Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

– Знач так, слушай вводные, – процедил Симонов спесивым, звенящим голосом вчерашнего выпускника училища.

Все слушали, стояли по стойке смирно. Миша и Лёша все сжались, вытянув руки по швам, и, казалось, даже не рисковали смотреть на лейтенанта. Угрюмый старшина мрачно уставился в противоположную стену блиндажа. Тон и звонкий голос Симонова его явно не впечатлял.

Меня, впрочем, тоже. Я буквально слышал, как в его голосе дрожит злость и обида на то, что случилось между ним, мной и медсестричкой Таней каких-нибудь два часа назад.

И теперь Симонов считал, что очутился в своей вотчине, раз уж он командир группы. А значит, говорить и делать он может тут почти всё, что угодно. Например, вымещать на нас злость.

– Приказом командира сто четырнадцатой отдельной танковой бригады и по согласованию с Особым отделом батальона, – продолжал он, – вы все с этой секунды сведены в отдельную ремонтно-эвакуационную спецгруппу технического назначения.

Симонов замолчал, обводя всех в блиндаже надменным взглядом хозяина.

– Юридически, – продолжил он, – для лагеря вы – добровольцы. Фактически – сброд, который Полуянов выгреб из резерва, чтобы не отдавать под трибунал.

Он уставился на Мишу Цыгана, потом на Лёшу.

– Один – мародёр, по немецким карманам лазил, – говорил он при этом, – второй – саботажник, приказов в бою не понимает.

Он замолчал, медленно, с чувством собственного достоинства прошагал к дальней стене, у которой стоял старшина.

– А ты…

Лейтенант остановился напротив мехвода, ткнув в его сторону затянутым в рукавицу пальцем:

– Просрал редкую машину! Единственную на батальон! – Он брезгливо окинул гиганта с головы до ног. Добавил: – На брюхо её посадил.

Мехвод ему не отвечал. Он просто стоял, выдерживая «смирно», и на спокойном, почти сонном лице его не дрогнул ни один мускул.

– Хорошо, хоть у тебя совести хватило, – продолжил Симонов, – самому в группу попроситься. Вредитель.

Симонов крутанулся на каблуках, встав по центру землянки. В желтоватом свете коптилки на его недовольном лице мелькнули зловещие тени.

– Боевая задача группы, – продолжил он, прохаживаясь в обратном направлении. – Скрытный ночной марш на ничейную полосу в квадрат Холмогорок. Наша цель – эвакуация материальной части батальона, оставленной без присмотра. Танк КВ-2.

Он снова глянул на Мишу Цыгана. Меня, как я понял, у дальней стены он так и не рассмотрел. Или не узнал. По крайней мере, пока.

– Повторяю для тупых, – таращась на Мишу, сказал он. – Это приказ командования. А я – назначен командиром группы. А что это значит? А то, что тут я ваш царь и бог. Тут я ваш единственный мозг, и подчиняться мне будете безоговорочно. Если шкуру свою спасти хотите, будете по струнке ходить! Всем всё ясно?

Мишка Цыган и наводчик Лёша хмуро молчали, втянув головы в плечи. Старшина в углу даже ухом не повел. Симонов победно расправил плечи, упиваясь своей командирской властью.

Мда… Нашёл способ настроение своё поправить после Таниного отворота-поворота. Щегол.

И, каюсь, так он этим обстоятельством меня разозлил, что я решил не сдерживаться.

– Товарищ лейтенант, разрешите обратиться? – бросил я, делая шаг вперед.

Симонов сощурился, словно бы желая рассмотреть меня в тени.

– Фамилия, красноармеец, – бросил он в недоумении. Видимо, тоже узнал мой голос.

– Красноармеец Бронин, – ответил я невозмутимо.

Симонов дёрнулся, растерянно глянул куда-то в сторону. Утёр нос перчаткой.

– Ну, – наконец решился он, – и чего тебе надо, а? Бронин?

– Раз уж вы, – я вышел на свет, заглядывая ему в глаза, – командир нашей сводной группы сброда и вредителей, надо думать, и сами вы недалеко ушли от нашего брата. Так не поделитесь ли, чего ж вы такого сделали, что тут оказались? А? Ну, ради большего слаживания группы.

