Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

– Так, молодой человек, раздевайтесь по пояс. Будем смотреть, что у вас в голове переклинило, – проговорил пожилой военврач ну очень интеллигентного вида, поднимаясь из-за своего стола.

Ждать в блиндаже мне пришлось не слишком долго. Ближе к вечеру к нам, в нашу с конвоем нору, прибежал запыхавшийся сержантик и передал приказ комбата – найденыша отправить в санвзвод на медосвидетельствование.

И буквально через десять минут я уже сидел в просторной землянке, жарко натопленной буржуйкой. Пахло здесь карболкой, сырым сукном и сушеной ромашкой.

Я поднялся с нар. Стянул с себя рваный свитер. И только сейчас обратил внимание на собственное молодое тело.

Поджарый, худощавый торс, от природы широкие плечи и руки, на которых сквозь грязноватую кожу проступали жгуты тугих мышц.

Потрепало меня в танке изрядно. Казалось, на теле и живого места нет – одни синяки да ссадины.

Пока военврач поднимался со своего места, я почувствовал на себе какой-то взгляд. Поднял глаза.

У стены, за большим столом, заваленным журналами учета, горела большая керосиновая лампа с чистым стеклянным колпаком.

Под её мягким желтым светом сидела молоденькая медсестра. Когда я взглянул на нее, то успел заметить, как девушка торопливо и несколько стыдливо опустила свой взгляд в стол.

В своем застиранном, но накрахмаленном белом халате поверх защитной гимнастерки она казалась совсем девчонкой.

Медсестричка оказалась той еще артисткой. Как только поняла, что я на нее смотрю, то немедленно принялась изображать увлеченную деятельность – смешно надув губки от напускного усердия, выводить перьевой ручкой строчки в каком-то журнале или амбулаторной книге.

– Разделся? – приблизился интеллигентный военврач. – Хорошо, садитесь.

Я сел.

Он чиркнул спичкой и поджёг небольшую свечу. Поднес к моему лицу.

– Смотрите на свет, пожалуйста, – проговорил он, внимательно вглядываясь мне в глаза.

Признаться, атмосфера этого санитарного блиндажа меня немало удивила. Хотя, конечно, удивляться я себе запретил, а потому этого самого удивления и не выдал.

А все потому, что здесь, после сурового облика расположения батальона, было… уютно.

Этот бревенчатый блиндаж казался настоящим островком тишины посреди вечно гудящего лесного лагеря.

Здесь пахло не войной, а домашним теплом: сухими березовыми дровами от жарко натопленной печки-буржуйки, мятными каплями и чистым, выглаженным постельным бельем.

Бревенчатые стены были аккуратно оклеены пожелтевшими страницами газет, а под самым потолком, вровень с сугробами, белели узкие окошки с чистыми марлевыми занавесками.

Тяжелых раненых тут не держали.

На топчане у двери, привалившись к стене, тихо дремал молодой пехотинец с аккуратно забинтованным предплечьем. У его ног уныло стояли подшитые валенки, а сам он мерно посапывал, разомлев от печного тепла.

В углу у печи пожилая санитарка неторопливо, виток за витком, сматывала в тугие рулоны белоснежные выстиранные бинты, тихо напевая что-то себе под нос.

На печке уютно подрагивал крышкой закипавший большой эмалированный чайник.

Всё выглядело настолько буднично и спокойно, что мне немедленно захотелось прилечь и покимарить часок-другой. Однако я, конечно же, не мог себе этого позволить.

Отдыхать было пока что рано.

– Зрачки вялые, правый шире левого, – монотонно забормотал врач, отставляя свечку. – Теперь закройте глаза. Вытяните руки вперед. Правым указательным пальцем коснитесь кончика носа. Пожалуйста.

Я сделал так, как он попросил.

– Так, понятно. Позволите?

Доктор поднялся, положил руки мне на голову и сильно, до искр из глаз, нажал мне пальцами на затылок, нащупывая огромную, скрытую под волосами гематому. Я невольно стиснул зубы.

– Статика нарушена, нистагм отчетливый. Гематома в затылочной области. Контузило вас знатно. Взрывной волной накрыло?

– Не помню… – честно ответил я, потому что в этом теле я действительно не помнил ничего.

– Нарком обороны у нас кто, знаешь? – врач прищурился сквозь треснувшее стекло очков.

Я промолчал. Выдать сейчас фамилию Сталина или Тимошенко – значило спалиться, а в башке и так всё гудело.

