Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Правда, мне было это побоку. Непонятно, чего он там затеял, но я его оттуда вытащу. А потом он добросовестно отдаст мне одежду, которая полагается по уставу.

Я вернулся обратно в жарко натопленный блиндаж каптёрки.

Взгляд мой мгновенно выхватил то, что нужно – на раскаленной докрасна крышке буржуйки бешено прыгал крышкой огромный, закопченный медный чайник.

Кипяток – старый, надежный фронтовой способ, оттаять практически все, что примерзло на морозе.

Я взял чайник за обмотанную тряпкой дужку и вышел обратно на мороз. Из носика в ледяной воздух выбился крутой пар.

– Ты там живой? – я подошел к двери кунга и прислушался.

– Э… Ты сходил за Серегой?

– Так, ладно, – я выдохнул. – Отойди подальше. Сейчас щеколду кипятком обдам, и вхожу.

С этими словами я чуть нагнул чайник, чтобы полить щеколду горячей водой.

– Э… Э нет! Стой! – внезапно донеслось снаружи, – не торопись, дружище, Христом-Богом прошу – не торопись!

Я убрал чайник. Вздохнул.

– Ты хочешь сказать, что ты там застрял и не хочешь, чтоб тебя оттуда выудили? – приподнял я бровь.

– Ну… Нет. Не хочу. Я хочу, чтобы ты позвал Сережу.

– Так ладно, – потерял я терпение, – я лью.

Я снова нагнул чайник и прицельной струей плеснул бурлящую воду прямо на обмерзший немецкий засов.

Железо со страшным, пронзительным шипением отозвалось на кипяток. В морозный воздух мгновенно ударило густое облако белого пара, запахло мокрой ржавчиной и драным войлоком. Ледяной панцирь на щеколде на глазах превратился в серую грязную кашицу и с тихим треском лопнул.

Я отставил чайник. Потрогал ослабшую ручку щеколды. Уже холодная.

– Э-э-э-э… Не, стой – тут же раздалось изнутри, – погоди, парень, не спеши.

Я не ответил, схватился за щеколду и хотел уже ею щелкнуть.

– Погоди! Погоди, постой! – чуть не взвизгнули внутри.

Я вздохнул.

– Чего такое?

– П-прежде чем зайдешь… – каптер внутри сглотнул. – Это… Надо, чтоб ты кое-чего мне пообещал.

– Чего? – Я нахмурился. – Друг, ты пьяный, что ли?

– Э-э-э… Нет… Ну… Ну пожалуйста. Христом-Богом прошу…

– Ладно… Чего пообещать?

– Ну… Ну, – помялся каптер. – Короче… Пообещай, что когда войдешь, то первое – ты не будешь смеяться, а второе… Ну… Ты никому не расскажешь. Лады?

– Чего? – хмыкнул я. – Ты че там делаешь?

– Обещаешь? – надавил каптер.

– Лады, обещаю, – выдохнул я, уже предвкушая, что внутри происходит какой-то цирк. – Ну все. Вхожу.

– Стой-стой!

– Ну чего еще? – мрачно спросил я.

– Честное слово даешь? А?

Тут я уже не ответил.

А просто щелкнул еще не успевшей заново замерзнуть щеколдой и распахнул дверь.

А потом на секунду замер на обледенелой подножке.

Картина внутри трофейного фургона стоила каждого потраченного мною нерва. Это было одновременно и страшно, и до колик смешно.

В кромешной темноте кунга горел один-единственный источник света. Массивный трехбатареечный немецкий фонарь летучая мышь при падении улетел под дальний стеллаж, встал там на попа и теперь бил узким, пронзительным, мертвенно-зеленоватым лучом снизу вверх, точно театральный прожектор.

И этот луч идеально, я бы сказал, снайперски подсвечивал всю нелепость развернувшейся композиции.

Батальонный каптенармус умудрился застрять в позе, которая сделала бы честь любому цирковому акробату.

Он лежал на спине, задрав ноги вверх под углом в сорок пять градусов и уперевшись пятками в верхнюю полку стеллажа, так, словно пытался удержать её от падения.

При этом его круглое, как бочонок, тело намертво запуталось в ватных штанах, что вывалились из огромного, лопнувшего по швам холщового тюка. Каптер напоминал гигантскую, застрявшую в паутине гусеницу.

