, а от того, что тело отреагировало на давление тридцати пяти процентов раньше, чем сознание успело понять, что происходит.

Мужчина упал на колени, потом на бок, зажал уши руками и начал кричать. Тонко, пронзительно, с тем надрывом, который бывает у людей, когда организм сталкивается с чем-то, для чего у него нет категории и единственный доступный ответ – паника.

Я прошёл мимо, не замедлив шаг. Его крик остался позади и стих, когда расстояние между нами стало достаточным, чтобы давление ослабло.

Раньше мне приходилось пробуждать силу Титана, направлять её, держать на поводке, как зверя, которого выпускают из клетки по необходимости. Теперь поводка не было. Тридцать пять процентов работали постоянно, фоном, без моего участия. Единое ядро в позвоночнике пульсировало ровно и мощно, и от каждого его удара расходилась волна, которую я не мог сжать, спрятать или приглушить. Мне не хватало контроля над новым объёмом. Это было как дышать: можно задержать дыхание на минуту, но нельзя перестать дышать совсем, потому что тело откажется подчиняться.

Ещё одна женщина на перекрёстке. Стояла у фонарного столба, прижимала к груди ребёнка, завёрнутого в одеяло. Когда я появился в поле зрения, она не упала, но побелела, прижалась спиной к столбу и зажмурилась. Ребёнок заплакал. Тонкий, надсадный крик, который пробивался сквозь одеяло и сквозь давление моей ауры, упрямый, как всё, что ещё не научилось бояться по-настоящему.

Я свернул на соседнюю улицу, чтобы обойти их.

Город горел фрагментами. Не целиком, а точечно, в тех местах, где Изменённые вырвались из-под контроля и столкнулись с охраной. Через ментальную сеть я видел всё это одновременно, как карту с живыми маркерами. На северо-востоке, в районе казарм СКА, три мощных огонька рвались наружу через бетонные стены, и магические барьеры вокруг здания мигали, теряя стабильность под напором тварей, которые час назад были собственностью этих самых казарм. На западе, ближе к порту, стая из двенадцати Луркеров двигалась по улице компактной группой, и каждый встречный патруль, который пытался их остановить, превращался в красное пятно на моей ментальной карте.

Вой сирен перекрывал всё. Протяжный, многоголосый, с той надрывной частотой, которая означала высший уровень тревоги. Кто-то из операторов пытался координировать оборону через кристаллы связи, и обрывки переговоров просачивались через помехи. Я не прислушивался. Их слова были шумом мира, который уже не имел значения.

Вход в канализацию нашёлся в двух кварталах от Зелёного пояса, в технической нише за рядом складских помещений. Чугунный люк, который мои Луркеры когда-то приспособили для быстрого спуска, лежал сдвинутым, и из отверстия шёл тёплый, влажный воздух подземелий. Я спустился по скобам, чувствуя, как давление моей ауры уходит в бетонные стены коллектора и заставляет их вибрировать мелкой дрожью, от которой с потолка сыпалась крошка.

Путь до гнезда занял сорок минут. Тоннели были знакомыми, каждый поворот, каждое разветвление, каждая ниша. Оставшиеся Луркеры вжимались в стены при моём приближении. Не прятались, а именно вжимались, сливаясь с камнем и бетоном, становясь частью поверхности.

Я дошёл до развилки, за которой начинался наш сектор, и почувствовал их раньше, чем увидел. Борис и Василиса, два тяжёлых пульса, знакомых и устойчивых, но теперь окрашенных чем-то новым. Если раньше я чувствовал их присутствие как факт, то теперь я чувствовал их состояние: напряжение, тревогу и глубоко запрятанный страх, который они сами, возможно, не осознавали.

Повернул за угол и вошёл в главный зал гнезда.

Борис лежал на полу. Лежал, распластавшись на бетоне, с вытянутыми вперёд лапами и прижатой к полу головой. Его массивное тело, которое весило больше тонны и на которое без эффекта не действовала магия девятого ранга, дрожало мелкой, непрерывной дрожью. Хитиновые пластины на спине ходили ходуном, приподнимаясь и опускаясь, как жабры у рыбы, выброшенной на берег.

