Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Экипаж, заранее наученный мной, как действовать, зашевелился.

Петя, сидевший на корточках на моторном отделении и о чем-то болтавший с одним из слесарей, встал и спрыгнул на землю. Сидорыч показался из люка мехвода и принялся вылезать. Никита попрощался с шофером за руку и направился ко мне.

– Да стой, погодь ты, парень, – бросил воентех. – Ну неужели ты так меня оставишь? Мы ж товарищи! Мы ж красноармейцы!

– Ну а я че? – Я пожал плечами. – Парням рапорт давать надо? Надо. Тут уж извиняй. По-другому никак.

– Слушай, – он заискивающе заглянул мне в глаза, – а давай как-нибудь договоримся, а? Так же ваш? Ваш. Так может…

– Э-э-э, не, – я отмахнулся. – Хочешь порченую машину на нас кинуть? Ну уж нет, уволь.

Я сделал вид, что задумался. Потом протянул:

– Хотя…

– Что, «хотя»? – спросил воентех, чуть в рот мне не заглядывая.

– Хотя машинка эта Сидорычу страсть как дорога. Да? Сидорыч? – обернулся я к подошедшему вместе с остальным экипажем мехводу.

– Да как родное дите! – выдал тот.

Я снова изобразил задумчивость.

– Ну лады. Хороший ты мужик, Василич, – хитровато хмыкнул я воентеху. – Жалко мне тебя. Давай вот как поступим.

– Как? – вздохнул воентех так, будто ему, словно утопающему, спасательный круг кинули.

– А вот так. От танка отрекаешься? – холодно спросил я. – Напишешь в журнале летучки, что просто доставил нам запчасти в поле?

– Отрекусь! – тут же выплюнул воентех. – Все напишу!

– И еще, – продолжил я, украдкой подмигнув экипажу, – едешь в роту и высылаешь нам какой-нибудь буксир. А мы уж тут как-нибудь сами управимся. А, и еще пустячок один – пара траков нам нужна. Найдутся?

Он судорожно закивал.

– Найдутся, еще как найдутся! – Воентех вдруг осекся. – А… А на кой они вам черт, если уж двигатель все?

– Чтобы удобней было буксировать, – мрачно ответил Сидорыч.

– А! Ну да! Понял! Будет все, – он выставил руки в примирительном жесте. – Будет, мужики!

– Ну и отлично, – я улыбнулся. – Тогда командуй своим ребятам. Пускай запчасти тащат. И еще кое-что. Сам понимаешь, нам торчать тут долго, так что придется тебя, милый друг, чуток потрясти.

Я наблюдал за тем, как грузовик летучки исчезал за подъемом белой от снега зимней дороги. Он был уже далеко, уже давно превратился в черную точку. А потом и вовсе исчез, будто его и не было.

– Ха-ха! – подошел Петя. – А лихо ты его! «Отрекусь»! «Все напишу!» – передразнил он воентеха, пытаясь подражать его хриплому голосу. – Вот осел старый! Ишь че удумал? Премию он захотел за наш танк!

– А вот нечего, – Сидорыч прикрутил последний болт на колпаке ленивца. – Нечего добрым людям головы морочить.

Потом он подошел к гусенице. Критически осмотрел натяжение.

– Во! – показал он мне большой палец. – Нормально натянуто!

– Движок совсем остыл, – потер затылок Петя. – Придется греть.

– Хорошо хоть Витя у этого вредного хера, – Сидорыч кивнул в сторону дороги, где исчезла машина летучки, – инструменты выудил. Теперь должны завести.

Заглушенный дизель на подмосковном морозе остывает мгновенно. Полтора часа – и тридцать тонн каленой танковой стали превращаются в ледяной склеп.

Солярка в баках густеет, превращаясь в мутный парафиновый кисель, а моторное масло застывает до состояния оконной замазки.

В моей прошлой жизни мы реанимировали технику мощными тепловыми пушками и предпусковыми подогревателями, а здесь, в сорок первом, у нас был только танковый топор, ведра и собственные руки, уже порядком озябшие от холода.

Пока Петя с Никитой ломал лапник в чаще, мы с Сидорычем накрыли моторно-трансмиссионный отсек брезентом, который выцыганили у техников.

Под днищем машины, прямо под лючками картера, Петя развел два небольших приземистых костра.