Симонов аж покраснел от такой моей наглости. Брови его поползли вверх, а глаза округлились. Тонкие губы зло искривились.

– Вот оно как получается, – сплюнул он. – Значит, найдёныша без роду и племени к нам в отряд тоже подселили? Да? Ну вот что я тебе скажу, найдёныш.

Он приблизился. Застыл передо мной, глядя на меня сверху вниз.

– Кто в бою много болтает, – процедил он сквозь зубы, – кто не слушает, что ему командир говорит, тот раньше всех дохнет. Так скажи, Бронин, или как там тебя? Дохнуть будем или слушаться?

– Угрожаете? – ответил я холодно.

– Я спрашиваю, – прошипел он. – Отвечать на поставленный вопрос.

– Так вон, – проигнорировал я его слова, – у вас в кобуре ТТ сидит. Давай, стреляй прям тут, раз такой смелый.

Он смолчал. Но я краем глаза заметил, как рука его мнется на подоле куртки. Лезет к ремню портупеи.

– Да тебя ж, – с презрением бросил лейтенант, – никто и не вспомнит, если сгинешь. И плакать к тебе на безымянную могилу никто не придёт.

– Товарищ лейтенант, – бросил перепугавшийся Миша, – мы…

– Тихо, – мельком бросил ему Симонов, уже разминая ремень портупеи у кобуры.

– Не надо, – дёрнулся было Лёша, – то…

– Я, сказал, тихо! – заорал на него Симонов.

Лёша вздрогнул.

Симонов часто и нервно задышал, уставившись на наводчика.

– А знаете, – бросил я, как бы невзначай, и даже улыбнулся самой мерзкой улыбкой, на которую только был способен. – Кое-кто всё ж да вспомнит.

– Чего? – обернулся ко мне Симонов.

– Таня, – хмыкнул я. – Таня вспомнит.

Он аж окоченел. Благородное лицо лейтенанта вытянулось от изумления. А потом столь же быстро сжалось в злобную, яростную гримасу.

– Да я тебя прям тут щас… – полез он к кобуре.

– Стой! Не надо! – шагнул к нему Миша.

Даже молчаливый мехвод зашагал к Симонову.

Я стоял ровно, но был напряжённый, как пружина, готовый к любому шагу, что сейчас предпримет командир.

Дверь со стуком распахнулась.

Все, кто был в блиндаже, замерли. Лейтенант одёрнул руки. Обернулся.

На пороге стоял представитель НКВД, назначенный в нашу группу. Я понял это сразу.

На нём был добротный, тяжёлый полушубок из плотной серой овчины, туго перетянутый в талии портупеей из коричневой кожи с массивной латунной бляхой.

Из-за расстёгнутого ворота дублёнки виднелась тёмно-зелёная гимнастерка, на чёрных бархатных петлицах которой остро горели по два эмалевых «кубаря» младшего политрука, окаймлённых васильковым кантом ведомства внутренних дел.

На голове под капюшоном накинутого сверху белого бязевого маскхалата тускло отливала матовой зеленью стальная каска СШ-40, плотно насаженная прямо поверх суконного подшлемника – редкая деталь для лагерных условий, сразу выдававшая человека, готового к бою в любую секунду.

На боку в жёсткой кожаной кобуре у него покоился тяжёлый ТТ, а на груди висел редкий, пижонский пистолет-пулемёт ППД-40 с тяжёлым воронёным дисковым магазином.

На молодое, но решительное лицо младшего политрука тут же пала тень мрачного подозрения. И всё ж словом он её не выдал.

– Анатолий Викторыч, – проговорил он приятным, чуть высоковатым голосом, – всё нормально у тебя? Поглядел орлов своих?

Симонов, который слишком уж близко стоял ко мне, замялся. Зло зыркнул сначала на Мишу, потом на мехвода.

– Да… вот… Знакомлюсь, – неуверенно выдавил он.

Молодой политрук обвёл всех внутри взглядом. Задержался на мне.

– Пошли кого-нибудь к Кузовку, – сказал он. – Пускай получат тёплое обмундирование и маскхалаты. Потом мигом веди их в оружейку. Комбат распорядился: через час быть всем на площадке.

