Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

– Экипаж! Становись! – крикнул Симонов, когда все, даже раненый Коровин, выбрались наружу. – Равняйсь! Смирно!

Мы выстроились в неровную, короткую шеренгу перед особистом и комбатом. Вытянулись по струнке. Старшина Коровин, хоть и выбрался из танка стоя на своих ногах, тут же попал под внимание санитаров – дежурившие на поляне медсестрички, на случай, если в нашем прибывшем экипаже кому-то понадобится помощь, немедленно подскочили к нему, чтобы помочь.

Однако Коровин мягко отстранил их. А потом пошёл и встал в линию вместе с нами.

Я украдкой глянул на Коровина. Старшина почувствовал мой взгляд и тоже покосился красным от лопнувших сосудов глазом. Улыбнулся своими посечёнными мелким осколком губами.

– Товарищ майор! – голос Симонова сорвался на хриплый, но твёрдый командирский фальцет. Он докладывал строго и по-деловому, но я-то видел, как судорожно сжались пальцы его опущенных по швам рук. – Сводная ремонтно-эвакуационная спецгруппа боевое задание выполнила! Тяжёлый танк КВ-2 эвакуирован с ничейной полосы под Холмогорками и доставлен в расположение первого батальона своим ходом.

Полуянов, серьёзный и широкоплечий, стоял перед нами не шелохнувшись. На свой КВ, как ни странно, он даже не смотрел. Ещё когда мы стали строиться, я заметил, как его полный плохо скрываемого беспокойства взгляд побежал по нашей шеренге. Замер сначала на мне, потом на раненом Коровине и вернулся к Симонову. Но вернулся теперь полный облегчения и какой-то тихой, внутренней и скрытой от всех гордости.

Гордости за то, что мы справились с этим бронированным танковым монстром, стоявшим за нашими спинами. За то, что вернули его домой. Но главное – что вернулись сами.

– В ходе операции группа столкнулась с засадой противника, – ровно, чеканя каждое слово, продолжил Симонов. – Немецкий расчёт выкатил на ничейную землю тридцатисемимиллиметровое противотанковое орудие и перебил осколками стальные буксирные тросы лесных тягачей.

Внезапно он осёкся на мгновение и сглотнул. Взгляд его скакнул на меня, но потом тут же снова устремился на застывшего перед ним Полуянова.

– Когда старшина Коровин получил тяжёлое ранение…

Симонов осёкся. Опустил взгляд, зрачки его забегали.

Я переглянулся со стоящим чуть в стороне от нас политруком Линьковым. Лицо у него тоже сделалось обеспокоенным и мрачным. Политрук поглядывал то на меня, то на Симонова. Во взгляде его стоял немой вопрос – доложит ли Симонов о том, что случилось между нами, когда я сел за рычаги? Или же нет?

– Товарищ лейтенант? – спросил вдруг особист Климов, когда молчание Симонова излишне затянулось. – Что с вами?

– Н-ничего, товарищ старший лейтенант госбезопасности! – встрепенулся Симонов, да так, что даже ещё сильней приосанился. Потом расслабился. Добавил с растерянной улыбкой: – Устал немного. Вот и всё.

Он снова выпрямился, гордо выпятил грудь. Спросил:

– Виноват, товарищ майор. Разрешите продолжать доклад?

– Ты не нервничай, Толя, – улыбнулся ему Полуянов. – Нормально всё. Разрешаю.

Симонов сглотнул. Выдохнул. Весь напрягся и заговорил:

– Когда старшина Коровин получил тяжёлое ранение, командование технической подгруппой и управление машиной взял на себя прикомандированный красноармеец Бронин.

Полуянов хитровато глянул на меня. Хмыкнул. «Я в тебе ни на секунду не сомневался, найдёныш», – говорил мне этот его повеселевший взгляд.

Смотрел на меня и особист. Вот только его непроницаемые, холодные глаза ничего не выражали. Да я, к слову, и не собирался увидеть в них что-то эдакое. Знал, что Климов не даст. Уж что-что, а скрывать свои мысли этот человек умеет не хуже меня.

– Согласно моему тактическому приказу, Бронин совершил лобовой манёвр и полностью уничтожил гусеницами огневую позицию врага вместе с расчётом и материальной частью, – выдал Симонов.

