Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Я стиснул зубы, но даже с места не сдвинулся, продолжая вести танк к ближайшей пушке.

– Задний ход! – орал лейтенант охрипшим голосом.

– Ты чё творишь, Толя! – крикнул ему политрук, приглушённым рёвом двигателя голосом.

– Она нас всех убьёт! – заорал Симонов, надавливая пистолетом мне на висок. – Погубит!

– Пусти его!

– Он нас к немцам везёт!

Несмотря на ствол ТТ у головы, я оставался невозмутимым. Сидел так, будто мне и не грозили прострелить черепушку.

А всё потому, что я сосредоточился на орудии, медленно, но верно двигая к нему танк по мёрзлой земле.

Пушка стояла впереди позиций врага. Её, по всей видимости, успели подтянуть на ничейную полосу, чтобы хоть как-то прицельно поразить танк с близкого расстояния прямой наводкой. Хотели хоть как-то остановить танк.

Самой пушки я не видел: темнота, плохая видимость, да и маскировка скрывала орудие из виду. Лишь редкие вспышки её выстрелов давали мне понять, куда ехать.

Однако наводчик не мог точно прицелить орудие, и его снаряды отскакивали от брони, заставляя весь экипаж внутри содрогаться и стучать зубами.

Pak 36, а что это была именно она, я почти не сомневался, выстрелила снова. Снаряд ушёл в землю перед танком, куски снега и мёрзлой почвы забарабанили по броне.

Надо мной спорили Симонов и политрук Линьков. Я не слышал, что они друг другу кричали, рёв мотора заглушал их слова. Однако Симонов не убирал пистолета с моего виска.

Но мне было плевать. Всё остальное – потом. Сейчас есть лишь мой КВ-2, и есть немецкая Pak 36, которая будет беспокоить нас до тех пор, пока не пристреляется и вновь не заставит машину застрять на ничейной полосе.

Я решил, что не позволю немцам-артиллеристам этого сделать.

Вспышка над головой грохнула так, словно в тучах раскололось гигантское зеркало, и овраг снова залило мертвенным, люминесцентным светом очередной немецкой ракеты.

Метрах в десяти прямо перед курсовым пулемётом КВ-2 метель на секунду расступилась, и я наконец увидел врага.

Прямо на нас, уродливо высунув длинное тонкое жало из наспех набросанных сосновых веток, смотрела замаскированная Pak 36.

Расчёт этой «колотушки» пошёл на безумный, отчаянный шаг – немцы выкатили орудие из окопов прямо на открытый наст ничейной полосы, зарыли станины в сугроб и наспех обложили щит обледенелым лапником, превратив позицию в подобие грязного снежного холмика.

С двух шагов хрен разглядишь, но сейчас, под прямым фосфорным светом, я отчётливо видел и серую сталь броневого щита, иссечённого нашими пулями, и двоих номеров расчёта в белых маскхалатах, которые в панике пытались развернуть пушку вручную.

Один из них, наводчик, судорожно прижимался лбом к резиновому наглазнику прицела, ловя в перекрестие наши ведущие катки, а второй, скользя сапогами по обледенелой жиже, уже загонял в казенник узкий, остроносый тридцатисемимиллиметровый снаряд.

Они знали, что КВ-2 ослеп, знали, что буксир перебит, и ловили свой единственный, победный шанс разуть советского «Гиганта» до того, как он докатится до их позиций.

«Хотят в упор, – подумал я, – ну давай, гнида. Ты… или я?..»

Из маскировочного ольшаника в нашу броню снова хлёстко, со звонким хлопком плюнул огонь, и танк тяжело вздрогнул, когда металл прочертило раскалённой окалиной.

Бум! По броне грохнуло.

Я напрягся сильнее, чем когда почувствовал пистолет у своего виска.

Но КВ-2 под моим управлением упрямо и неотвратимо полз к позиции фашистской пушки, медленный, но неостановимый, как сама смерть.

Они промазали. И побежали.

В свете гаснущей ракеты я успел рассмотреть, как наводчик, забыв про затвор, отпрянул от орудия и кубарем покатился в сугроб.

За ним, бросая снарядные укупорки, в глубокий снег помчался прочь остальная прислуга, спасая свои жизни.

Немцы бежали в панике, утопая по пояс в насте, а прямо за их спинами КВ-2 всей своей чудовищной массой навалился на их позицию.