– Хорошо, Николай Егорыч, – шмыгнул Симонов носом. – Сделаю.

Политрук ещё несколько мгновений посмотрел на нас оценивающим взглядом, бросил, что будет ждать на площадке, и вышел, закрыл дверь.

Холодный воздух, которым веяло от входа, тут же сменился тёплым от печи.

Симонов проводил его взглядом. Потом обернулся на меня. Глаза его зло зыркнули, и лейтенант вылетел из блиндажа чуть не пулей.

– Всё, – проговорил Миша, – приехали.

Никто ему не ответил.

* * *

– Коля! – кричал Симонов, торопливо шагая вслед за политруком. – Коля, стой! Погоди.

Направившийся к площадке младший политрук Линьков обернулся. Остановился, ожидая, пока подбежит Симонов.

– Коля! – подоспел лейтенант. – Чего мне никто не сообщил, что найдёныша к нам в группу зачислили?

Линьков недоумённо уставился на Симонова.

– Ну извиняй, – пробурчал он, – ты до комбата ещё не дослужился, чтобы тебя лично обо всём уведомлять.

Симонов нервно обернулся. Бросил взгляд на блиндаж, где ждала спецгруппа. Потом на Линькова.

– Это… Это Климов его к нам поставил, да? Климов же?

– А чего? – политрук Линьков подозрительно сощурился. – У тебя к найдёнышу какая-то личная неприязнь? Климов решил, что он чистый. Комбат на него надежды возлагает, а экипаж, что его отыскал, и вовсе за него горой.

– Да… Да нет у меня никакой неприязни, – замялся Симонов. – Просто… Просто умно ли? Ну… На такое ответственное задание первого встречного отправлять. А?

Линьков вздохнул.

– Толя. Мы с тобой люди подневольные. Куда Родина пошлёт, туда и идем.

– Не доверяю я ему, Коля, – понизил голос Симонов. – Не доверяю! Думаю, подведёт! Может… Может, пока не поздно, снять его с задания, а?

– Да ты никак белены объелся, – удивился младший политрук. – До выезда час, а его снимать?

– Подозрительный он какой-то… Может, его лучше проверить надо? Ну… Сам знаешь, как это у вас в НКВД бывает…

Линьков вздохнул.

– Да брось ты, – не унимался Симонов. – И так все знают, что ты опер-контрразведчик. Что под Климовым ходишь, не смотри, что в политзвании. Ну повлияй ты как-нибудь на своего старшего лейтенанта? А? Время ж есть ещё.

Проницательный Линьков сузил глаза.

– Ты с ним зацепился, да?

– Да не, – замотал головой Симонов. – Ты с чего взял?

– Думаешь, я не видал, как вы с найдёнышем друг на друга таращились? – помрачнел Линьков. Потом вздохнул. – Коля, ты понимаешь, что такими своими действиями ты подрываешь не только свой авторитет, но и авторитет всех командиров батальона? Это ж что, солдаты посмотрят на таких, как ты, и решат, что любой командир может простого красноармейца гнобить, если тот ему рожей не понравился?

– Я никого не гноблю, – нахмурился Симонов.

– Да? – кивнул ему Линьков. – Ты забыл уже, за что в эту «спецгруппу» залетел, что ли?

Симонов опустил глаза. Обиженно надулся.

– Забыл?

– Да помню я. Помню.

Линьков снова вздохнул.

– Коля, твоя главная задача сейчас – повести людей за собой. Все усилия приложить к тому, чтобы вернуть машину. Но ещё больше – чтобы экипаж остался живой. Понял? И неважно, есть в экипаже этот найдёныш или нету. Уяснил?

– Уяснил, – буркнул Симонов.

– Толя, – Линьков взял его за плечи. – Толя, гляди на меня.

Симонов глянул.

– Я слыхал, что между вами с Таней творится. Знаю, что Таня этого найдёныша водила по лагерю, – Линьков поправил шапку. – Ты в первую очередь командир, Толя. А все эти глупости в тылу оставь. Хорошо? На передовую с собой не тащи.

Симонов не ответил.

– Хорошо? – переспросил Линьков с надеждой.

– Хорошо.

– Ну вот и славно, – политрук хлопнул Симонова по плечу. – Иди, готовь орлов. Хорошо всё будет.