– Ладно, свободны, – доктор встал и вернулся за свой стол.

Я поднялся, стал натягивать свитер и… снова почувствовал чужой взгляд. Опять глянул на медсестричку.

«Сидит, пишет, – подумалось мне. – Хитрюга».

Военврач тем временем, быстро скрипя перьевой ручкой по серому листку бумаги, повернулся к ждавшему у выхода старшему конвоя.

– Передашь записку адъютанту командира батальона, – заговорил он, – у хлопца сотрясение и амнезия. Симптоматика подлинная, симулировать такое в его возрасте невозможно. Жить будет, но в голове пока каша. К службе годен условно. Забирайте.

– Есть, забирать, – буркнул старший, звали которого, к слову, Ефимом Ивановичем, – давай, Витька. Пойдем.

С этими словами он подошел к столу военврача и взял протянутую записку.

– Погоди чутка, Иваныч, – сказал я.

Я поправил рукава свитера, взял ватник и повернулся к военврачу.

– В полдень, как мы приехали, – сказал я, – я привез сюда девчушку. Контуженную. Не говорит ничего. Лет пятнадцать – семнадцать. Где она лежит?

Врач тем временем все еще скрипел пером по бумаге. Когда я спросил его, он даже не изменил положения, лишь поднял на меня взгляд поверх очков.

– А вам зачем? – бросил он.

– Вы видели ее? Осматривали?

Военврач вздохнул. Выпрямился за столом и снял свои маленькие очочки. Помассировал глаза.

– Видел. Осматривал, – бросил он.

– Как она?

Врач задумался. Засопел.

– Физически она цела, – тихо сказал доктор. – Барабанные перепонки не лопнули, кости целы. Но контузило её достаточно серьезно.

Он помрачнел. Поджал губы.

– Не железом, – качнул врач головой, – а чистым ужасом. Насмотрелась, видимо, как горит её деревня. А может, может, и еще что похуже.

– Психогенный ступор, – кивнул я, припомнив один старинный термин, о котором мне как-то рассказал ещё в молодости один фельдшер.

Врач удивленно приподнял брови.

– Верно, – проговорил он негромко. – А откуда вы знаете?

– На ум пришло, – покачал я головой.

Он вздохнул. Сузил глаза.

– Хорошо, – несколько недоверчиво протянул врач. Потом продолжил: – Мозг у неё просто выключил речь, защищается так, чтоб с ума не сойти.

– Она заговорит? – спросил вдруг конвоир Иваныч, да таким обеспокоенным голосом, будто знал эту девчонку лично.

– Заговорит. Когда-нибудь, в тылу, – доктор глянул сначала на Иваныча, потом на меня. – А к тебе, найденыш, она прилипла, потому что ты для неё теперь вроде как вся уцелевшая жизнь. Ты её из подвала вынул, в танк посадил. Она в тебе спасение видит.

– Она меня узнала, – покачал я головой. – Сказать не может, но узнала.

Военврач удивленно приподнял брови.

– Маловероятно, – заключил он. – Просто она увидела вас первым за долгое время.

– Не первым, – возразил я. – Ее приютили старики из одной деревушки. Ухаживали за ней. А вынуть из подвала ее только у меня получилось.

– Вот как? – задумался военврач. – Интересно-интересно.

– Я хочу ее повидать.

Врач потер гладко выбритую щеку.

– Мда… Силой её сейчас от вас отрывать надолго действительно нельзя, – сказал он, – зайдётся криком, и привет, палата для душевнобольных. Но и беспокоить ее не стоит лишний раз. Пусть пока у нас в тепле посидит, Таня её отмоет, чаем напоит. А потом, как с Георгием Иванычем все утрясете, пойдешь проведаешь.

– Я не стану ее беспокоить, – покачал я головой. – Просто посмотрю, как она там. Вон Иваныч не возражает. Не возражаешь же?

Старший конвоир Иваныч посмотрел на меня с ехидным подозрением во взгляде.

– Да ладно тебе, боец, – бросил я. – Ты ж знаешь, что бежать мне некуда, – я снова обратился к врачу. – Конвой меня к ней проводит.

Военврач бросил на конвоира тяжелый взгляд.

– Ну… Ну проводит, – уныло покивал Иваныч.

– Ну как хотите, – вздохнул военврач. Потом обернулся. – Таня!