На его животе монументально, как на постаменте, высился перевернутый деревянный ящик, из которого веером торчали тяжелые кирзовые сапоги.

Но главным шедевром этой инсталляции были даже не сапоги. При падении каптер лицом угодил прямо в открытый ящик с армейским хозяйственным мылом.

И теперь один кусок с четким клеймом фабрики «Свобода» прилип ему прямо к вспотевшему лбу.

Старшина бешено вращал глазами в зеленоватом свете фонаря, его шикарные усы и рыжая борода топорщились, а изо рта вместе с паром исходил сиплый, отчаянный шепот:

– Не дыши… Христа ради, только не дышите на стеллаж! Сейчас верхняя полка рухнет, и меня сорока парами кованых пим до самой земли заколотит!

Глава 14

– Ты это как умудрился-то, – хмыкнул я, когда достал наконец несчастного каптерщика из-под завалов.

Дело это оказалось нехитрым. Всего-то нужно было взять, да поддержать полку полную разномастной солдатской обуви, чтобы бедняга мог из-под нее выкарабкаться.

Выпутавшись из ватных штанов и кирзачей, невысокий, похожий на бочонок из-под пива каптер помог мне аккуратно спустить тяжелую полку на пол, и вместе мы пробрались к выходу из фургона.

– Ох, грехи наши тяжкие… – просипел каптер на ступеньке, ощупывая помятые ребра и сердито глядя куда-то себе под ноги.

Я застыл рядом, скрестив руки на груди.

– А тебе че? Еще смеху хочется? – тяжело и громко дыша пробухтел он, поднимая на меня взгляд. – На цирк не нагляделся?

– А ты видишь, что мне смешно? – спросил я максимально спокойным и даже серьезным тоном.

Хотя, признаюсь, чтобы удержаться от смеха при виде позы и состояния каптера, мне пришлось приложить немало усилий.

Каптер поднял на меня строгий и одновременно очень недовольный взгляд.

– Ты слово дал, что никому ничего не расскажешь… – Он сплюнул. – Засмеют же! Шагу не дадут ступить!

– А тебе что, – я улыбнулся, – лучше было сгинуть под портянками, чем на помощь позвать?

– Да может быть и лучше! – сказал он, а потом заохал, ощупывая объемный живот. – И так тут зад приходится морозить! Так еще не хватало слухать про себя насмешки, да глядеть, как солдатики по углам за тебя шепчутся! Нет уж!

Каптер выпятил широкую грудь, а вместе с ней и большой живот. Добавил:

– Я, между прочим, человек уважаемый! Авторитетный! Старшина! Мне никак нельзя, чтоб шептались!

– Как звать-то тебя, уважаемый человек? – улыбнулся я, протягивая каптеру руку.

Тот охнул. Уставился на мою пятерню, но взялся. Я помог ему подняться на ноги и слезть со ступенек фургона.

– Кузовок, – бросил он несколько неразборчиво.

– Чего? – приподнял я брови.

– Кузовок! Еремей Палыч! – раздражительно бросил он. – А чего? Смешно тебе? Фамилия моя не нравится? Аль как?

– А я разве сказал, что не нравится? – пожал я плечами.

– Я, между прочим, – он нахмурился, – из старого купечьего роду! У меня предки еще с князьями в Москве торговали!

– Я б на твоем месте этим не сильно гордился, – глянул я на него хитровато.

Кузовок фыркнул. Махнул рукой.

– Ничего ты не понимаешь, пацан. Ты вообще кто такой? Откуда взялся? Звать как?

– Меня отправили форму получить. Выдашь или как? – спросил я.

Кузовок приподнял пушистую бровь.

– Найденыш?

– Меня звать Витей, – бросил я. – Витей Брониным.

– А… – Он засопел. – Витей. Ну лады. Ладно. Погоди минутку. Щас только склад замкну.

Он полез обратно, закрыл дверь. Повесил на щеколду навесной замок.

– И все-таки, – забубнил он, когда мы направились к блиндажу. – Надо было тебе Серегу позвать…

– Сдался тебе этот Серега? – спросил я.

– Серега – человек надежный, – пробурчал Кузовок. – Он лишнего болтать не привык. Потому как родич мой. И знает, что если язык за зубами держать не будет, я ему больше ни единого…

Кузовок осекся. Засопел.