Дым неохотно пополз из-под брезента, и я настороженно покосился на серое зимнее небо – если на этот сизый шлейф вернется «Рама», о которой мы помнили, то через пять минут нас раскатает немецкая гаубичная батарея.

Но выбора не было. Танк нужно было прожарить.

Вскоре под брезентовым куполом потеплело, запахло смолой и оттаивающим нигролом.

Самым адским этапом стал водопровод. Воды в системе не было – техники слили ее, когда поняли, что застряли на дороге.

Нам пришлось топить снег в ведрах прямо на костре. Когда закипел первый сорокалитровый чан, Сидорыч полез под танк и открыл нижние сливные краны рубашки охлаждения.

– Давай, Петя, лей! Только плавно, не угробь рубашку! – крикнул я, помогая заряжающему поднять тяжелое, испускающее пар ведро на надгусеничную полку.

Крутой кипяток хлынул в заливную горловину. Внутри замерзшего мотора раздался страшный, утробный треск и шипение. Из открытых люков повалил такой густой белый пар, что мы на пару минут ослепли.

Вода со скрежетом пробивала себе путь сквозь замерзшие трубки, согревая алюминиевый скелет двенадцатицилиндрового В-2, и грязным, остывающим потоком хлестала снизу, под днищем машины.

– Пошла теплая! – донесся снизу приглушенный хрип мехвода. – Закрывай краны! Заполняй систему!

Мы залили мотор доверху, и потом я вместе с Сидорычем полезли внутрь боевого отделения.

В тесной, пахнущей соляркой утробе танка было темно и сыро, как в колодце.

Из ЗИПа мехвод выудил длинную загнутую кочергу – рукоятку ручного проворота вала – и вставил ее в лючок перегородки, зацепляя напрямую за трансмиссию.

– Давай на раз-два… – сказал я, когда мы вместе схватились за рукоять.

Мы уперлись сапогами в снарядные ящики и навалились всем телом. Напряглись, да так, что Сидорыч аж крякнул.

Однако мы все-таки сделали один оборот. Потом второй.

Ручка пошла чуть легче. Было слышно, как в темноте моторного отсека тяжело, с чавканьем расходится по цилиндрам растопленное жидкое масло, а огромные поршни с сухим шорохом скользят по гильзам.

– Живой… – выдохнул Сидорыч, бросая ручку. – Живой, сукин сын! Правильная была моя догадка!

– Молодец, Сидорыч, – хлопнул я его по плечу. – Давай заводить.

Мехвод полез на свое сиденье. Когда устроился там, выжал педаль главного фрикциона до упора, разгружая коробку передач, и положил ладонь на массивный латунный вентиль воздушных баллонов у своих ног. Давление – сто пятьдесят атмосфер.

Наша последняя и единственная попытка. Аккумуляторы-то давно сдохли.

Сидорыч обернулся, посмотрел на меня снизу вверх. Я молча кивнул.

– Пошла родимая! – мехвод с силой крутанул вентиль.

В ту же секунду сжатый воздух с яростным свистом и шипением ворвался прямо в цилиндры, толкая поршни.

Вал крутанулся с бешеным ревом. Дизель сначала тяжело, утробно закашлялся, выплевывая из выхлопных труб хлопья черной сажи и искры, а затем взорвался чистым, победным грохотом.

Танк мелко задрожал всеми своими тридцатью тоннами и ожил. Мы завелись. И снова были в строю.

– Ах-ха-ха-ха-ха! – Сидорыч рассмеялся, как ребенок, а потом заорал мне, стараясь пересилить рык двигателя: – Живая! Живая моя тридцатьчетверочка!

– Поехали домой! – крикнул я с улыбкой.

– Поехали! – заорал мехвод.

А потом, снаружи в открытом люке механика-водителя появился Петя.

Я нахмурился, когда увидел его лицо. Он был явно чем-то обеспокоен, орал, размахивал руками и указывал на небо.

– Чего⁈ Чего орешь⁈ – закричал ему мехвод.

Однако я уже стал догадываться, в чем было дело.

– Рама! – крикнул он, когда залез в люк мехвода чуть не по пояс. – Рама в небе! Летит!

Глава 8

Прокричав это, Петя тут же принялся взбираться на надгусеничную полку, чтобы залезть в танк.

Я подался из-под казенника вперед, схватил Сидорыча за плечо.

– Давай с дороги! К лесу! – прокричал я ему прямо в ухо.

– А если увидел⁈ – обернулся он.

– К лесу!