Девушка, что робко рассматривала меня во время осмотра, аж вздрогнула за своим столом.

– Покажи найденышу, где его девчушка лежит.

Девушка несколько удивленно глянула на врача, потом перевела озадаченный взгляд на меня. Медленно, несколько смущенно, поднялась из-за стола.

– Ну… Ну ладно, – сказала она. – Пройдемте со мной.

Во второй, более просторной землянке санвзвода атмосфера была совсем другой – здесь пахло не столько карболкой, сколько живым, упрямым госпитальным весельем.

Жар от хорошо натопленной печки-буржуйки высушил бревенчатые стены, и на них аккуратно висели чистые, выстиранные марлевые занавески.

На длинных дощатых нарах, густо укрытых свежей золотистой соломой и серыми армейскими одеялами, плотно лежали больше десятка раненых пехотинцев и танкистов. Но в воздухе, вопреки всему, звенел смех.

Настроение у парней было приподнятым, почти праздничным. Судя по разговорам красноармейцев, сказывались утренние сводки Совинформбюро о том, что немцев под Москвой наконец-то намертво зацепили и погнали вспять.

В самом углу, привалившись спиной к бревенчатому накату, сидел молодой, круглолицый красноармеец с забинтованной по локоть рукой.

Левой, уцелевшей ладонью и коленкой он ловко растягивал и сжимал меха колхозной, видавшей виды трехрядной гармошки. Инструмент тихо, но залихватски выводил переборы «Катюши».

– Эй, танкист! – весело крикнул ему с верхних нар боец с перевязанной головой. – А пехотную знаешь? А?

– Да откуда ж он знает⁈ – рассмеялся другой, по пояс голый с перевязанным торсом. – Он же танкист! Пешком не ходит! На буржуйке своей катается!

Часть раненых, кто явно принадлежал к пехоте, залилась звонким, вполне здоровым смехом.

И тут парень всех удивил. Он быстро сменил аккорд и залихватски заиграл новую мелодию.

Только что смеющиеся бойцы сначала притихли, а потом кто-то из них весело зарядил:

– О-о-о-о!

Другие подхватили, а парень взял да и запел на удивление чистым, звонким и тренированным голосом:

С песней молодецкой весело в походе,

Красную пехоту не собьешь с ноги.

Грянем Сталинскую песню о пехоте,

Песню про геройские советские штыки!

Пехотинцы тут же оживились и подхватили все хором:

Мы в огне сражений сроду не дрожали,

Не роняли русской славы боевой.

Знамя Родины высоко мы держали,

Пехотинцы смелые державы трудовой!

Вокруг них все хохотали.

Чуть дальше, у окна-отдушины, двое бойцов, деля одну уцелевшую пару рук на двоих, азартно резались в самодельные шашки, выточенные из сосновой коры, а две медсестры в чистых накрахмаленных халатах, весело отбиваясь от сальных солдатских шуточек, аккуратно разносили по нарам кружки с горячим хвойным чаем.

– Вон там она, – проговорила Таня, указывая в дальний угол. – Спит.

– Спит? – я ухмыльнулся. – Поспишь тут.

– Она с самого приезда только и делает, что спит.

– Я хочу посмотреть.

Вместе мы прошли вдоль нар. Обогнули стоящую в центре землянки печку.

Таня было повела меня еще дальше, но я ее остановил, аккуратно придержал за руку. Медсестра вздрогнула. Обернулась.

Но я не посмотрел ей в лицо.

Девушка маленьким комком лежала на нарах в самом углу. Укрытая одеялом, она мало походила на человека, скорее на какого-то зверька. Свернулась она так, что даже лица видно не было. Лишь русые волосы веером разметало по подушке.

Сейчас она казалась спокойной, даже безмятежной. Не мешали ей ни шум, ни хохот, а красноармейцы, пусть и весело шумели в своем праве после тяжелых боев, все равно старались не беспокоить девчушку лишний раз. И если случалось так, что кому-то из раненых приходилось прошмыгнуть мимо, он будто бы намеренно замедлял шаг, крадучись, чуть не на цыпочках. Да так, будто именно его неосторожное движение вот-вот пробудит ее ото сна.

– Дальше не пойдем, – сказал я.

– Вы хотели ее повидать, – тихо проговорила Таня.

– Я повидал. Все хорошо.

– А… А кто она вам? – несколько невнятно спросила девушка.

– Что? – ответил я, лишь спустя мгновение разобрав вопрос.