И в этот момент я буквально почувствовал, как весь экипаж, сначала чуткий, напряжённый, вмиг расслабился. Но сильней всех, казалось, выдохнул политрук Коля Линьков.

Когда мы до лагеря добирались, на очередной остановке я прямо у него спросил, что он думает о том, как я нарушил приказ Симонова. О том, как он приставил мне к виску пистолет.

– Я думаю, – ответил мне тогда Линьков, хитровато ухмыляясь, – что ты своим поступком нас с того света вытащил. И не важно, как ты это тогда сделал. А что до нарушения приказа командира? Так я никакого нарушения и не видал. Оба вы, что ты, что Симонов, как надо себя проявили.

На том тогда и порешили.

А что до меня, так я ещё после разговора с Симоновым по душам уверен был, что он всё правильно скажет. Правильно, потому что и он теперь понимал, почему и для чего я сделал то, что сделал.

– Потерь среди личного состава группы нет, – между тем продолжал Толя Симонов. – Прошу вашего ходатайства перед командованием бригады о досрочном снятии взысканий со всех бойцов спецгруппы за проявленное ими мужество.

– Молодцы, орлы, – разулыбался Полуянов. – Так служить.

– Служим Советскому Союзу! – грянули мы дружно.

– А что до вашего ходатайства, – продолжил Полуянов, разулыбавшись во все тридцать два, – то думаю я, комбриг Бородин, когда услышит, как вы лихо машину из-под носа у фашистов увели, пойдёт вам всем навстречу. – Он хмыкнул. Добавил: – А уж если заупрямится, мы с Георгием Яковлевичем его переубедим. Да, Георгий Яковлевич?

С этими словами он глянул на особиста.

– Товарищ лейтенант, – несколько устало заговорил Климов, – упомянули о каких-то там «взысканиях». Я, товарищ майор, не вижу перед собой бойцов, у которых могут быть «взыскания».

Климов повернулся к комбату и бросил ему хитроватый взгляд.

– По мне, так тут стоит экипаж, может быть, и не образцовый, но точно смелый и мужественный.

Полуянов хмыкнул, но ничего ему не ответил.

– Ладно, орлы, – приподнял подбородок Полуянов, – прежде чем вас всех отпущу, вот что мне интересно, – он глянул на Симонова, – ты скажи, товарищ лейтенант. Как так вышло, что вы потерялись?

– Метель, товарищ майор, – выдал Симонов, приподняв голову. – Приборы наблюдения танка, а также его световые приборы были повреждены и уничтожены. К этому добавились метель и темнота. Потому в горячке боя мы не смогли вовремя сориентироваться, остались одни, как тросы перебило, и вышли из оврага далеко от расположения пехоты.

– Ага. А вернулись как? – спросил Полуянов. – Сориентировались-таки? Плутали вы долго.

– Ну… – Симонов вдруг замялся. – Мы…

– Бронин уселся за рычаги, товарищ майор, – вклинился Линьков, – и повёл нас сами не знаем куда. А как стало светать, мы глядь – а места знакомые.

– А точно! – припомнил Симонов. – Бронин ходил разведывать местность. А потом вернулся и доложил, что знает путь.

– И как же он путь распознал? – рассмеялся Полуянов, а вот особист Климов, наоборот, глянул на меня с подозрением.

– Он не докладывал, товарищ майор, – пожал плечами Симонов.

Особист с комбатом переглянулись.

– Красноармеец Бронин, – сказал Полуянов, – объясните-ка нам, как вы путь отыскали? Всем очень интересно.

– Легко и просто, товарищ майор, – пожал я плечами.

– Это ж как?

– Наткнулся на старый амбар, из-под которого тот ушлый воентех наш танк упёр, – проговорил я, по-простецки пожав плечами.

Полуянов с Климовым аж глаза округлили. Потом переглянулись. А в следующий момент комбат взял да и без всякого стеснения рассмеялся своим хрипловатым, заливистым смехом.

Особист лишь слегка изогнул тонкие губы в улыбке.

Остальной экипаж принялся растерянно переглядываться и робко улыбаться.

– Упёр танк, – успокоился наконец Полуянов. Потом утёр слезу. – Во даёте! Ну лады, орлы. Значит, слушайте сюда. Я каждого из вас к награде представлю. Так что ждите. На этом всё. Свободны.

* * *

В блиндаже комбата Полуянова пахло распаренным сукном, горькой махоркой и оружейным маслом.