Тем временем Никита уже лез в башню через открытый люк. За ним – Петя.

Я же полез на место командира танка.

Не успел Никита усесться на своем рабочем месте как следует, как Сидорыч уже схватился за рычаги.

Его левая нога с натугой, всем весом вжала в пол упрямую, тугую педаль главного фрикциона. Дизель на секунду сбавил тон, задыхаясь от резко возросшей нагрузки, а правая рука мехвода легла на рычаг коробки переключения передач.

Он дернул ее, но вставить первую сразу не получилось. Тут же подключился Никита, который, едва устроившись на своем месте радиста-пулеметчика, обоими руками вцепился в рычаг.

Вместе они коротким, яростным движением вогнали кулису вперед.

Первая передача встала на место с тяжелым, сочным хрустом каленых шестерен. Коробка передач отозвалась глухим, массивным ударом в днище.

Сидорыч до упора утопил педаль газа и разом бросил фрикцион.

Бабахнуло так, словно в корме взорвался снаряд. Танк резко присел на задние катки. За перегородкой боевого отделения с колоссальным, неодолимым гулом провернулись бортовые редукторы.

Обе ведущие звездочки одновременно, без малейшего перекоса, рванули стальные ленты гусениц.

Металл со страшным, визгливым скрежетом вгрызся в проушины траков. Тридцать тонн каленого железа прыгнули вперед с такой силой, что нас с Петей швырнуло назад, и заряжающий чуть было не ударился затылком о боеукладку. Гусеницы провернулись на катках, сдирая обледенелый слой с дороги и выплевывая из-под кормы каскады мерзлой подмосковной земли, а танк, тяжело заваливаясь носом, уже летел с насыпи прочь от дороги.

Когда танк на полной скорости сорвался с накатанного шоссе, мир внутри тридцатьчетверки сошел с ума.

Нас швырнуло в дикую, рваную качку так, что я немедленно отбил плечо о броню башни.

Подмосковная декабрьская целина только казалась пушистой ватой – под ней скрывался промерзший наст, глубокие скрытые колеи и окаменевшие от мороза кочки.

Танк швыряло из стороны в сторону с такой силой, что удержаться на сиденьях без синяков было невозможно.

Казенник пушки Ф-34 трясло перед нашими с Петей лицами. Жесткое железо танкового нутра било по плечам и коленям, а дизель за спиной орал так, что в голове звенело.

Внезапно Сидорыча засыпало снегом прямо сквозь люк.

Это тяжелый нос танка с размаху врезался в сугроб, поднимая широкий веер белой крошки.

Сидорыч вел машину вслепую. Схватившись за рычаги, он ориентировался лишь по смутным, мелькающим вверху силуэтам сосновых крон.

Каждый раз, когда Т-34 с глухим ударом проваливалась в очередную яму, я стискивал зубы так, что казалось, будто иначе они просто вылетят ко всем чертям.

А потом мы добрались до посадки. Влет в лесополосу ощущался так, как настоящее лобовое столкновение.

Нос тридцатьчетверки с оглушительным треском смял подлесок, в щепки круша молодые березы и вековые сосновые лапы толщиной в руку.

По лобовой броне и башне забарабанил сумасшедший град из веток и обломков стволов – внутри это отозвалось таким грохотом, словно по нам без остановки колотили кузнечными кувалдами.

В следующий миг на корму обрушилась настоящая белая лавина. Сбитый с крон снег сплошным водопадом рухнул через открытые жалюзи прямо на раскаленный, дышащий жаром двигатель.

Всё вокруг мгновенно зашипело. Тесную утробу танка заволокло плотным, удушливым белым паром. Петя закашлялся, судорожно глотая воздух и протирая слезящиеся глаза.

– Глуши! – крикнул я что есть духу и закашлялся.

В шуме двигателя крик мой прозвучал, как едва слышимый, сдавленный шепот.

Я не знал, слышал ли меня Сидорыч или нет. Однако мехвод наш был опытным танкистом. Этого у него не отнять.

Оглушительный рокот дизеля оборвался на полувздохе. И в ту же секунду нас накрыла вакуумная, неестественная, звенящая тишина. Было слышно только, как тяжело и свистяще дышим мы сами, как капает горячий конденсат с потолка башни и как остывает, пощелкивая, металл трансмиссии.