– Н-ничего, – замялась она, а потом растерянно улыбнулась.

Я вздохнул.

– Ладно. Пойдемте.

Темнело. Становилось холоднее. Мало-помалу срывался робкий снежок.

– Туши! Туши свет! – кричал какой-то красноармеец в раскрытую дверь землянки. – Темнеет! Туши!

Конвойные провожали меня к землянке особиста.

Пять минут назад прибежал посыльный от него и потребовал, чтобы меня привели к Климову.

– Так это чё? – спросил Сазонов, топая рядом. – Ты правда контуженный? Без памяти?

– А ты что? – хмыкнул я ему. – Думал, шпион?

– Да… Да не, – растерялся он. Потом улыбнулся. – Я сразу понял, что ты нормальный парень. Ну сам понимаешь, порядок такой!

– Парень, – хмыкнул Иваныч, шагая рядом. – Хрен его знает, мож ты с лейтенантом говоришь. Парень… Мож он командиром танка был!

– И чего? – нахмурился Сазонов.

– А нечего! Сейчас под ружьем ведешь, а потом будешь честь отдавать!

– А ну тихо, мужики. Слышите? – проговорил я, услыхав в сумеречной тишине чьи-то голоса.

– Извините, Анатолий Палыч, – тихо пролепетал женский голос, – ну я ж уже вам сказала…

– Да что ты «Анатолий Палыч», да «Анатолий Палыч»? – прозвучал другой, мужской и моложавый. – Я ж тебе говорил! Толик я! Просто Толик!

Мы вышли из-за высокого сугроба-крыши ближайшей землянки. Заметили в вечерней серости пару, стоящую у дальнего капонира.

В девушке я почти тут же узнал Таню. Она стояла, сложив руки на подоле и опустив ведра со снегом на утоптанный наст.

Рядом с девчушкой застыл щеголеватого вида парень.

– Опять медсестра Танька от ухажеров отбивается, – тихо прокомментировал Иваныч, стараясь не смотреть в ту сторону.

Парочка, услышав шаги, обернулась. Медсестра, лишь заметив нас, тут же быстро подняла ведра и пошла прочь.

– Таня! Ну куда же ты! – бросил вдруг парень, которому, кажется, совершенно наплевать было на то, что мы проходим в паре десятков метров. – На, возьми хоть это!

Он на ходу вытащил из-за пазухи ватника букет еловых веточек и помчался следом за девушкой.

Оба они исчезли за крышей ближайшего блиндажа.

– Танька – девка что надо, – размечтался Сазонов. – Я вот, как-то мимо проходил, шутейку ей кинул. Так она мне улыбнулась. Зубки показала. Мож, как-нить, и я ей какой гостинец принесу. У этого, вон, вообще никаких шансов. Сразу видать.

– А у тебя, у морды колхозной, – хохотнул Иваныч, – будто шансы есть?

– Ай… – Сазонов отмахнулся. – Эт ты, Иваныч, завидуешь! Потому что ты старый!

– Да иди ты к чертовой матери, – рассмеялся Иваныч, – тоже мне. Жених нашелся.

– А что? – удивился Сазонов. – Не жених⁈ Еще какой! Работящий!

– И рыбак, каких поискать, – хмыкнул я.

– Во-во! Витька дело говорит! – разулыбался Сазонов. – Помнишь, Иваныч, как я тебе про налима рассказывал? Вот те крест! В-о-о-о-о-т такой он был!

Климов сидел за столом, на котором уже лежала узкая, исписанная фиолетовыми чернилами справка с круглой печатью санвзвода – медицинский вердикт военврача.

– Ну что, Витя, – Климов поднял на меня свой усталый взгляд. – Доктор пишет, что у тебя и правда контузия. Статика нарушена, и про амнезию ты не врешь. Симулировать плавающие зрачки ты бы при всем желании не сумел.

– Если в зрачках было дело, – хмыкнул я. – Так попросили бы. Я б и так показал. И не пришлось бы три часа в промерзшем блиндаже сидеть.

Климов нахмурился.

– Умничаешь?

– И в мыслях не было, – суховато ответил я.

– Язык у тебя больно длинный, Витя, – сузил глаза особист.

– Был бы короче, – заметил я с иронией, – я б тут с вами не стоял.

Климов не ответил. Вздохнул. Потом придвинул к себе раскрытый журнал учета, обмакнул стальное перо в стеклянную чернильницу и быстро, с сухим скрипом заполнил небольшой бланк из грубой серой бумаги.