Василиса была рядом, в трёх метрах от него. Тоже на полу, на боку, с подогнутыми конечностями. Её глаза были открыты, и в них стояло то выражение, которого я никогда раньше у неё не видел. Не злость, не боевая готовность, не холодный расчёт, а чистый, первобытный ужас. Она пыталась поднять голову, когда услышала мои шаги, и не смогла. Мышцы шеи напряглись, хитин заскрипел, но давление, которое исходило от меня фоном, постоянным, неконтролируемым потоком, не давало ей оторваться от пола.

Раньше такого не было. На двадцати пяти процентах они стояли рядом, выполняли приказы, двигались свободно. Двадцать пять процентов были уровнем, при котором подчинённые Изменённые сохраняли автономию и чувствовали меня как командира. Тридцать пять – это другое. Это уровень, при котором командир перестаёт быть командиром и становится стихией, явлением, чем-то таким, перед чем тело реагирует само, минуя сознание.

Я остановился в центре зала, и несколько секунд стоял неподвижно, пытаясь найти в себе тот внутренний рычаг, который позволил бы сжать давление, убрать его внутрь, спрятать обратно в ядро. Получилось плохо. Давление ослабло, может быть, на десятую часть, но не исчезло. Борис перестал дрожать, но продолжал лежать. Василиса смогла повернуть голову в мою сторону и зафиксировать на мне взгляд, однако её тело оставалось прижатым к бетону.

– Привыкнете, – сказал я. – Встать сможете через несколько минут, когда тело адаптируется к фону.

Василиса издала звук, который мог быть согласием или просто выдохом. Борис не шевельнулся, но его пульс через сеть стал ровнее.

Я повернулся к лабораторному отсеку.

Ирина стояла в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Хотя стояла – громко сказано. Она держалась за стену обеими руками, и её ноги подрагивали с той мелкой частотой, которая бывает у человека, когда мышцы работают на пределе, чтобы просто удержать тело вертикально. Из правой ноздри у неё текла тонкая струйка крови, и она не вытирала её, потому что для этого пришлось бы отпустить стену.

Её записи лежали на полу. Блокнот, несколько листов с формулами и схемами каналов, карандаш. Она уронила всё это, когда я вошёл в зону действия, и не подняла.

Ирина смотрела на меня, и впервые за всё время нашего знакомства в её глазах не было того жадного научного блеска, с которым она изучала каждый мой параметр, каждую аномалию, каждый сбой. Блеск погас. Вместо него было понимание, тихое, окончательное, как у человека, который всю жизнь изучал океан по картинкам и вдруг оказался в открытой воде во время шторма. Масштаб. Она наконец поняла масштаб.

Не мутант. Не уникальный образец. Не объект исследования. Перед ней стояло существо другого порядка, для описания которого у неё не было ни терминов, ни шкал, ни приборов. Я видел, как эта мысль проходит по её лицу, слой за слоем снимая привычные рамки, в которых она держала свою картину мира.

– Николай Медведев мёртв, – сказал я. – Род уничтожен. Все, до кого я смог дотянуться в этом поместье. Остальных переварят аристократы.

Ирина кивнула, медленно, не отрывая взгляда. Кровь из носа капнула на воротник её рубашки, расплывшись тёмным пятном на серой ткани.

– Я вижу, – произнесла она. Голос был хриплым, тихим, сдавленным давлением. – И чувствую это.

Ольга и Вика были у дальней стены, в той нише, которую Ольга обустроила как жилое пространство. Они сидели на полу, обнявшись, и Вика прижималась лицом к плечу сестры. Но когда я повернулся к ним, Ольга подняла голову.

Её лицо было бледным, и руки, которыми она обнимала сестру, подрагивали.

– Ты вернулся, – сказала Ольга.

Кивнул.

Вика оторвалась от плеча сестры и посмотрела на меня. Её глаза были мокрыми, и давление ауры заставляло её морщиться, но она не отвернулась.

– Спасибо, – сказала она. – За всё, что ты сделал для нас. За маму и папу, за Ольгу. За то, что я хожу.

Я смотрел на них секунду, и проклятие Владимира, которое ещё вчера скрутило бы меня от этих слов, не отозвалось. Потому что проклятия больше не было. Оно щёлкнуло и исчезло там, в зале, когда пепел Николая Медведева осел на мрамор.

Впервые за всё время в этом теле я слышал человеческую благодарность и не чувствовал ничего, кроме лёгкого удивления. Перед тем, что эти маленькие существа вообще способны думать о таком, когда мир вокруг них рушится.