Симонов не проронил больше ни слова. Просто обернулся и пошёл обратно к блиндажу.

Линьков проводил его холодным взглядом.

Он уже неплохо знал лейтенанта Симонова. Симонов был талантливым командиром танка. Высший бал в училище получил. Опыт боевой наработал. Одна у него была проблема – вспыльчивость.

Никогда не думал он наперёд. Никогда не смотрел, к чему его дела могут привести. Потому и попал в «спецгруппу».

Линьков утёр подмёрзший нос рукавом. А потом обернулся и пошёл к поляне.

Сегодня он твёрдо решил, что во время выполнения боевой задачи будет зорко присматривать за Толей. Смотреть, чтобы тот глупостей не наделал. Ну и не только за ним. За этим найдёнышем тоже.

Ведь кто его знает, во что может вылиться их неприязнь в настоящем, живом бою?

* * *

Деревянный кузов ЗИС-5 бросало и швыряло на обледенелых ухабах просеки так, что зубы бились друг о друга со стеклянным стуком.

Трёхтонка шла вслепую, с наглухо выключенными фарами, едва заметно урча мотором на пониженной передаче – водитель вёл машину по памяти, боясь привлечь внимание немецких слухачей.

Нас накрыли сверху огромным, жёстким от мороза брезентом. В темноте этого импровизированного брезентового купола царила глухая, звенящая нервозность.

Мы сидели вшестеро, увязнув сапогами в брошенной на днище прелой соломе и прижавшись плечом к плечу, чтобы хоть как-то сохранить крохи тепла.

Пахло бензиновым чадом, мокрым сукном и ядрёной, приторной махоркой – Мишка Цыган судорожно затягивался в кулак, пряча огонёк, и его моложавое лицо на секунду вспыхивало багровым цветом каждый раз, когда он делал затяжку.

Все молчали. Нервы у парней были натянуты до предела.

– Смелый ты парень, найдёныш, – вдруг заговорил мрачный, молчавший почти всю дорогу мехвод. – Не побоялся летёху.

Я поднял на него глаза.

Здоровяк говорил со мной, но взгляд его упирался в дно кузова.

– Как звать-то тебя, старшина? – бросил я ему.

Мехвод зашевелился. Лениво поднял голову. Глянул на меня. Протянул огромную в трёхпалой перчатке руку.

– Стёпа меня звать, – забасил он. – Стёпа Коровин.

– Витя Бронин, – пожал я его лапищу.

Он поджал губы. Покивал.

– Я про тебя слыхал. Мне Сидорыч говорил, как ты их из-под огня вытянул. Молодец. Имени собственного не помнишь, а как танк вести – знаешь. Чего только на свете не бывает, да?

– Это точно, – я ему улыбнулся. – Например, случается так, что даже у немого всю дорогу мехвода язык развязывается.

Степан хмыкнул. Улыбнулся тоже. Потом вздохнул и погрустнел.

– Ты, конечно, парень смелый. Но зря ты так с ним, – с этими словами он кивнул на лейтенанта Симонова, сидевшего от нас через два человека, рядом с младшим политруком Линьковым.

Оба о чём-то переговаривались, но рев двигателя и стук подвески грузовика заглушали их голоса.

– Знаю, – кивнул я. – Но тише воды тоже сидеть было нельзя. Лейтенант, видать, решил всех нас похоронить ещё до того, как мы из лагеря выехали. Нужно было прикрыть ему рот.

– Это точно, – вздохнул Степан. – Ещё два слова, и боеспособность покатилась бы к чёрту. Парни бы совсем раскисли. А так, вроде бы и не до конца.

– Прорвёмся, – ответил я.

Коровин чуть-чуть помолчал. Потом, вроде бы невпопад, заговорил.

– Был у меня как-то друг. Тима Скрепов. Тимофей, значит. Тоже мехвод, – он осекся. Помолчал чуть-чуть. Продолжил: – Под Вязьмой это было. В октябре. Они в прорыв шли. Налетели на засаду в лощине.

Он замолчал, сглотнул. Потом покосился на занятого разговором Симонова.