Тяжёлый, тупой нос танка с ходу врезался в сосновый лапник маскировки.

Раздался страшный, скрежещущий хруст сминаемого металла, который пробил даже грохот нашего дизеля.

Траки правой гусеницы с чавканьем подмяли под себя стальной щит, станины пушки с сочным звуком согнулись в дугу, а длинное тонкое дуло Pak 36 лопнуло и свернулось в уродливый штопор.

Многотонная махина КВ-2 на секунду приподнялась, сминая вражеское орудие в бесформенную железную труху, впрессовывая его глубоко в обледенелую землю оврага, а затем с тяжёлым уханьем рухнула обратно на катки, провернув гусеницы на обломках.

В ту же секунду в уши ударила дикая, звенящая тишина.

Холодный ствол ТТ лейтенанта Симонова, который секунду назад упирался мне в висок, дрогнул и медленно опустился.

Лейтенант застыл надо мной, тяжело и часто дыша, его рот был глупо приоткрыт, а глаза безумно округлились от непонимания и страха.

– Растоптали! Растоптали их! Так вам, сукины дети! – заорал вдруг из башни Мишка Цыган. Он кричал ещё что-то, но рокот мотора заслонил его слова.

Лейтенант был в глубочайшем шоке от того, что я, этот «штатский щегол» Бронин, только что совершил невозможное – вслепую, на чистом зверином чутье уничтожил главную угрозу танку.

– Мама родная… – сиплым, сорванным голосом выдохнул из темноты Лёша Найденов.

– Раздавил! В труху раскатал! – Мишка Цыган всё ещё дико, истошно орал на весь танк, пытаясь перекричать утробный рёв В-2К.

Он яростно молотил кулаком по калёной обшивке борта от радости, и на его чернявом лице горела сумасшедшая, пьяная фронтовая радость выжившего человека. – Наш найдёныш лейтенанта немецкого через колено переломил! Выкусите, гады! Выкусите!

А потом он и вовсе взял да и принялся показывать куда-то в слепую броню танка неприличные жесты.

Даже бледное лицо младшего политрука Линькова, сидевшего рядом со мной, на миг изменилось – он медленно поправил ворот дублёнки и столь же медленно, едва заметно, уважительно кивнул мне, устраивая свой ППД на коленях.

Опасность была ликвидирована.

Штурмовая группа немцев рассеялась в метели, а их пушка больше не простреливала овраг.

С позиций противника по нам всё ещё пытались работать другие орудия, но едва ли они могли навредить машине, не говоря уже о том, чтобы прицельно поразить её уязвимые узлы в такой метели.

Я хладнокровно, не говоря ни слова, выжал фрикцион, коротким ударом перекинул кулису коробки передач на реверс и до упора утопил акселератор.

КВ-2, окутанный сизым дымом и паром, теперь шёл ходко и послушно, цепляясь могучими траками за наш старый след. Танк задом выползал вверх по склону лощины, унося раненого Степана Коровина и ошарашенный экипаж прочь из этого ада, обратно в спасительную темноту подмосковного леса.

Дизель КВ-2 в последний раз надсадно, хрипло чихнул, выплюнул в вековую чащу густое облако сизого солярового дыма и наглухо заглох.

В ту же секунду в уши ударила звенящая, вакуумная тишина подмосковного леса, сквозь которую пробивался лишь далёкий, раскатистый гул немецкой артиллерии. Мы прорвались. Немцы остались далеко впереди, в своём обстрелянном овраге.

– Цыган, Лёша! Живо бинты! Степана перевязывать! – рявкнул я, сбрасывая ноги с педалей КВ.

Спустя полминуты под тусклым, желтоватым светом плафона мы в три пары рук судорожно кромсали пакеты первой помощи.

Старшина Коровин хрипел, его лицо было залито тёмной, липкой кровью, но глаза смотрели осмысленно. Осколки брони и свинца по касательной посекли ему щёку и плечо – жить будет, но за рычаги он сегодня больше не сядет.

Младший политрук Линьков бесшумно, как тень в своём белом маскхалате, протиснулся мимо нас к верхнему люку отделения управления.

– Я осмотрю периметр и попробую посмотреть, куда мы заехали, – тихо бросил он. – Найденов, Тодоров, за мной. Прикроете.

Они ушли наверх, Коровин, отрубился от усталости и водки, которой его щедро напоил Цыган. К тому же, щедрый Миша добавил раненному еще и аспирина.