Обсуждение завтрашнего наступления подходило к концу. На засаленной трёхвёрстке серели жирные карандашные стрелы немецких позиций.

– Всё, братцы. Вводные ясны, – Пётр Васильевич Полуянов тяжело опёрся кулаками о стол, обводя уставших командиров взводов суровым взглядом. – Завтра на рассвете рота Савельева бьёт во фланг, пехота прикрывает. Задача – вышибить немца с высотки и закрепиться. Вопросы есть?

Командиры хмуро молчали. Все дико устали и мыслями были уже там, в утреннем заснеженном поле.

– Вопросов нет. Все свободны, готовьте машины к маршу, – скомандовал Полуянов.

Командиры взводов потянулись к выходу. Когда стали выходить, клубы морозного пара принялись врываться в натопленный блиндаж.

Но командир первой роты средних танков, капитан Савельев, медлил. Когда за последним лейтенантом захлопнулась обитая одеялом дверь, он шагнул ближе к столу, оправляя портупею.

– Пётр Васильевич, разреши на пару слов? – негромко спросил ротный.

– Чего тебе, Илья? – Полуянов устало опустился на табурет, доставая из кармана спички.

– Да я насчёт найдёныша этого… Бронина, – Савельев присел на край стола, заглядывая комбату в глаза. – Весь батальон гудит, как парень ночью КВ-2 из оврага выдернул да немецкую пушку раскатал. Куда ты его пристроить думаешь?

– Пока в резерве сидит, Климов ему только-только книжку выписал, – Полуянов закурил, затянулся махоркой. – Думаю ещё. Рано парня в пекло совать, он только из боя. Пускай при лазарете до конца очухается.

– Василич, отдай его мне в первую роту! – капитан Савельев аж подался вперёд, рубанув ладонью воздух. – У меня в третьем взводе на сорок второй машине мехвод вчера осколок поймал, в санчасть уехал. Сажать некого! А Бронин, говорят, тридцатьчетвёрку как свои пять пальцев знает. Мне завтра в прорыв идти, позарез нужен толковый парень на рычагах!

Полуянов хмуро выпустил табачный дым. Сунул самокрутку обратно в губы. Глянул на карту.

– В первую роту, говоришь… Я подумаю, Илья. Подумаю. Но твёрдого ответа пока не дам. У меня на него другие, свои планы…

Договорить комбат не успел. В дверь блиндажа коротко, требовательно постучали, и, не дожидаясь ответа, внутрь шагнул старший лейтенант Кравцов – командир взвода тяжёлых танков.

Из-под его заиндевевшего комбинезона виднелись чёрные петлицы, а лицо было бледным и злым.

– Товарищ майор, разрешите? – Кравцов быстро окинул взглядом Савельева и Полуянова. – Я по делу.

Он с подозрением посмотрел на оставшегося в блиндаже капитана Савельева и добавил:

– Вы ж закончили уже?

Савельев сузил глаза. Недовольно чмокнул губами, вперив взгляд в нахального лейтенанта.

– Какому ещё делу, Кравцов? Завтра бой, у тебя машины готовы? – нахмурился Полуянов.

– Так точно. Готовы, товарищ майор. Все КВ заправлены, техобслуживание проведено, боеукладка уложена, – Кравцов сделал шаг вперёд, и в его голосе звякнуло отчаянное упрямство. – Только воевать на одном танке некому! Коровин Степан, которого на двенадцатую назначить должны были, теперь в лазарете. Доктор его всего перешил, дай бог через месяц встанет. Машина завтра в первой линии прорыва идти должна, а мне теперь придётся за рычаги непонятно кого сажать!

Савельев и Полуянов мрачно переглянулись, но промолчали. Вернее, просто Кравцов тут же затараторил так быстро, что ни капитан, ни майор и слова вставить не смогли.

– Я слыхал, Бронин Витька сейчас без экипажа в резерве числится. Отдайте его мне на этот КВ, а⁈ Я слыхал, он с вашей двойкой вон как ночью управился! Мне б такой боец пригодился!

Капитан Савельев аж подскочил со своего места, его лицо мгновенно налилось багровым цветом:

– Слышь, Кравцов, ты не наглей! – рявкнул ротный, поворачиваясь к старшему лейтенанту. – Бронин в первую роту пойдёт, на Т-34! Я первый у комбата его просил! У меня у самого танк без мехвода стоит!