– Впрочем, ладно. Не твоего это ума дело…

– Надо было тебя бросить под штанами, – заметил я, ухмыляясь. – Посидел бы там до утра. Глядишь, стал бы благодарнее.

Кузовок помрачнел. Вздохнул, остановившись на пороге блиндажа.

– Ладно. Прав ты. Ты уж не серчай, танкистик. Перенервничал я.

– Форму выдай, и забудем, – я ему улыбнулся.

Кузовок вздохнул, потом открыл дверь и вместе мы вернулись в натопленный жар его блиндажа.

– Так а как это ты умудрился все-таки? – спросил я, когда он пошел рыться в тюках и стопках вещей.

Кузовок заворчал, пока его толстые, короткопалые руки быстро расправлялись с узлом бечевки на стопке галифе.

– А оно тебе надо? Меньше болтать будешь.

– Ну, как знаешь, – пожал я плечами.

Кузовок снова вздохнул. Вытянул пару штанов и присел на небольшой табурет, стоявший под полками.

– Да я ж как лучше хотел. Полез на антресоль за офицерскими пимами – комбату припрятал, чтоб Полуянов ноги на передовой не оставил. Стал на патронные ящики, тянусь… А они возьми, да подо мной крякни! Ну я руками за полку-то и уцепился. А она, гнида такая, возьми и лопни!

Старшина сплюнул, потер обильно вспотевший лоб и уставился на меня:

– И лечу я, значит, затылком в пол, ноги к небу, а сверху на меня этот матрас со штанами – бум! Дышать нечем, сапоги сверху как надолбы встали, а ящик с мылом мне аккурат в харю разгрузился. Я дернулся, веревку от засова зацепил – и привет, закрылась избушка! Думал всё, каюк Палычу, свои же до весны не найдут, среди галифе окочурюсь… Кабы не ты, Бронин, со своим чайником – хана бы мне.

Он замялся. Принялся перебирать толстыми пальцами на своих коленях.

– Так что… Так что это… Спасибо тебе. Но чтоб помалкивал! – Каптер смешно нахмурился и погрозил мне коротким, как сосиска пальцем. – Лады?

– А вот выдашь одежду с новья, – хитровато улыбнулся я, – и чтоб села как надо, тогда буду, как могила.

Конечно же, я и так не собирался никому рассказывать о том, какой с Кузовком случился казус. Не привык сплетни разносить. Однако раз уж подвернулся случай изыскать себе одежку получше, да поудобнее, то почему бы и нет?

К тому же Кузовок, видать, – человек деловой. Ему самому будет спокойнее, если всю эту ситуацию свести к такому незамысловатому договору. Ну, по крайней мере, бухтеть перестанет.

Каптер хмыкнул в усы.

– А ты, боец, я смотрю, не промах, – разулыбался он так, что широкие его щеки превратили глаза в довольные щелочки, – знаешь себе цену. Не?

– Давай, старшина, – улыбнулся я в ответ, – выдавай добро, да я пошел.

Он, было, поднялся с места, но тут же сел обратно.

– Слышь, найденыш. А как так вышло, что тебя только к нам привезли, и уже ну тебя в штат? А?

– Из Особого отдела прикомандирован, – я протянул ему фиолетовую справку со штампом Климова. – Одевать меня велено. Срочно. На вылазку ночную иду.

Кузовок медленно поднялся, кряхтя и потирая помятые ребра. На его круглом лице проступила широкая интендантская улыбка:

– Из Особого, говоришь? Да мне хоть от самого черта. Что вытянул – спасибо. И что никому лишнего обещал не болтать. Ладно… Погодь тут. Щас буду тебя в бой собирать по высшему разряду интендантской службы!

Кузовок ушел в самый дальний угол и вернулся, согнувшись под тяжестью огромного узла из плотной мешковины. На колченогий стол со стуком легли белые офицерские валенки-чесанки. Мягкие, из чистой шерсти, они пахли живым домашним теплом. К ним Палыч припечатал пару новеньких резиновых калош фабрики «Красный треугольник».

– На нашем фронте, под снегом наледь и хлябь болотная, – веско сказал старшина, прищурившись. – В сапогах ты пальцы через час в санчасть принесёшь отдельно от ног. А в калошах сухим останешься.