Мы замерли, замуровав себя в железной коробке под слоем наваленных сосновых ветвей. А снаружи, прямо над нашими головами, лениво и тоскливо нарастал прерывистый, завывающий вой двигателей немецкой «Рамы».

– П-приехали… Кхе-кхе… – выдавил Сидорыч со своего места.

Петя поправил танкошлем, зашипел от боли, прокашлялся.

Желтоватый свет бортовых ламп отбрасывал ему под глаза болезненные тени.

– И… И что теперь?..

– А теперь, – проговорил я, прислушиваясь к тишине и гулу немецкого самолета где-то над головой, – а теперь будем ждать.

– А… А если он нас заметил? – тихо, почти шепотом пробормотал Никита.

Сидорыч выматерился, но ничего не ответил связисту.

– Падла… Нас же накроют… – простонал Петя.

– Тише, – бросил я, прислушиваясь к рокоту двигателей «Рамы».

Немецкий корректировщик шумел где-то в небе. И, судя по далекому, почти призрачному гулу, самолет летал где-то над дорогой. Ближе ли, дальше, понять было решительно невозможно.

– Сами себя зарыли! – сплюнул Петя, – хоть хоронить не придется!

– А что еще было делать? – отозвался мехвод, – стоять там и ждать, пока эта падла нас заметит?

– Да хоть что-то!

– Ну вот мы «что-то» и сделали!

– Мы не знаем, заметил он нас или нет, – покачал я головой. Потом глянул на Петю. – Далеко он был?

– Да… Да откуда ж мне знать⁈ – вспылил Петя, но под моим тяжелым взглядом тут же успокоился. Проговорил уже глуше и тише: – километров пять. Может семь. Над лесом шел. Я видал…

– Мог и не заметить, – тихо шепнул радист.

– Мог, – я согласился. – Попробуем пересидеть.

Ну что ж, отчаянная ситуация требовала отчаянных мер. Оставаться на дороге – смерти подобно. Пилот «Рамы» без труда высмотрел бы наш танк посреди белой пустоты, и так бы навел, что первые же выстрелы немецких гаубиц размазали бы нас чуть не по всей дороге.

Ну а двинь мы к своим на всех парах, все равно далеко бы не уехали. Фашисты просто накроют весь квадрат и баста.

Единственным шансом спастись сейчас было просто спрятаться. И, судя по тому, как четко сработал Сидорыч, наши с ним мысли сходились.

Мы не знали, заметил ли нас немецкий летчик. Не знали, станут ли нас бомбить. Следующие пять-десять минут должны были ответить на этот вопрос.

И тянулись они долго.

Экипаж притих. Все затаили дыхание, ожидая, что ж будет дальше.

– Слышь, Витя, – тишину эту, нарушаемую лишь далеким гулом немецкого самолета, потревожил тихий голос Пети, – а моя фляжка у тебя?

– Да.

– А… А дай? – сглотнул Петя. – Ну…

– Нашел время, – пробурчал Сидорыч. – Тихо сиди.

– Да я глоток, – негромко ответил заряжающий.

– Не до твоего самогона щас, – в голосе мехвода отчетливо прорезалось раздражение.

– Тебе что… Жалко? – с укором спросил Петя. – Да и вообще! Я не тебя спрашивал!

– Да знаю я тебя. Щас начнешь прилаживаться в тихую, – пробурчал Сидорыч.

– Я глоток! Для храбрости глоток! – насел на него Петя.

– Или от скуки, – тихо хмыкнул на своем глухом месте Никита.

– Ага… Сиди там… Тебя спросить забыли, – раздраженно бросил ему заряжающий.

Я пошевелился, полез к боковому перископу. Когда заглянул, ожидаемо ничего не увидел. Танк присыпало снегом и ветками. И, конечно же, мы остались, считай, слепы.

Однако определенный расчет на такое положение дел у меня всё-таки был. С высоты да еще и в роще, очень может быть, что нас и не видно. Да только никак не проверишь, пока машину не покинуть.

Я попробовал приподнять башенный люк. И без того тяжелый, он немедленно во что-то уперся. Скорее всего, на танк упала ветка.

Пока Петя наседал на нашего радиста, Сидорыч снизу тихо сказал:

– М-да… Если пушке хана, то весело нам будет…

– Так что сиди там, в своем скворечнике, и рот не раззевай! – ругал Петя Никиту.

– Да я и не раззеваю, – пробурчал в ответ тот.