– Ну… Ну как же так, товарищ капитан⁈ – обиженно развёл руками Кравцов. – Мы ж завтра первыми в прорыв пойдём! А вы – за нами! А этот новый, из пополнения, только на полигоне и гонял! Он коробку передач на первом же километре с мясом вырвет! А Бронин – парень проверенный, он Коровина заменит как влитой! – Старший лейтенант уставился на Полуянова с настоящей мольбой в глазах. Добавил: – Мне он нужнее!

– Нужнее? Нужнее, говоришь⁈ – Савельев аж зашипел, разве что пар из ушей не шёл. – У тебя хоть какой-то мехвод есть! А у меня машина пустая!

– Мы своей бронёй, – явно перепугавшийся, но всё равно упорно стоявший на своём Кравцов обратился не к капитану, а к комбату, – мы своей бронёй врага будем сминать! Первыми пойдём… И…

– Я ж тебе сказал… – перебил его Савельев, – я первый…

– Отставить! – оглушительный, громовой бас майора Полуянова заставил зазвенеть латунную коптилку на столе и разом оборвал командирский спор.

Комбат медленно поднялся, развернул свои широкие плечи во всю ширь, нависая над обоими командирами как скала. Желваки на его лице ходили ходуном, а взгляд был такой, что Савельев неловко прочистил горло, а лейтенант Кравцов едва не скуксился прямо у двери.

Капитан и старший лейтенант мгновенно захлопнули рты и вытянулись по струнке.

– Вы мне тут что устроили? Комедию штатскую⁈ – тихо, но так, что оба командира попрятали взгляды, процедил Полуянов. – Завтра батальону в бой идти, немца с высотки вышибать, а вы мне тут живого человека как бычка на ярмарке делите⁈ Забыли, кто в батальоне командир⁈

– Виноват, – буркнул капитан Савельев.

– Виноват, товарищ майор, – тихо сказал старший лейтенант Кравцов.

– Бронин – парень непростой, – выдохнул Полуянов, присаживаясь обратно на своё место. – И решать его судьбу я буду лично. Сам, без ваших сопливых подсказок! Ясно?

Некоторое время все молчали. Полуянов тихо затянулся и выпустил новое облачко дыма. Капитан со старшим лейтенантом сконфуженно переглянулись.

– Товарищ майор, – решился нарушить тишину капитан Савельев. – Разрешите обратиться?

– Ну что ещё? – мрачно зыркнул на него Полуянов.

– Так и что? Вы никому из нас, – капитан снова, но уже украдкой наградил старшего лейтенанта Кравцова хмурым взглядом, – вы никому из нас Бронина не дадите? Надо всё-таки его пристраивать куда-то. Разве нет?

– Угу, – поддакнул Кравцов. – Завтра наступать.

– До завтра время есть, – твёрдо сказал Полуянов. – А я пока подумаю. Ясно вам?

– Так точно.

– Так точно, товарищ майор.

– Ну и хорошо, – мрачно выдохнул комбат. – Свободны оба.

* * *

– Ой, Витя, здравствуйте! – разулыбалась медсестричка Таня, когда увидала, как я иду к блиндажу медчасти.

Девушка, одетая в плотно набитый и великоватый ей ватник, выглядела презабавно. Её тонкокостное, правильных черт лицо раскраснелось, а большие, тёмные глаза радостно округлились, как только она меня заметила.

Таня поставила под ноги пустые вёдра, принялась как-то растерянно поправлять и без того крепко сидящие рукавицы.

– Здравствуйте, Таня, – улыбнулся я, приближаясь.

– Вам… Вам очень идёт форма, – изо всех сил стараясь не показывать своего стеснения, широко улыбнулась девушка, – а то я помню, каким вы к нам попали – ну сиротинушка сиротинушкой! А тут сразу видно – солдат!

Я хмыкнул и со сдержанной улыбкой ответил:

– Спасибо, Таня. Вы тоже, как всегда, прекрасны.

– Ой, да ладно вам! – Она рассмеялась, принялась неловко поправлять выбивающиеся из-под косынки светло-русые волосы. – Скажите тоже… Ой! А я слыхала, как вы сегодня ночью управились с тем танком! Ох! Страху-то, наверно, было! Да?