– Красноармейскую книжку я тебе пока не выпишу, не положено без проверки, – особист резко шлёпнул по листку фиолетовым штампом Особого отдела и пододвинул бумагу мне. – Это твоё Временное удостоверение. По бумагам ты у нас теперь числишься как доброволец-красноармеец Бронин.

– Бронин? – Вот тут я не сдержал удивления.

– Все вопросы к комбату Полуянову, – вздохнул особист. – Фамилию эту он тебе выдумал. Я предлагал тебя Ивановым записать.

– А почему Бронин? – сдержанно улыбнулся я.

– Потому что, – засопел особист отстраненно, – экипаж тебя под броней нашел. Потому и Бронин. Имя-отчество пиши какие хочешь, всё равно проверять негде.

Я взял шершавый листок. Взгляд зацепился за пустую графу «должность» – вместо неё Климов размашисто черкнул: «Спец. группа технического назначения».

– Радоваться рано, Бронин, – Климов медленно опустил ладонь на стол, прижав край моей справки пальцем.

– А я, по-вашему, больно радостно выгляжу? – холодновато ответил я.

Климов поднял на меня свинцово-холодный взгляд.

– Не выглядишь. И правильно делаешь. Наш комбат тут за тебя глотку рвал. Верит в твои инженерные таланты. Вот сегодня в три ночи ты эти таланты и покажешь. Есть в интересах бригады одно застрявшее… дельце на ничейной полосе. Все подробности тебе расскажут позже. Переночуешь в землянке, что рядом с ремонтной площадкой. Увидишь, там она одна. А форму получишь у ротного каптерщика. Понял?

– Что вам нужно вытащить с ничейной земли? – спросил я в лоб.

– Я же сказал, – особист откинулся на стуле, – приказ поставят позже.

– Вы отправляете меня на смерть, – покачал я головой. – Я имею право знать.

Климов уперся в меня взглядом. Я тоже застыл, не сводя с него своего.

– Какой упрямый ты черт, – вздохнул особист. – Ну ладно. На ничейной земле, близ деревушки, где тебя нашли, застрял КВ. И вам, – он снова уставился на меня, – придется его оттуда вытащить.

Совсем стемнело. Мороз крепчал, но снега, как ни странно, этой ночью не было.

Я вышел из землянки особиста и медленно направился в сторону ремонтной полянки.

Не успел я пересечь даже половины лагеря, как услышал, что где-то вблизи кто-то шепчется.

Медленно, стараясь не хрустеть подмерзшим на морозе снегом, я зашагал на звук.

– Я же вам сказала… – услышал я, подобравшись к большому блиндажу санитарного батальона.

– Не вам, а тебе. Ну я ж просил, Таня.

– Мне… Мне идти надо…

Я выглянул из-за заснеженного угла низкой крыши блиндажа. И снова увидел их.

Медсестричка Таня, взволнованная и нервная, мялась перед все тем же щеголеватым пареньком.

– Да ладно тебе, Таня, строгую из себя строить… – бросил он и вдруг схватил девушку за руку. – Завтра в бой, может, не увидимся больше. Ну разве так можно?

– Что… Что вы делаете? Пустите… Я… мне идти надо…

– Таня, да я ж к тебе с чистым сердцем! – обиделся парень.

Девушка не ответила, отвернулась, пытаясь уйти. Он не отпустил.

Тогда я направился к ним.

– Я вам уже сто раз говорила! Пустите! Мне больно!

– Да я ж влюбился! Без памяти влюбился, неужели не поймешь? – не выпуская руку медсестры, не унимался он. – Вот хочешь – женимся? Хоть завтра? А?

– Что вы такое говорите⁈ Пустите!

Ни парень, стоявший ко мне спиной, ни отвернувшаяся медсестра, меня не замечали в темноте. Я же шел быстро и по пути, когда мне попалась застрявшая в сугробе лопата, прихватил ее с собой.

– Танечка…

– Пустите!

– Руки вверх, – бросил я, когда сунул черенок парню между лопаток.

Он застыл. Таня уставилась на меня яркими даже в темноте, округлившимися от удивления и страха глазами.

– Вверх, я сказал, – повторил я.

Застигнутый врасплох незнакомец повременил немного, а потом принялся медленно поднимать руки.

Глава 13

Таня застыла в нерешительности, видя, как парень поднял руки.