– Командиром танка у них был один… тоже из ускоренных, породистый, – продолжил мехвод. – Всё в герои рвался. – Он вздохнул. – Перед ними две тридцатьчетвёрки тогда враз загорелись, а этот лейтенантик приказал Тимофею, мол, «Тарань кусты, там пушка!».

Я не перебивал. Сидел, глядя перед собой. Слушал.

– А Тимка, – продолжал мехвод, – он же танк кожей чувствовал. Глянул в триплекс и сказал, что нельзя. Что там наст тонкий, под снегом ручей не промёрз. Что там болотце. Что сядем на брюхо и тогда пиши пропало.

Коровин судорожно вздохнул, и его плечо рядом со мной мелко задрожало.

– А лейтенантик тот от страха умом двинулся. Решил, что мехвод Тимка, друг мой сердечный… Струсил. Так он выхватил свой ТТ, да прямо там, в тесноте, Тимке Скрепову в затылок всю обойму и разрядил… Прямо за рычагами друга моего застрелил, сволочь.

Мехвод замолчал. Боковым зрением видел я, как на его широком лице под скулами заиграли желваки.

– Сам за его место прыгнул, газ выжал, – продолжил мехвод. – И что? Через три метра их КВ в ту самую жижу по самую башню и ухнул. Там их немцы и пожгли… Весь экипаж успел уйти. Только Тима вместе с машиной там остался.

Под брезентом повисла такая тяжёлая тишина, что казалось, даже ветер снаружи на секунду притих.

– Особисты армейские потом три дня разбирались, – проговорил Коровин. – Карты все смотрели. Допрашивали всех. И признали… Признали, что Тимка Скрепов прав был. Обойди они тогда по косогору – и пушку бы взяли, и КВ цел остался. А лейтенанта того… – Коровин сделал короткую паузу. – Трибунал через час за капониром и пристроил. Расстреляли перед строем за малодушие и безвинную гибель ценной машины и кадра.

Старшина медленно повернул голову и посмотрел в упор на лейтенанта Симонова.

– Очень мне наш командир напоминает того лейтенантика, что моего друга загубил. Очень напоминает.

– Я знаю, Стёпа, – проговорил я, памятью возвращаясь в серую, промёрзлую чеченскую зиму конца девяностых.

Там у нас был точно такой же чистенький лейтенантик с кашей вместо мозгов, который из-за уставной спеси погнал пацанов напролом через пристрелянное ущелье, за три минуты загубив под пулемётным огнём целое отделение боеспособных контрактников.

Степан перевёл на меня свой спокойный, чуть сонный взгляд. Смолчал.

– Мне тоже он кое-кого напоминает, – продолжил я.

Степан засопел.

– Но будь уверен, – глянул я на мехвода. – Сегодня ночью никто никого не загубит.

Потом я глянул на Симонова. Добавил:

– Я за ним присмотрю.

Ничейная полоса встретила нас глухим, колючим безмолвием.

Здесь, под Холмогорками, подмосковная зима сорок первого года казалась мёртвой, выжженной ледяным железом пустошью. К середине ночи разыгралась метель.

Она выла яростно, швыряя в лица жёсткую белую крупу, но эта круговерть была нашей единственной защитой – она скрадывала силуэты и глушила скрежет снаряжения.

Мы лежали плотной шеренгой прямо на обледенелом бруствере, намертво зарывшись животами в рыхлый наст.

Маскхалаты, накинутые поверх ватников, в один миг превратили нас в шесть безжизненных заснеженных холмиков.

То с нашей стороны, из лисьих нор боевого охранения пехоты, то со стороны невидимой в темноте немецкой высотки раздавались редкие, ленивые хлопки одиночных выстрелов.

Время от времени темноту метели со свистом резали длинные, пунктирные трассы пулемётных очередей. Немецкий MG-34 и наш ДП-27 переругивались глухо, нехотя, стреляя чисто наугад, для острастки.

Пули с сухим, костяным хрустом щёлкали по замёрзшим веткам ольшаника, заставляя парней ещё глубже вжимать головы в воротники.

А в самом центре этого замёрзшего ада, на дне глубокого оврага у незамёрзшего ручья, высился он.

Тяжёлый штурмовой КВ-2. Даже заваленная на левый борт, наполовину увязшая в ледяной болотной жиже, эта пятидесятидвухтонная махина казалась доисторическим, грозным монстром.