По голосу и поведению Тани я сразу заметил, как она напряжена. Как неудобно ей быть рядом со мной. Как изо всех сил молодая медсестричка старается не выглядеть передо мной как-нибудь по-дурацки.

Однако я ничем не показал, что прочитал скованность в её поведении.

– А вы что-то хотели? – весело склонив голову набок, спросила она.

– Я ходил в блиндаж, где раненых держат, – проговорил я. – Скажите, куда перевели ту девчонку, что я привёз?

– А? Что? – Таня как-то странно округлила глаза от удивления.

Её улыбчивое, симпатичное и раскрасневшееся от мороза лицо вмиг посмурнело.

– Ту девочку?

– Да. Её не было в блиндаже, – пожал я плечами. – Никто из парней не знает, куда она девалась.

Лицо Танино теперь просто потемнело. Девушка опустила глаза.

– Дело в том, – она помялась немного, сглотнула. – Дело в том, что её не перевели.

Я нахмурился.

– Так, – поджал я губы. – И где ж она делась?

Глава 19

Таня погрустнела, опустила глаза и принялась носком своего валенка ковырять обледенелую корку на тропинке.

На ее щеках проступил густой румянец, и непонятно было, дело только в морозе, или же мой вопрос по-настоящему обеспокоил ее.

Я решил, что дело именно в вопросе, ведь видел, как она явно подбирала слова, чтобы ненароком сказать что-нибудь не то.

– Увези ее, Витя, – тихо, со вздохом произнесла она, с трудом обнимая свои широкие от пуховика локти. – На рассвете санитарный обоз ушел до железнодорожной станции, а там всех тяжелых и беженцев в тыловой эвакогоспиталь определили.

Я молчал, глядя на девушку. Таня мялась, будто бы не решаясь глядеть мне в глаза.

– Доктор сам документы подписывал. Состав идет прямиком в Поволжье, в город Ульяновск, – она шмыгнула носом, но тут же поторопилась продолжить, словно бы желая сгладить углы этой колючей новости: – Там госпитальная база огромная, детские распределители работают, снабжение хорошее. Не переживай, доктор обещал, что там ее точно выходят, поднимут на ноги. В тылу сейчас спокойнее, кормят сытно.

– Ульяновск, значит, – повторил я вслух. – Ну ладно. Хорошо.

Я стянул танкошлем, провел ладонью по затылку, приглаживая примятые шлемофоном волосы. Надел обратно.

Таня тем временем сделала шаг вперед по снегу, придвинувшись ко мне почти вплотную. От нее пахло земляничным мылом и чистым хлопком.

Она робко протянула руку, коснулась пальцами замасленного рукава моей новой верблюжьей телогрейки и тут же отдернула ладонь, смутившись своей смелости. Глаза ее блестели, дыхание стало частым и каким-то прерывистым на холоде.

– Витя, я ведь… я ведь поблагодарить вас хотела, – ее голос задрожал, она смотрела на меня снизу вверх, и в ее светлых зрачках появилось столько девичьего, беззащитного тепла, что мне показалось, из глаз ее вот-вот брызнут слезы. – За вчерашнее. У нашего блиндажа. Помните?

– Помню, – тихо ответил я.

– Симонов этот… младший лейтенант… – она прочистила горло. – Я знаю, он неплохой человек. Но…

Я молчал.

– Он ведь проходу мне не давал, за руки хватал. Работать мешал. Если бы не вы… – она осеклась. – В общем… Не нравился он мне. По-человечески не нравился.

– Понимаю.

– А сегодня утром я его на поляне видела, – голос Тани стал тише. В нем зазвучали обиженные нотки. Казалось, будто бы девушка ожидала от меня совсем других слов. – Он на меня даже не посмотрел, мимо прошел, только зубами скрипнул. И все.

– Я рад, – улыбнулся я сдержанно, – что у вас, Таня, все налаживается.

Девушка улыбнулась, ее лицо озарилось каким-то внутренним, робким светом.

Она сунула руку в глубокий карман своего ватника, достала оттуда небольшой бумажный сверток и протянула его мне. Руки ее сильно дрожали на морозе, бумага шуршала в тишине лесной просеки.