Следом на стол легло теплое офицерское трикотажное белье со начёсом из хмурой шерсти, суконные зимние портянки, гимнастерка и галифе образца тридцать пятого года с чистыми черными петлицами без знаков различия. Потом – тяжелые стеганые ватные брюки на лямках с высокой талией.

Наверх Палыч отжалел спецпошив – куртку-телогрейку на чистом верблюжьем пуху из плотного непродуваемого сукна. Поверх нее положил широкий кожаный ремень.

Я мгновенно оценил это богатство.

Никакого штатного х/б комбинезона, который на сорокаградусном морозе моментально каменеет, встает колом и дико шуршит, превращаясь в обледенелый брезентовый мешок.

Кузовок давал вещи с умом, с настоящим, глубоким пониманием окопного выживания. В таком пироге из шерсти и пуха можно часами ползти по ледяному насту, а калоши – это вообще спасение для работы на дне сырого оврага.

Маскхалат и широкие танковые очки-консервы на резинке, которые добавил Кузовок, я аккуратно свернул и убрал в брезентовую сумку – сейчас, в лагере бригады, напяливать маскировку было без надобности.

Под конец Палыч протянул мне старый кожаный шлемофон на цигейковом меху со срезанными под корень проводами и пару тяжелых трехпалых рукавиц, подбитых двойным брезентом.

Я посмотрел на белые чесанки, на пуховый офицерский ватник и хмуро покосился на старшину:

– Слышь, Палыч… А тебе по шее за такие шмотки не прилетит? По документам я простой красноармеец. Тормознет интендант бригады, увидит на мне офицерский фонд спецпоставки – тебя ж под трибунал пустят за растрату.

Кузовок воровато оглянулся на закрытую дверь блиндажа, пригладил усы и приглушил голос до заговорщицкого шепота:

– Ты мне тут интенданта бригады не шей, Витя! По ведомости я тебя как простого ездового обмундировал, понял? А Климов твой, если что, сам открестится, скажет – знать ничего не знаю. Но ты на вылазку идешь, КВ-2 вытаскивать, за который Полуянов душу готов продать. Замерзнешь в овраге в дырявой кирзе, не заведешь дизель – танк немцам останется, и комбат с меня тогда три шкуры снимет! Так что лишний раз перед штабными в лагере не мелькай. Из оврага машину вернешь – Петр Васильевич мне на радостях любую ревизию перекроет. Носи на здоровье.

– КВ-2? – вопросительно приподнял я бровь. – Откуда ты знаешь, куда нас посылают?

– Тьфу ты! А кто ж не знает? – рассмеялся Кузовок. – Я как твою «спец.группу» увидал, сразу все понял! И скажу тебе, что дело будет не из легких! КВ-2 – единственная такая машина на весь батальон! Василич ею танковые группы прорыва прикрывает. Потому как немец, как только ейный «скворечник» видит, сразу откатывается. Обычные орудия ее не берут, а те, что потяжелее, враг подтягивать жалеет. Бережёт.

Кузовок потер толстую шею.

– Но два дня тому, – продолжил он, – во время очередного наступления, КВ сел на пузо под Холмогорками. Экипаж еще сутки воевал, поддерживал «тридцатьчетверки». А как отстрелял весь боезапас – в лес ушел, а машину оставил. Так и стоит она сейчас там одна-одинешенька. И наши, и немцы ее стерегут. Ни те, ни другие друг-друга к танку не подпускают.

Я задумался. Ситуация складывалась интересная. Почему, раз машина такая важная, комбат отправляет выручать его бойца, которого даже в глаза не видел? Да еще и с подачи особиста?

Нет, конечно, определенные догадки по этому поводу у меня были. И я решил, что, возможно, Кузовок сможет и тут мне помочь прояснить ситуацию.

– Так может, Еремей Палыч, ты еще и про эту самую «спец.группу» чего знаешь? – спросил я.

Кузовок немедленно помрачнел. Уставился на меня тяжелым, погрустневшим взглядом. Поджал губы так, что они пропали в бороде.

Он медленно уселся на свой табурет. Засопел.

– Есть, – начал он, опустив глаза. – В нашем батальоне такие ребята, которые на вес золота. Да… Немало таких. – Он снова поднял взгляд. – Но даже среди них бывают такие, что круто ошиблись на своей дороге.