Его гигантская угловатая башня-«скворечник» хмуро и слепо замерла тупым рылом стопятидесятидвухмиллиметровой гаубицы в сторону немецких окопов.

Танк стоял один-одинёшенек, окутанный сизой пеленой метели, и в его чёрном силуэте чувствовалось страшное, затаённое величие.

Немцы боялись подходить к нему, наши не могли прорваться, и этот стальной «Гигант» замер на ничейной земле памятником несгибаемой ленинградской брони.

– Ну всё, славяне, – политрук Линьков бесшумно, как тень, повернул ко мне каску и едва заметно шевельнул стволом своего ППД. – Немецкий график понятен. Интервал – три минуты. Командир, веди своих орлов. Пошли на пузах…

Ползли мы адски долго.

Каждые три минуты, когда над оврагом с шипением распускался мертвенно-белый бутон немецкой осветительной ракеты, мы намертво вмерзали в наст, превращаясь в неподвижные сугробы.

Наводчик Лёша и Мишка Цыган, хрипя от натуги, волокли за собой сосновое бревно. Я полз первым, чувствуя, как пеньковый канат-проводник, привязанный к моему поясу, упрямо разматывается следом, оставляя в ольшанике тонкий след.

Наконец рука в брезентовой рукавице ткнулась в ледяную, шершавую стену ленинградской брони.

КВ-2 высился над нами глухой тёмной скалой. Степан Коровин безошибочно, на ощупь, нашёл на корме буксирные серьги и с глухим металлическим стуком загнал в них коуш пенькового проводника.

– Готово! – выдохнул он мне в самое ухо.

– Вы двое! – запыхавшийся и грязный Симонов схватил Мишу Цыгана за плечо, указал на Лёшу, – мотайте назад по нашему следу! Сдавайте конец пехоте, пускай лесные тягачи сталь наживляют!

Цыган и Найденов бесшумно растворились в метели, уползая обратно к окопам боевого охранения.

Мы остались вчетвером: я, Степан, лейтенант Симонов и молчаливый политрук Линьков, который сразу занял позицию под левой гусеницей танка, устроив поудобнее свой ППД. Симонов, сидевший под кормой, зябко кутался в полушубок, его затравленный, нервный взгляд безумно бегал по сторонам.

– Полог где, Степан? – шепнул я.

– На надмоторном, под лапником припрятан, – Коровин ходко полез на скользкую корму.

Вдвоём мы растянули тяжёлый, задубевший от мороза брезент над трансмиссией, закрепив края камнями и всем остальным, что под руку попалось.

Получился замкнутый кокон – импровизированный термос. Сразу после этого мы со Степаном соскользнули вниз, в ледяное пространство под днищем танка, и со скрипом рванули круглый люк экстренной эвакуации.

Внутри КВ-2 встретил нас могильной стужей.

Степан Коровин чиркнул трофейной спичкой, и под броней с утробным, ревущим гулом зажглись две бензиновые паяльные лампы.

Синее пламя ударило в технологические лючки картера, согревая застывшее в камень масло дизеля В-2К.

Пока Коровин грел мотор, я, высунувшись по пояс из донного люка, принимал от Симонова ведра.

Лейтенант, матерясь сквозь зубы от страха и поглядывая на позиции немцев, судорожно набивал их снегом.

Мы держали ведра прямо над гудящим пламенем ламп – снег таял неохотно, шипел, но уже через полчаса первая порция крутого кипятка ушла в расширительный бак.

Металл мотора наконец стал тёплым на ощупь. Снаружи в этот момент послышался глухой, тяжёлый скрежет – это лесные тягачи ЧТЗ по нашему канату притащили через поле стальные буксирные тросы.

– Услышат сейчас, – прошептал Миша Цыган, – немцы тягачи услышат!

Ни я, ни Степан не ответили ему, отогревая мотор.

Мы со Степаном вылезли наружу и с помощью цепей намертво прикрутили сосновое бревно поперёк передних траков КВ-2.

Работа шла долго. То и дело нам приходилось замирать под танком или рядом с ним, когда очередная осветительная ракета рвалась в небе, полном хлопьев снега.