– Вот, возьмите, пожалуйста, – тихо проговорила она, суя сверток мне прямо в брезентовую рукавицу. – Это сахар колотый, я у старшего фельдшера из пайка выпросила. Вам в дорогу надо, завтра ведь опять в бой. И еще… я рукавицы вам теплые свяжу, шерстяные. Чтоб под броней руки не мерзли.

– Спасибо, – тихо бросил я. – Но у меня уже есть.

– Нет, я свяжу, – настояла девушка, по-смешному сердито сдвинув бровки. – В этих, небось, пальцы коченеют на ветру. А в моих никогда таких не будет! Вот увидите! И потом, должна же я вас как-то отблагодарить за вашу помощь?

Я хмыкнул. Потом вздохнул.

– Ладно. Спасибо вам, Таня.

– Вы только вернитесь, ладно? – с наивной строгостью сказала она.

– Куда ж я денусь? – улыбнулся я.

– Нет-нет! Пообещайте! Знаете, сколько у нас молодых ребят танкистов домой не… – Она осеклась. Поджала губки и тихо продолжила: – Пообещайте, что вы из любого боя вернетесь. А иначе, как же я вам ваши варежки отдам?

– Хорошо, – бросил я, немного помолчав. – Я вернусь.

– Дайте честное слово!

– Честное слово, – улыбнулся я.

Девушка не ответила. Она опустила взгляд, переступила с ноги на ногу, разминая у груди свои одетые в варежки ручки.

Я держал в руке тяжелые куски сахара и молчал. Молчал, потому что прекрасно видел – передо мной стояла чистая, влюбленная девчонка, которая смотрела на меня как на своего единственного защитника.

Сколько лет живу, а до сих пор удивляюсь, как просто бывает запасть какой-нибудь молодой девчонке в душу.

Но западать я не хотел. Не хотел, потому что она не заслуживала ни по кому тосковать.

Я прекрасно знал, знал, как горят тридцатьчетверки и как плавится каленая сталь под ударами тяжелых немецких пушек.

Знал, насколько тяжело выбраться из подбитого танка, когда вокруг кипит бой.

И не хотел давать ей ложную надежду. Не хотел, потому что считал, что крутить романы здесь, в этом месте, в это время, да еще и с такой молоденькой девчонкой, которой едва восемнадцать лет стукнуло, было бы чистейшим, эгоистичным скотством.

Завтра я могу остаться в обгоревшем корпусе, где-нибудь в чистом поле. И что же с ней будет тогда?

Нет. На такой жестокий шаг я пойти не могу. Я не должен так поступать. Не должен именно потому, что я чувствовал, как реагирует мое молодое, полное гормонов тело на приближение такой красавицы.

Но разум мой всеми силами протестовал против всяких романов.

Не сегодня. Не здесь. Не сейчас.

Пока что было слишком рано.

– Спасибо за сахар, Таня, пригодится, – я спрятал сверток в глубокий карман ватника и вежливо, но твердо отступил на полшага назад по снежной тропинке, разрывая эту интимную дистанцию. – А насчет рукавиц – ты все же лучше Степану Коровьеву свяжи. Ему нужнее после ранения. Мне Кузовок на складе такие краги выдал, что никакой мороз не возьмет. Видала, какая кожа толстая?

Таня замерла, заметно побледнев. Ее улыбка мгновенно угасла на обветренном лице.

– Но вы обещали вернуться…

– Обещал, – я кивнул. – И вернусь. Обязательно вернусь проведать вас в следующий раз.

Она все поняла.

Мой холодный тон выставил между нами невидимую, но глухую стену. Она кивнула, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок, и повернулась обратно в сторону заснеженной двери блиндажа санчасти. Взяла пустые, без снега ведра.

Ей не нужно было возвращаться в блиндаж. Ей хотелось скрыть дрожащие губы.

– Ладно, Бронин… – глухо бросила она, не оборачиваясь. – Идите. У доктора скоро обход. Посторонним у лазарета находиться не положено. Да и ведомости мне заполнять надо.

Я молча подхватил свою сумку и пошагал по обледенелой тропинке прочь.

Я толкнул тяжелую, обитую заскорузлым армейским одеялом дверь штабного блиндажа.

Внутрь сразу ворвалось широкое облако морозного пара, которое лениво поползло по земляному полу, смешиваясь с едким махорочным дымом.

В землянке стоял густой, тяжелый дух обжитого военного жилья. Пахло паленым березовым хворостом, застоялым солдатским потом, сырой землей и оружейным маслом.