– Иди, – бросил я ей, – давай.

Медсестра, нервически поправляя ворот ватника, медленно, почти завороженно отступила назад. А потом быстро обернулась и скорым шагом ушла прочь.

– Ты кто такой? – тихо бросил парень. – Патруль?

– Она тебе сказала, что ей больно. Или тебе слух отбило?

Он мрачно засопел.

– Ты хоть знаешь, что имеешь дело со старшим лейтенантом? С командиром танка? Понимаешь, что тебя за такие проделки к стенке поставят по законам военного времени?

– Кончай свистеть, – ответил я холодно. – Лейтенантские кубари нацепил, а вести себя не научился?

Он не ответил. Застыл на месте, сжимая и разжимая подмерзшие и поднятые руки.

– Это… У тебя там что? – спросил он, явно почувствовав сквозь бушлат, что толстый черенок лопаты уж точно не тянет на ствол винтовки. Да даже на дуло ППШ не очень.

Я хмыкнул, не проронив ни слова.

Лейтенант медленно, очень медленно обернулся. Зло глянул на меня, заметил лопату, и было вздрогнул, чтобы обернуться.

Но я оказался быстрее. Я просто ткнул его черенком в спину, да так, что парня чуть не на два шага отпихнуло.

Он устоял на скользком, утоптанном снегу. Обернулся.

– Ах ты… – зло зашипел он. И бросился на меня с кулаками.

Он замахнулся, скользя в своих валенках, но я ожидал такого поворота. Потому просто взял да и подставил ему под ноги железный нос лопаты.

Лейтенантик споткнулся об него, ударил, но слишком далеко, так, что кулак лишь мелькнул сантиметрах в двадцати от моего лица. А потом инерция собственного удара потащила парня за собой, ноги его запутались в лопате, а сам он грохнулся ничком прямо на мерзлый снег, потеряв ушанку.

Меньше секунды он лежал на нем, а потом принялся быстро переворачиваться на спину, запутавшись в собственном ватнике.

Я тут же подставил ему под нос тупой черенок лопаты. Лейтенант застыл в удивлении. Уставился на черенок дурными глазами. Сглотнул. Поднял взгляд на меня.

– А теперь слушай, как будет дальше, – проговорил я холодно, – к медсестре ты приставать не будешь, раз уж она не хочет. Понял?

В темноте я смог рассмотреть черты его лица. Лицо у парня было молодое, волевое и правильных черт, однако в небольших, темных глазах его на миг блеснул страх.

Он поджал губы.

– А я про тебя слышал, – выдавил он хрипловато, – Найденыш… Тебя экипаж сегодня днем к нам привез.

– Увижу, – невозмутимо продолжал я, – что ты рядом с ней крутишься, никакие кубари тебя не спасут, лейтенантик. Уж ты мне поверь.

– Ах ты… – Он стиснул зубы.

– Кто тут⁈ Э-э-э! – раздался вдруг хрипловатый голос.

Я поднял взгляд. Это часовой, укутавшийся в шинель и с мосинкой за плечами, появился из-за сугроба ближайшего блиндажа.

– Кто такие? Что делаете⁈

Лейтенант было обернулся. Даже рот открыл, чтобы что-то прокричать, но я его опередил.

– Красноармеец Бронин! – крикнул я. – Иду от особиста! Увидел вот, по дороге, что товарищ лейтенант поскользнулся. Подошел помочь.

Часовой недоверчиво помялся на месте.

Я опустился к лейтенанту. Протянул ему руку.

– Вставай, – бросил я холодно. – Быстро.

Он уставился на меня округлившимися от удивления глазами. Мда… Видать, щас парень думал, что наглость моя просто предела не имеет. Но мне, честно говоря, такое было до лампочки.

– Вставай, – повторил я. – Или хочешь перед ротным своим потом отчитываться, для чего ты к медсестричке приставал?

– От особиста⁈ – крикнул часовой. – Ты найденыш, что ли?

– Руку давай, – бросил я все еще таращившемуся на меня лейтенанту, а потом прокричал часовому. – Так точно! Найденыш!

Часовой не ответил. Лейтенант же повременил еще пару мгновений, а потом все же схватил мою руку.

Я помог ему подняться.

– А тот, второй кто? – спросил часовой.

– Лейтенант Симонов! – крикнул он. Потом быстро отстранился от меня и растерянно хохотнул. – Скользко тут. Песочком бы посыпать.