Он вздохнул.

– И теперь готовы на все, чтобы загладить свой проступок.

Я захлопнул за спиной дверь блиндажа.

После морозной просеки внутри показалось жарко, как в бане. Пахло махоркой, горелым березовым хворостом из буржуйки, застоялым солдатским потом и сырой землей.

Обитатели землянки, занятые каждый своим делом, почти одновременно подняли головы. Уставились на меня.

Их было трое.

Двое из них сидели у раскаленного докрасна бока буржуйки.

Чернявый парень, с наглыми цыганскими глазами, в мятой гимнастерке, лениво крутил в руках массивный, тускло поблескивающий трофейный штык-нож, которым до этого аккуратно срезал тонкие пласты соленого шпика прямо на кусок ржаного хлеба.

Напротив него, нервно подергивая плечом, сидел молодой сержант с тонкими, обиженно поджатыми губами. В руках его на миг застыла пустая козья ножка.

Третий же боец сидел в стороне, в самом темном углу землянки, на куче прелой ржаной соломы. Это был огромный, широколобый мужик. Натянув кожаный танковый шлемофон по самые брови, он обхватил руками колени и монументально молчал, уставившись неподвижным, тяжелым взглядом в земляной пол. На мое появление он лишь на мгновение приподнял взгляд, но потом тут же опустил, словно его мысли уносили танкиста куда-то далеко-далеко отсюда.

– Опаньки, – чернявый парень отложил нож и шпик. Сплюнул и ухмыльнулся, разглядывая мои новые белые валенки. – Гляньте, мужики, к нам целого генерала интендантской службы подселили! Палыч-каптёр ради него, кажись, личную заначку выпотрошил! Ты чьих будешь, орёл?

Здоровяк в углу снова робко поднял на меня взгляд. Сержант же застыл, хмурясь с подозрением.

– А тебе че, цыган? Больше всех надо? – холодно ответил я.

Внезапно, чернявый недовольно нахмурился. А вот обиженный сержант, наоборот, тихо засмеялся.

– Чего? – спросил он. – Какой я тебе цыган⁈

– А я тебе говорил! – смеясь, вклинился сержант, – Цыган ты, и никто боле!

– Я русский! – обернулся к нему чернявый. – Русский, понял? И мама, и папа у меня русские!

– Они, может быть, и русские! А ты – настоящий цыган!

– Ой! Да иди ты к чертовой бабушке! – обиделся цыган, который вовсе и не был цыганом, – Вот же ж угораздило меня попасть в эту спец.группу! У вас тут хамы одни! Вот кто!

– Спецгруппу? – я вопросительно приподнял бровь, – Значит это с вами мне за КВ лезть?

Сержантик вдруг погрустнел и негромко засопел. Цыган, который и не цыган вовсе, закивал:

– С нами, а с кем же еще? Ну так и че ж ты такого натворил, брат, раз тебя к нам прислали? – с каким-то странным подозрением бросил мне он.

Я не ответил сразу. Прошел вглубь землянки. Спросил:

– Куда можно упасть?

– Вон те нары свободны, – бросил сержантик, – ну, по крайней мере пока к нам этого «спеца» не прислали.

Я хмыкнул. Устроился на пустых от матраца, укрытых одной только соломой нарах. Снял верхнюю одежду. Положил под ноги сумку.

– Как вас звать-то?

– Я – Цыганенок приложил руку к груди, – Миша Тодоров. Мне вменили, что я, де, злостный мародер. Представляешь? Лучший заряжающий на роте! А в мародерстве обвиняют!

– А че? Разве не так? – нахмурился сержант.

– Слушай, часы золотые, да офицерские сапоги какого-то дохлого немца, это что, мародерство, что ли? – кивнул сержанту Миша. – Это так! Мелочёвка!

– Да ты ж перед строем сознался, и клятвенно пообещал так больше не делать, – с подозрением глянул на него сержант.

– А я больше и не буду! Вот щас, быстренько сгоняем на ничейную, вытянем машинку и вернусь в роту, как ни в чем не бывало! Мне так комбат сказал!

– Проще сказать, чем сделать, – поморщился сержант.

– А ты тут за что оказался? – кивнул я ему.

– Он что ли? – чернявый Миша хохотнул. – Да не за что!