Воздух казался сухим, горячим, отчего мои обветренные щеки сразу запылали, закололо в кончиках ушей.

Командир батальона майор Пётр Васильевич Полуянов сидел в самом центре землянки за массивным столом, сколоченным из толстых сосновых плах.

Локти его упирались в засаленную топографическую карту, углы которой были прижаты стреляными гильзами крупнокалиберного пулемета.

Широкие плечи комбата под потертой кожаной курткой казались монументальными, огромными. Большие замазученные пальцы лениво сжимали обрубок химического карандаша, который оставлял на бумаге жирные синие стрелы.

При моем появлении он даже не поднял головы. Его суровое лицо с глубокими складками у рта оставалось неподвижным и каменным. Только желваки на челюсти едва заметно заходили ходуном под заросшей щетиной кожей.

Я притворил за собой дверь, сбросил брезентовую сумку на патронный ящик у порога и вытянулся по стойке «смирно». Жесткое сукно нового верблюжьего ватника плотно облегало плечи, резина калош Кузовка тихонько скрипнула по земляному настилу.

– Товарищ майор, красноармеец Бронин по вашему приказанию прибыл, – доложил я максимально спокойным, ровным тоном.

Полуянов медленно отложил карандаш. Потом тяжело откинулся на спинку колченогого деревянного стула, который жалобно хрустнул под его весом.

Глаза майора, воспаленные от хронического недосыпа, медленно поползли по моей фигуре.

Он окинул взглядом мои новенькие белые чесанки, кожаный ремень, чистые черные петлицы гимнастерки. Лицо его выражало глубокое, преднамеренное недовольство.

Казалось, в этом массивном, грузном человеке уже нельзя было узнать того улыбчивого добряка, которым я увидел его еще в полдень.

Вид мрачного взгляда и лица комбата заставил меня насторожиться. Я не знал, зачем он вызвал меня к себе. Однако явно почувствовал – что-то тут было не так.

– Пришел, значит… – глухим, утробным басом проговорил Полуянов. – Бронин.

Я промолчал. Весь напрягся, превратившись в слух и зрение. Не тая своего взгляда от комбата, я внимательно рассматривал его, пытаясь угадать намерения командира.

– Нашелся, значит, грамотей на мою голову, – выдохнул он вдруг. – Ты мне вот что скажи, найденыш. Ты че с моей машиной сделал? Во что КВ превратил?

– Надо полагать, – мрачно ответил я, – следовало оставить танк фашистам?

– Ну-ка молчать, найденыш, – неожиданно зло прошипел Полуянов. – Броня – дырявая, мотор на ладан дышит, – покачал он головой, – мне теперь в лепешку надо расшибиться, чтобы танк в строй вернуть…

Я молчал, заглядывая в глаза командира. Молчал и думал, что такая перемена в его настроении выглядит очень, ну прямо-таки очень подозрительно.

Полуянов засопел так, будто мое молчание действовало ему на нервы. А потом взял да и хлопнул по столу широкой ладонью изо всех сил. Да так, что гильзы аж подскочили, зазвенели, а одна и вовсе улетела на пол.

– Чего молчишь, красноармеец⁈ Отвечать на поставленный вопрос! – завопил он.

Я даже бровью не повел. Так и остался стоять, как стоял. Только засопел.

– Разрешите обратиться, товарищ майор, – вместо ответа спросил я.

– Чего? – он нахмурился. Искоса глянул на меня.

– Еще утром вы обещали представить всех нас к наградам. А теперь решили выволочку мне устроить? – холодно проговорил я. – Так ответьте же. Чего изменилось-то?

– Ты мне зубы не заговаривай, Бронин! – рявкнул он, и от этого крика сосновый накат потолка, казалось, едва заметно вздрогнул. – Надо, значит, изменилось!

Он нахмурил кустистые брови:

– Или ты думаешь, я не знаю, какие у тебя с младшим лейтенантом Симоновым были отношения? Думаешь, мне младший политрук не доложил, как ты косо на него смотрел всю дорогу⁈

– Думаю, – на моем лице не дрогнул ни один мускул, – что не доложил.

– Чего⁈

– А чего ему было докладывать? – кивнул я Полуянову.

Полуянов замолчал. Засопел. Потом сплел на животе толстые мозолистые пальцы.