Никита ответил заряжающему почти спокойно, даже попытался добавить равнодушия в голос, однако он все равно подрагивал от волнения.

– Так и че? Фляжку-то дашь? – снова спросил у меня Петя.

– Как по-турецки будет танк? – спросил я в ответ.

Петя затих. Уставился на меня, округлив светлые на чумазом лице глаза.

– Чего?..

– Как будет танк по-турецки? – хмыкнул я.

В утробе танка, казалось, стало еще тише, чем было до этого. Даже гул двигателя все никак не улетающей «Рамы», казалось, стал отчетливее на этом фоне.

Все молчали. Петя удивленно сглотнул.

– И как же? – прозвучал тихий голос мехвода, откуда-то у меня из-под ног.

– Таран-сарай, – проговорил я, отвернувшись.

Дурацкая шутка заставила экипаж притихнуть еще сильнее. Хотя, казалось, сильнее уже некуда.

А потом снизу, с водительского места, раздался тихий, хрипловатый смешок Сидорыча.

Его подхватил и Никита. Радист сначала прыснул, потом тихо рассмеялся.

Смех его тут же подстегнул Сидорыча. Он рассмеялся громче. И уже через полминуты оба они расхохотались так, что и Петя не устоял.

И вот, экипаж уже ржал полным ходом. Мехвод, радист-пулеметчик и заряжающий – все смеялись в голос над такой дурацкой шуткой. Их дружный, заливистый, но несколько нервный смех тут же задавил тягостное напряжение, царившее в танке до этого момента.

– Таран-сарай! – хохотал Петя, размазывая по чумазому лицу слезы, – во зарядил!

– Я потом… – пытался пробиться сквозь собственный смех Сидорыч, – потом, когда вернемся, мужикам расскажу! Во обхохочутся!

«Когда вернемся» – эти слова, такие простые, брошенные вскользь, без всякого прямого умысла, будто бы воодушевили весь экипаж. Нет, никто не обратил на сказанное Сидорычем никакого внимания. Фраза просто вылетела, и тут же утонула в отголосках их общего смеха.

Но это и было важно. Ведь никто против нее не спорил. Не подвергал сомнению. Все, кто смеялся вместе сейчас, четко знали – они вернутся. По крайней мере, сегодня.

Я улыбнулся их смеху, этим словам. Улыбнулся, потому что этого от них мне и было надо.

Не терять духа – вот что самое главное. Особенно сейчас, когда враг совсем рядом, и смерть может упасть на нас в любой момент.

– А ну, тихо, – бросил я, пытаясь слухом пробиться сквозь их общий, уже немного подутихший смех.

Сидорыч замолчал почти сразу. За ним успокоился и Никита. Только Петр не сразу понял, что все замолчали. Еще несколько мгновений его смех разносился по башне. Но, наконец, стих и он.

– Слышите? – тихо спросил я.

Петя нахмурился. Стянул танкошлем и прислушался, приподняв взгляд к люку.

– Ничего не слышу… – выдал он.

– Вот именно, – тихо проговорил я. – Он улетел. Сколько мы тут сидим?

Петя полез под рукав камбеза, пытаясь отыскать часы.

– Я четко не засекал, – раздался снизу голос Сидорыча, – но минут десять точно.

– А… сука… – Петя сплюнул на укупорки, – часы разбил. Зараза…

– Если б нас заметили, – сказал я, – то уже начали бы бомбить.

Все молчали, все еще слушая тишину. Потом, наконец, отозвался Сидорыч:

– Да я думаю, уже давно бы начали.

– И… И что будем делать? – спросил Никита из-под пушки.

– Выждем еще чуть-чуть для верности, – сказал я. – А потом будем выезжать.

Выждав еще минут семь, мы наконец смогли выдохнуть.

«Рама», видимо, ушла куда-то в другую часть неба, так и не разглядев нас под импровизированным щитом из веток и снега.

Пронесло.

Однако оставаться в завале было нельзя – двигатель быстро терял драгоценное тепло, а в лесу Т-34 был зажат, как в тисках.

Мы всей четверкой вылезли через люк мехвода наружу, чтобы очистить машину от того хлама, что она успела на себя намотать во время нашего безумного таранного рывка.

Воздух после удушливой соляной хмари боевого отделения казался обжигающе чистым. Морозный, он ударил в нос и легкие, и, казалось, придал всем силы.

А может быть, это радостное воодушевление от того, что мы так и не стали целью немецкой артиллерии, завело экипаж с пол-оборота.