– Нормально у вас все, товарищ лейтенант⁈ – спросил красноармеец.

Лейтенант зыркнул на меня злым, холодным, как декабрьский лед, взглядом. Сглотнул.

– Нормально! Упал просто! – выдал он.

– Бывает, – хохотнул часовой. – Ну лады! Я тогда пошел!

С этими словами он поправил ремень винтовки и, хрустя снегом, зашагал прочь.

– Дал бы тебе в морду, – бросил тут же лейтенант, – да твое счастье, у меня и без тебя проблем выше крыши.

– Ну как с проблемами разберешься, – ответил я холодно, – приходи, попробуй. Буду ждать с нетерпением.

Лейтенант еще пару мгновений постоял, попереминался с ноги на ногу, а потом сплюнул и зашагал прочь.

– Э! – крикнул я ему, поднимая его ушанку. – Ты шапку забыл.

Лейтенант застыл на месте. Потом медленно обернулся. Протянул руку, давай мол.

Я даже с места не сдвинулся, похлопывая его ушанкой по ладони.

Он медленно, очень медленно опустил руку. Потом торопливо зашагал ко мне. Замер на не доходя полутора шагов. Уставился в глаза.

Я не сводил с него своих. Так мы и стояли, сверля друг друга взглядами так, будто хотим прожечь один в другом дырку.

А потом он зло вырвал ушанку из моих рук и снова зашагал прочь.

– Всегда пожалуйста! – крикнул я ему вслед и ухмыльнулся.

Он не ответил.

Тогда я вздохнул. И направился искать свою землянку.

По пути к блиндажу я решил зайти сначала к каптеру. Особист сказал, что готовым нужно быть в три часа ночи. Потому я решил получить форму заранее, чтоб потом не бегать и ничего не искать.

Спать все равно не хотелось. Крепкий мороз бодрил, а потому я разыскал ближайшего часового и спросил, где мне найти каптера РТО.

– Ты иди прямехонько к ремонтной поляне, – хитровато хихикнул молодой красноармеец, – мимоходом точно не пройдешь! Уж лучше это собственными глазами увидать, чем от кого-то услышать!

Спорить я не стал. А потому пошел к поляне. По пути приметил одинокий блиндаж, который, по всей видимости, и станет местом моей сегодняшней ночевки.

О том, что я прибыл на место, я догадался почти сразу.

Сам блиндаж, где должен был сидеть каптер, был глубоким и массивным.

Из сугробов торчала лишь его плоская, горбатая крыша, набранная из тяжелых сосновых бревен в три наката, густо засыпанная землей и укрытая сверху ковром из пожелтевшего лапника.

Сбоку из наката, уныло накренившись к заснеженной сосне, торчало закопченное колено железной трубы-буржуйки. Из него со свистом и шипением бил плотный, жирный белый дым с ядреным запахом горелой березы и нафталина.

Вход в блиндаж уходил глубоко под землю – туда вела крутая, обледенелая траншея с наспех брошенными на дно досками, а сама дверь была наглухо обита драным суконным одеялом, чтобы не выпускать драгоценное тепло.

Но главным украшением этого места был фургон.

Прямо перед входом в блиндаж, намертво врытый колесами по самую ступицу в гигантский подмосковный сугроб, монументально высился трофейный немецкий кунг – деревянный фургон-коробка на базе разбитого грузовика «Опель-Блитц».

Выглядел этот трофей как угловатый, серый деревянный дом на колесах, покрытый корявой зимней маскировкой из мазков известки.

Его борта были зашиты толстыми, растрескавшимися от мороза дубовыми плахами. Маленькие квадратные окошки кунга были наглухо заколочены изнутри фанерой, а на стыках крыши нарос толстый слой игольчатого инея.

Вместо автомобильного бампера из снега уныло торчала массивная стальная подножка, а на тяжелой задней двери фургона закрепили массивную задвижную щеколду – ржавое немецкое железо, замерзшее на морозе.

Вся эта конструкция выглядела чужеродно, мрачно и громоздко среди занесенного метелью подмосковного ельника.

Я осмотрел фургон. Обошел его кругом. Хмыкнул. Потом направился к блиндажу. Громко постучал.

Когда мне не ответили, постучал еще раз. Спросил громко:

– Э! Есть кто дома?