– Из-за командира танка-самодура, – мрачно ответил сержант. – Звать меня Лешей Найденовым. – Я на КВ служил, наводчиком.

– Говорит, – вмешался Миша, подмигивая мне так, будто у него начался нервный тик, – что спас машину! А все ему твердят, мол, не выполнил приказ командира!

– Да потому что командир наш был дуб дубом! – махнул рукой Леша, – Мы на нашем КВ немецкий дзот атаковали! Бой идет, командир орет мне: «Бей осколочным в амбразуру!» Ну а я глядь в прицел – из-за угла выползает замаскированный Pz.III. Ну я по нему бронебойным и влупил! Сгорел их танк, дзот мы потом добили, а командир, Сеня Синяков, закусил удила. Написал, мол «злостное невыполнение приказа командира в бою». А я че? А я тридцать четверку, что впереди нас шла спас! Её экипаж спас! А меня за это в штрафники⁈ Тьфу! – Он сплюнул. – Не хотят разбираться штабные!

– Ты б не дулся, – поморщился Миша. – И благодарен был, что тебя Полуянов отстоял. Не дал отправить под трибунал!

– Еще б не отстоял, – нахохлился сержант. – Такого башнера как я еще поискать.

Я хмыкнул. Потом громко спросил:

– Эй, там в углу? Тебя как звать? Как тут очутился?

Здоровяк, сидевший в тени, не ответил. Он лишь нервно пошевелился и затих. Миша и Леша обернулись. Уставились на него. Миша засопел.

– А он не ответит, даже не пытайся, – сказал Миша. – Мы пробовали его и так и эдак пытать. Молчит, как рыба.

– Знаем, что мехвод, – пожал плечами Леша. – Что старшина. И больше ничего.

Миша снова обернулся. Зыркнул на мехвода.

– Видать, сильно проштрафился, – очень тихо проговорил Миша. – Раз рассказывать не хочет. Ну глянем. Я к нему еще разок подойду. Вон, – он показал мне свой хлеб, – едово отнесу. Мож чего и выясню.

– Не стоит выяснять, – покачал я головой. – Оставьте уж мужика в покое.

Мехвод явно услышал мои слова. Он пошевелился и поднял голову. Спустя мгновение я почувствовал, что он смотрит прямо на меня. Встретился с ним взглядом.

Меньше секунды мы глядели друг другу в глаза. А потом он снова опустил голову.

– А тебе что? – удивился Миша, – разве не интересно?

– А кто еще должен быть в группе? Знаете?

– Мы еще не видали. Но я слыхал, – начал сержант Леша, – что будет шесть человек. Мы втроем, командир танка. Какой-то «спец» по техчасти. И…

– И надзиратель с НКВД, – перебил его Миша с подозрением таращась на меня.

Я хмыкнул.

– Я не из НКВД, – сказал я.

– Да? – рассмеялся он. – А одет ты, как надо. Сразу видно, что не простой паря.

– Про найденыша слыхали? – спросил я.

Оба, и заряжающий, и наводчик, уставились на меня удивленными взглядами.

– Это… Это которого сегодня днем привезли? Который ниче не помнит? Это ты что ли? – спросил Миша.

– Привезли, – я кивнул. – А потом еще и «спецом» обозвали.

Оба бойца снова переглянулись.

– Вот те на… – выдал сержант.

– Ты, конечно, парень, не серчай, – еще с большим подозрением проговорил Миша, – но как-то ты на спеца не тянешь. Молод слишком.

Ответить я ему не успел. Все потому, что дверь блиндажа распахнулась, и вниз по ступеням спустился человек.

– Сводная группа! Встать! Смирно! – на ходу выдал он.

Миша с Лешей подскочили как по струнке. Нехотя поднялся старшина. Я тоже, повременив немного, встал, разглядывая появившегося «гостя».

– Что? Баклуши бьете? – зло бросил он, застыв посреди блиндажа, – Совсем распоясались без командира?

Я нахмурился.

При свете я еще ни разу не видел этого человека. Не мог в подробностях рассмотреть его лицо. Однако голос я запомнил хорошо.

– Звать меня лейтенантом Анатолием Викторовичем Симоновым. И уж я тут, у вас дисциплину-то наведу, – проговорил лейтенант, и я безошибочно узнал в нем того самого щеголеватого парня, который приставал к медсестре Тане.