Мы работали быстро, зло, торопясь убраться с места нашей внезапно замаскированной позиции.

Сидорыч, Петя и радист Никита ломами и саперными лопатками сбрасывали с лобовой брони и маски пушки тяжелые, забитые снегом сосновые лапы, которые наглухо перекрывали обзор.

Я голыми руками, обжигая пальцы о ледяной металл, выдирал куски березовых веток, застрявших в пазах люка механика-водителя.

Потом Сидорыч проверил катки – слава богу, ни один сук не заклинило между балансирами, а свежие траки сидели в цепи плотно и ровно.

Когда лобовой лист и люки были очищены, мехвод, пыхтя, влез на свое рабочее место, мы втроем остались стоять на заснеженной опушке, готовые координировать его маневр снаружи.

Дизель В-2, еще не успевший остыть, отозвался на нажатие кнопки пуска мгновенно – он зарычал, тяжело выдохнул гарью из патрубков, и лес снова наполнился плотным, уверенным рокотом.

Выехать из этой лесной ловушки вперед было невозможно: перед носом танка лежали поваленные стволики молодых берез и ветки, что мы сбросили вниз с брони. Оставался только один путь – назад, по собственному следу, на обледенелую дорогу.

Сидорыч выжал главный фрикцион. Коротко, с сухим металлическим лязгом нашел заднюю передачу.

– Давай, Сидорыч! Внатяг! Чуть правее бери, а то на сосну наедешь! – кричал ему я, стоя перед люком мехвода, и указывая, куда завернуть. И пусть крик мой едва пробивался сквозь рев мотора, опытный Сидорыч делал все как надо.

Тридцатьчетверка тяжело, неохотно шевельнулась. Бортовые редукторы выдали массивный, неодолимый гул. Гусеницы натянулись, и танк начал медленно пятиться, выбираясь из-под белого навала поваленных веток, которые не обязательно было убирать, чтобы сдвинуть машину с места.

Медленно, но верно тридцатитонная бронемашина выкапывала себя из древесно-снежной ловушки силой своего дизеля.

Танк выходил задним ходом, словно огромный раненый зверь, выбирающийся из берлоги. Корма тридцатьчетверки с треском подминала под себя мелкий кустарник, широкие стальные траки с хрустом крошили обледенелый наст, выбрасывая из-под ведущих колес куски спрессованного снега и мерзлой хвои.

С каждым метром машина сбрасывала с себя остатки лавинного сугроба, упавшего на нас с веток близстоящих деревьев. Снежные глыбы беззвучно валились с надгусеничных полок, открывая взору броню танка.

Сидорыч вел машину практически в слепую, но делал это ювелирно. Он смотрел на меня через открытый люк, ловя мои знаки.

Танк мягко, без рывков преодолел крутой подъем пригорка. Гусеницы со скрежетом полоснули по обледенелому краю насыпи, разбрасывая комья снега, и Т-34 наконец, по своим собственным следам, выкатилась обратно в белое, отделяющее посадку от дороги поле.

Сидорыч затормозил, дизель перешел на ровные, глухие холостые обороты. Машина замерла посреди зимней белизны, окутанная облаком сизого выхлопа и полностью готовая к маршу.

– Запрыгивай! Пошли на базу! – крикнул я парням, запрыгивая на надгусеничную полку.

Петя с Никитой, ждавшие по бокам от танка, тут же побежали к машине, таща на плечах и в руках шанцевый инструмент и ломы. Потом они торопливо принялись грузить все это добро в ящик.

– Ну что⁈ Шепчет машинка-то? – крикнул я Сидорычу, когда подошел к люку мехвода и оперся руками о броню носа танка. – Должны доехать!

– Должны! – ответил он, помогая себе руками устроить ноги поудобней у педалей, – Главное, левый бортовой фрикцион цел! А то я все переживал, что этот хер! Этот Воентех, его до конца добьет!

– Дотянем! – похлопал я танк по броне, – Не боись!

– Ну!

Заряжающий и радист принялись запрыгивать на броню.

– Ну что⁈ Ты лезешь или как⁈ – крикнул мне Петя, пропуская вперед себя радиста. – А то, мож, тут решил заночевать⁈

– Не дождешься! – прокричал я ему с улыбкой, и принялся забираться на надгусеничную полку.

А потом, где-то грохнуло. Да так раскатисто, что Петя аж присел.