Потом я нахмурился. Толкнул тяжелую, обитую заскорузлым одеялом дверь и шагнул вниз, на обледенелые ступени блиндажа. Решил уже, что сейчас увижу хмурого интенданта, настолько увлекшегося проверкой ведомостей, что даже до вечернего гостя ему нет дела.

Но внутри никого не было.

Землянка встретила меня густым, сухим жаром и пронзительным, бьющим в нос запахом новой обувной кожи, нафталина, махорки и паленого березового дегтя.

Буржуйка в углу раскалилась до вишневого свечения, гудя так, словно внутри нее ворочался реактивный движок. На ней стоял греться оставленный чайник. От тепла печки со свежих сосновых бревен стен вовсю текла липкая, янтарная смола, смешиваясь с запахом прелой земли.

Убранство склада было образцово-спартанским, но забитым под самый накат.

По центру стоял грубо сбитый колченогий стол, заваленный какими-то амбарными книгами, обрезками карандашей, чернильницей-непроливашкой и другой мелочью. Рядом сиротливо чадила коптилка из латунной гильзы.

Вдоль всех стен тянулись широкие деревянные стеллажи, ломившиеся от фронтового добра.

Там ровными, плотными стопками, перевязанными шпагатом, лежали серые армейские шинели, новые стеганые ватники защитного цвета и горы суконных портянок.

В углу, подпирая потолок, громоздилась целая пирамида из новеньких, еще негнущихся кирзовых сапог и серых валенок, аккуратно уложенных пара к паре.

На отдельной полке желтели бруски соленого шпика и высились ровные ряды банок со свиной тушенкой – неприкосновенный батальонный запас.

Всё это хозяйство выглядело обжитым и ухоженным, но хозяина на месте не было. И тут прямо со двора, сквозь бревенчатую стену, донесся глухой, нарастающий грохот, треск падающего дерева и такой сочный, виртуозный трехэтажный мат, что латунная гильза на столе едва заметно зазвенела. Звук шел из того самого врытого в сугроб немецкого фургона.

Я обернулся. Медленно направился вон из блиндажа. Когда остановился снаружи, вновь прислушался.

Внутри кунга снова грохнуло. Кто-то чертыхнулся. Добавил забористым матом. Приглушенный, сдавленный голос прозвучал зло и одновременно совершенно беспомощно.

Тогда я подошел к двери фургона. Постучал.

– Э? Есть там кто!

– Сережа… – ухнул изнутри измученный низковатый голос. – Это… Ты?..

– Нет, Сережи тут нет, – приподнял я бровь.

– Да едрить твою в корень, – забубнели внутри, – падла какая! А кто⁈

– Мне каптер нужен. Прислали за формой.

В фургоне снова заматерились так, что у кого другого, не так сильно привыкшего к крепкому армейскому словцу, наверное бы уши завяли. Однако я терпеливо подождал, когда некто в нутре фургончика выговорится.

Внезапно там зашуршало, что-то хлопнуло, а потом и в стену, у самого низа и вовсе стали долбиться. Но долбились недолго. Шум закончился так же быстро, как и начался.

– Так, всё, – устал я. – Я вхожу.

– Стой-стой! – бросили изнутри, – я… Короче… Я щас не могу! Ты это… Приходи завтра с утра… А сейчас, будь другом, сгоняй, найди Сережу Кустового. Скажи, Кузовок зовет…

– Я не знаю никаких Сереж, – отрезал я. – И времени у меня до завтра нету. Короче, я вхожу.

С этими словами я схватился за угловатую железную ручку щеколды. Дернул. Она, примерзшая наглухо, не поддалась.

– Стой-стой! – вдруг раздалось изнутри. – Да говорю ж! Занят я щас!

– А мне кажется, – не поверил я. – Ты не занят. Ты там застрял.

– Ну… Э… – Хриплый басок прозвучал уже не так уверенно. – Нет! Со мной все нормально! Просто… Просто позови Сережу Кустового.

Я не ответил. Просто вздохнул и снова принялся дергать рукоять. Она примерзла и не поддавалась.

Потому я развернулся и быстро пошел к блиндажу.

– Э! Ты там⁈ – кричали мне вслед из недр фургона. – Э! Малец! Ты куда девался⁈ Ты пошел за Сережей?

Я не ответил каптеру, очевидно застрявшему внутри своего трофейного склада. Загадкой оставалось, конечно, то, почему, раз бедолага в беде, он так упорно отказывается, чтоб ему приходили на помощь.