Я же просто смотрел на комбата и чувствую, как губы мои непроизвольно складываются в легкую, хитроватую ухмылку. Этот напор командира-самодура меня совершенно не пугал. Насмотрелся я на таких офицеров еще в Афгане, когда они перед боем специально проверяли младший командный состав на излом.

Полуянов не был злым, он просто щупал мой стержень, проверял, поплыву я от страха перед командиром или устою на ногах. Вот только зачем? Для чего ему все это было надо? Зачем ему испытывать простого красноармейца, от которого зависит гораздо меньше жизней, чем от командира?

– Рапорты младшего лейтенанта Симонова и уж тем более младшего политрука Линькова, товарищ майор, вы уже точно прочитали, – спокойно произнес я, сделав небольшой шаг к столу. – И там написано, что красноармеец Бронин действовал согласно тактическому приказу командира. Так какие у вас ко мне вопросы? Хотелось бы услышать конкретнее.

Полуянов замер на полувздохе. Его багровое лицо медленно приняло свой прежний, обычный оттенок, а в глубине уставших глаз проступила редкая, одобрительная ухмылка. Он почесал своими толстыми пальцами щетину на щеке, шумно выдохнул воздух через нос и выпрямился на стуле.

Сейчас, как ни странно, комбат выглядел довольным.

– Ишь ты… – проворчал он уже тише, косясь на карту. – Иные командиры, как рявкну, чуть из портянок не выпрыгивают. А ты, вот, прямо так и стоишь. Не боишься, что ли?

– А мне есть чего бояться? – спросил я негромко.

Он хмыкнул.

– Меня. Комбата своего.

Я ухмыльнулся, уже раскусив его задумку. Это был хитрый тест на стрессоустойчивость. Но для чего? В танке, да в бою, страху можно набраться выше крыши. Так зачем еще и это? Тем более персонально мне.

Нет… Он меня точно проверяет. Оставалось лишь узнать, с какой целью.

– Завтра, – продолжал тем временем комбат, – нам предстоит прорывать пристрелянный рубеж под Холмогорками. Там маневр нужен, скорость бешеная, железная дисциплина внутри коробки. Желторотый боец на рычагах – это верная смерть для экипажа.

Комбат замолчал, потянулся к карману куртки, достал плоскую коробочку спичек и кисет. Принялся скручивать самокрутку. При этом он явно подбирал слова для главного тактического хода в этой беседе.

Я внимательно наблюдал за движением его рук и спокойно продумывал, что могу ответить на следующий выпад.

– Как думаешь? – бросил он на меня. – Сдюжишь? Жарко там будет, как в аду.

Я сделал еще один короткий шаг вперед, уперся жесткими пальцами в край дубового стола и посмотрел Полуянову прямо в глаза. Время недомолвок вышло.

– Вы ведь сейчас просто хотите понять, куда меня девать, товарищ майор? – спросил я прямо, без уставных экивоков. – Так?

Пётр Васильевич замер с самокруткой в пальцах. Он медленно поднял голову, уставился на меня своим тяжелым, оценивающим взглядом, а затем на его лице проступила широкая, честная ухмылка. Он бросил самокрутку на карту.

– Да, хочу, – выдохнул он, шумно расправив грудь под кожаной курткой. – Хочу понять, Бронин. Батальон у меня измотан, людей не хватает. И в бой тянуть придется всех, кто есть.

– А я отсиживать долго и не собирался, – я кивнул.

– Это хорошо, – выдохнул комбат, довольно покивав. – Очень хорошо.

– И что же вы решили, Петр Васильевич? Куда вы меня распределяете?

Полуянов поджал губы, его пальцы снова потянулись к сигарете. Он взял ее. Закурил.

– Это ты верно понял, – сказал комбат, – что я тебя проверял. Смотрел, каким звоном ты обзовешься, если по тебе крепко ударить.

– Пётр Васильевич, – я покачал головой, – прошу вас, хватит этих экивоков. Давайте уже заканчивать, а? А то жрать хочется, сил нету.

Полуянов заулыбался, а потом и вовсе рассмеялся, чуть не выронив из губ сигарету. Откинулся на спинку своего стула.

– Вот такого ответа я от тебя, Бронин, и ожидал! – борясь со смехом, пробасил он.

Я промолчал. Лишь вопросительно приподнял бровь. Подождал, пока комбат успокоится.