– Моя работа здесь закончена, – сказал я, обращаясь ко всем троим разом. Ирине, Ольге, Вике. – Скоро этот остров изменится. То, что было властью – аристократы, военные, СКА, – станет пеплом. Я ухожу, и забираю с собой армию.

Пауза. Ирина выпрямилась, всё ещё держась за стену, но уже увереннее. Ольга не убрала руку с плеча Вики.

– Сидите здесь, – продолжил я. – Через несколько часов наверху не останется никого, кому было бы дело до вас, до военных секретов или до мести. Вы будете свободны.

Ирина приняла это молча, потому что она давно научилась слышать меня без фильтров. Ольга сжала губы, но кивнула, одним коротким движением. Вика снова уткнулась сестре в плечо.

Внутри ядра что-то стало не так. Ни боль, ни сбой, а голод. Ядро требовало ресурсов. Бой с Николаем Медведевым, поглощение его силы, перестройка каналов, слияние двух ядер в одно. Всё это сожрало резервы, которые я не успел восполнить. Тридцать пять процентов горели ярко, но под ними, в фундаменте, было пусто. Как костёр, который полыхает, но дрова под ним почти прогорели.

Мне нужны были ядра.

Борис, словно прочитав мою мысль через сеть, издал низкий звук и мотнул головой назад, в сторону бокового ответвления. Я посмотрел туда и через магию Земли почувствовал то, что он имел в виду.

В нише за поворотом лежали ядра. Много. Навалом, как картошка в погребе, без порядка и сортировки. Поднял удивлённо брови. Там были и ядра луркеров. Их собрали после того как они приняли на себя удар другими изменёнными. Да и вообще мои цветные постарались и забрали все ядра убитых сородичей. И даже на этом не остановились. Тут были ядра, вынутые из убитых магов, человеческие, с характерным мерцанием, более яркие и стабильные. Несколько крупных экземпляров, тяжёлых, с глубоким внутренним свечением.

Хм… Странно я не просил их это сделать. С чего они вдруг у меня стали такими прижимистыми и хозяйственными? Неважно.

Сел на пол прямо в нише. Бетон был холодным и мокрым, и это ощущение было приятным после жара боя и перестройки каналов. Взял первое ядро, луркера, самое мелкое, и прижал к ладони.

Поглощение пошло иначе, чем раньше. На двадцати пяти процентах я тянул энергию из ядер через каналы, медленно, с усилием, контролируя поток. Сейчас ядро просто растворилось. Секунда и оболочка лопнула, а содержимое хлынуло в ладонь, через кожу, через кость, напрямую в единое ядро в позвоночнике.

Мало. Луркеры – это капли.

Я брал следующее, и следующее, и следующее. Руки двигались без остановки, методично, и каждое ядро исчезало за секунды. Человеческие давали больше, ощутимо, и от них по каналам расходилось тепло, которое заполняло те пустоты, что оставил бой. Крупные ядра из лабораторий Медведева шли тяжелее. Они несли в себе больше энергии, но и больше сопротивления, как если бы чужая сила не хотела растворяться в моей. Ядро справлялось. Перемалывало, усваивало, встраивало в структуру.

Ядра Даркова оказались самыми насыщенными. Плотные, тёмные, с тем резонансом, который говорил о том, что их владельцы при жизни были существами серьёзными. Каждое давало всплеск, от которого каналы расширялись на долю миллиметра, и после каждого всплеска тело откликалось жаром в мышцах и вибрацией в костях.

Когда последнее ядро растворилось, я несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Резервы были полны. Не до краёв, но достаточно, чтобы ядро перестало голодать и каналы работали ровно, без провалов. Тридцать пять процентов сидели на прочном фундаменте, и костёр больше не рисковал погаснуть.

Поднялся. Отряхнул ладони, хотя на них ничего не было, ядра не оставляли следов. Я повернулся к выходу.

– Борис. Василиса. За мной.

Борис поднялся. Медленно, с усилием, которое было видно по тому, как его конечности дрожали, а хитин на спине скрипел. Он встал на все четыре лапы и замер на несколько секунд, привыкая к вертикальному положению в поле моей ауры. Василиса поднималась дольше, сначала на колени, потом на ноги, и когда выпрямилась, её тело ещё покачивалось, как у человека, который встал после долгой болезни.