Выл ветер, мокрый снег залеплял лица. Бойцы вздрагивали каждый раз, когда очередная пулемётная очередь простреливала окрестности танка.

Когда всё было готово, лейтенант приказал экипажу зайти в танк.

– Вентиль открывай! Воздух пошёл! – гаркнул я, протискиваясь обратно в люк.

Степан Коровин крутанул латунный маховик воздушных баллонов. Раздалось яростное, свистящее шипение, и чудовищный 12-цилиндровый дизель взорвался оглушительным, утробным ревом. На КВ-2 глушителей не было – грохот пошёл такой, что земля под катками задрожала.

Я знал, что будет дальше. Ведь самое простое дело уже позади.

Как только машина подала свой грозный голос, лощина сошла с ума.

Немцы на высотке мгновенно проснулись, услышав, что застрявший «Гигант» ожил.

В небо взлетели десятки осветительных ракет, сделав овраг светлым, почти как днём.

Заухали 81-миллиметровые миномёты.

Снаряды и мины со свистом ложились вокруг, осколки с диким визгом и звоном барабанили по нашей калёной броне, срезая брезентовый полог.

Немцы открыли шквальный огонь из пулемётов. Снаряды Pak 38 с сухим, костяным щёлканьем рикошетили от башни-скворечника.

– Тяни, Коровин! Газуй! – заорал Симонов, забившись в угол боевого отделения и пытаясь переорать рев мотора.

Коровин поудобнее устроился на тесном кресле мехвода и схватился за рычаги. КВ-2 надсадно взвыл, гусеницы провернулись, и сосновое бревно с чудовищным скрежетом ушло под катки, упираясь в мёрзлый грунт оврага.

Танк сделал яростный, победный рывок вперёд, приподнимая своё тяжёлое брюхо над грязью. Лесные тягачи из чащи мощно натянули стальную сцепку. Ещё секунда – и мы вырвемся!

Но тут овраг сотряс оглушительный удар. С тяжёлым, хрустким звуком сосновое бревно под левым катком лопнуло, разлетевшись в щепки.

В ту же секунду над головой пронзительно свистнуло, и танк резко качнуло назад. Наша тяга мгновенно упала, дизель закрутился вхолостую.

– Перебили! – истошно крикнул Симонов, прильнув к триплексу. – Немецкая пушка из кустов лупит! Стальные тросы осколками перебило! Тягачи больше не тянут!

Мы остались одни. Без буксира, со сломанным бревном, на полуспущенном склоне оврага под перекрёстным артобстрелом.

Немцы били почти наугад, пытаясь разорвать нам гусеницы.

– Врёшь, не возьмёшь! – прорычал Степан Коровин. Его лицо в полумраке кабины, подсвеченное тусклыми приборами, казалось каменным изваянием.

Он яростно, движением нечеловеческой силы, воткнул реверс, топя педаль акселератора в самый пол. КВ-2 взвыл раненым медведем.

Гусеницы бешено зарылись в обледенелый склон, выплёвывая назад фонтаны грязного льда и камней.

Танк со страшным чавканьем, миллиметр за миллиметром, чисто своим ходом, упрямо пополз задом вверх по склону лощины, вырываясь из болотного капкана.

И тут прямо в приоткрытую смотровую щель водителя со звоном прилетела плотная пулемётная очередь.

Броня выдержала, но фонтан раскалённых стальных осколков и свинцовой крошки рикошетом брызнул внутрь боевого отделения.

Мехвод Степан замычал, его схватило судорогой. Он тяжело повалился на спинку сиденья. Осколки посекли ему лицо и грудь.

Танк замер, дизель надсадно взвыл на холостых, и пятидесятитонная махина начала медленно, страшно сползать обратно на дно оврага.

Я прильнул к командирскому перископу и до боли стиснул зубы от того, что увидел.

Прикрываемые беглым огнём замаскированной в кустах пушки, прямо по заснеженному склону к нашему ослепшему танку веером бежали немецкие штурмовики.

На первый взгляд их атака казалась бессмысленной, но я понимал – это отчаянный шаг остановить нашу машину. Наверняка у них при себе ручные кумулятивные или противотанковые фугасные гранаты.

Пушка КВ-2 смотрела в другую сторону, её тяжёлая башня поворачивалась со скоростью улитки, да и ни снарядов, ни дисков для пулемётов у нас не было.

Если немцы успеют добежать и закинуть заряды на гусеницы, моторное отделение или под башню – нам не поздоровится. Как минимум, они остановят танк. Как максимум – мы сгорим.

– Мехвод ранен! – закричал политрук, сидевший на месте пулемётчика-радиста, – ранен!

Бам!

Грохнуло так, что содрогнулась вся машина.

Это немецкое орудие, прикрывающее подходящую пехоту, ковыряло лобовую броню, пытаясь, видать, попасть в гусеницу и разуть машину ко всем чертям.

Я рванулся вниз из башни, пытаясь пролезть в отделение управления.

– Куда⁈ Бронин! – заорал на меня стоявший у места наводчика Симонов.

Миша и Лёша, застывшие на месте заряжающего и его помощника, возились с пробкой бойницы, стараясь поскорее справиться с ней в полумраке.

Я протиснулся вниз. Благо, боеукладки на полу не было, а потому двигаться в танке можно было сравнительно свободно. Для танка, конечно же.

– Толкай! – крикнул я политруку, схватив стонавшего Коровина за маскхалат на плечах. – Давай!

– Поведёшь⁈ Сможешь⁈ – крикнул Линьков, и в шуме двигателя его голос показался шёпотом.

Я кивнул.

А потом мы принялись вытаскивать Коровина с неудобного места мехвода.

Я тянул, политрук, извернувшись в три погибели, толкал и тянул разом. Коровин, казалось, даже и звука не издавал. Лишь иногда вздрагивал, когда наши движения доставляли ему боль.

Я вытянул его на пол боевого отделения. Миша и Лёша, не сговариваясь, тут же приняли его.

Я же полез вперёд и буквально упал на жёсткое железное сиденье мехвода. Руки сами перехватили холодные, упрямые ломины рычагов. Левая нога в калоше с хрустом вмяла в пол педаль фрикциона.

Правая рука коротким, бешеным ударом вогнала кулису коробки передач вперёд. Первая скорость встала с сочным, калёным стуком. Я собирался сделать то, чего немцы ждали меньше всего. Вместо того чтобы пятиться назад, я решил идти в атаку.

Коровин не закрыл пробкой триплекса свой смотровой лючок. Это и сыграло с ним злую шутку.

Однако я понимал, почему он это сделал – чтобы хоть что-то видеть со своего места. А потому я тоже её не тронул. И увидел, как немецкие подрывники, которым до машины оставалось метров тридцать, в ужасе застыли на месте, когда КВ-2 с диким, яростным ревом ринулся прямо на них.

Их силуэты мелькали впереди, то проявлялись во тьме и метели, то снова исчезали.

Рванула осветительная ракета. И я заметил, как фашисты уносят ноги, не решившись подойти к движущейся машине на дистанцию точного броска и испугавшись того, что по ним вот-вот влупят из пулемёта.

– Ты что творишь⁈ – крикнул мне сидящий рядом политрук. – Куда⁈

Он вцепился мне в одежду.

– Назад! Давай назад! – кричал он уже подсевшим голосом.

Я глянул ему в глаза. Они белыми пятнами проявились в полутьме.

– Пушка! – заорал я. – Не даст уйти! Сомну её!

Бам!

Танк содрогнулся.

Ударило где-то снизу слева. Даже сквозь темноту они мало-помалу пристреливались.

Линьков, весь потный, хотя в танке было холодно, поджал губы. А потом кивнул.

Я дёрнул рычаг, тормозя левую гусеницу, дал газу, завернул примерно куда-то в сторону спрятавшейся немецкой пушки.

Бам!

Казалось, ударили так близко к гусенице, что она уже лопнула и сейчас загремит, сползая с катков.

Этого не произошло. Но зато я своими глазами, сквозь смотровую щель увидел, как в темноте где-то спереди мелькнула вспышка орудийного выстрела.

Внезапно кто-то схватил меня сзади за плечо. Ствол ТТ уткнулся мне в висок прямо сквозь шлемофон.

– Задний ход! – в ухо заорал мне Симонов. – Задний ход, предатель! Убью!