В полумраке передней части боевого отделения мы остались вдвоём. Я и младший лейтенант Симонов.

Командира трясло так, что калёные пряжки его портупеи мелко чеканили дробь по утеплённым ватным штанам.

Его лицо в жёлтом свете казалось белым, как подмосковный наст, а в затянутых в рукавицы пальцах всё ещё упрямо и нелепо был зажат тяжёлый воронёный ТТ.

Ствол пистолета смотрел мне прямо в грудь. Симонов понимал, в какой капкан он только что угодил.

По законам сорок первого года, если я или политрук доложим Климову, что лейтенант в овраге приставил оружие к виску мехвода из-за собственной паники, – ему точно не поздоровится.

Я медленно, без единого резкого движения, обернулся к лейтенанту. Потянулся к нему и без труда вытащил из дрожащих рук всё ещё взведённый пистолет. Медленно отпустил курок. Положил оружие на грязный пол перед лейтинантом.

– Кончай дрожать, командир, – тихо сказал я.

Мой холодный, не свойственный собственному молодому телу тон голоса заставил Симонова инстинктивно втянуть голову в плечи.

– Кончился бой, – продолжил я. – Хватит на сегодня.

Лейтенант судорожно сглотнул, его челюсть дёрнулась. Он потянулся, подобрал пистолет и со щелчком вогнал ТТ в кобуру. Затравленно посмотрел на меня своими светлыми глазами.

– Ты… Ты под трибунал пойдёшь, Бронин… Ты… Ты нарушил приказ… Я приказывал отходить назад!

С каждым словом голос его становился всё громче и оттого всё сильнее подрагивал.

– Опять ты за своё, – хмыкнул я. – Вот уж чёрт неугомонный.

– Я… П-приказывал… – застучал он зубами от отхлынувшего из крови адреналина.

– Если бы я пошёл назад, лейтенант, – я наградил Симонова хмурым, свинцовым взглядом, – нас бы та самая «колотушка» в три секунды разула. И сидели бы мы сейчас в ледяной жиже, дожидаясь, пока немецкие сапёры закинут кумулятивный заряд нам под погон башни. И всё, кончилась бы твоя командирская служба. Отвоевался б ты.

Симонов промолчал, лишь судорожно сжал кулаки. Вся его командирская спесь, вся эта лагерная надменность сейчас лежала раздавленной вместе с немецкой пушкой.

– Давай так, Анатолий Викторович, – я впервые назвал его по имени-отчеству, и лейтенант удивлённо вскинул брови. – Никому проблемы не нужны. И Полуянову хорошего офицера, пусть и пересравшего с непривычки в овраге, терять неохота. С Линьковым я уж как-нибудь договорюсь. Он мужик нормальный. Парни были заняты Коровиным. Про пистолет у моей головы – никто в лагере не узнает. Я буду молчать как могила.

На породистом лице Симонова проступило настоящее, почти детское удивление. Он сглотнул. Отвёл взгляд.

– Но у меня есть условие, командир, – продолжил я невозмутимо. – В рапорте Полуянову и особисту Климову ты пишешь, что группа действовала штатно, по твоему приказу, а красноармеец Бронин проявил техническую смекалку. Идёт?

Лейтенант долго смотрел на меня, силясь, видимо, понять, откуда у этого вчерашнего штатского щегла берётся этот пугающий, волчий командирский тон. Потом он медленно, едва заметно кивнул головой.

– Ладно… Ладно, Бронин. По рукам, – сипло выдавил он. Потом вдруг замялся так, будто бы хотел сказать ещё что-то. И не сказал.

– Ну? И чего ты? – кивнул ему я вопросительно.

Симонов поднял на меня взгляд, но сразу притушил. Отвернулся.

– У тебя с Таней что-то есть? – спросил он тихо.

– Чего? – нахмурился я.

Он поднял голову. Уперся в меня каким-то беспомощным взглядом.

– Зачем ты меня тогда… У санбата прогнал? – спросил Симонов. Потом повторил: – У тебя с Таней что-то есть?

Глава 17

– Мда… – я выдохнул. – Нашёл ты время про любовные дела говорить. У самого ещё поджилки после боя трясутся. А он уже про Таню.

Симонов помрачнел ещё сильнее. Стянул с головы засаленный танкошлем.

– Мне надо знать, – тихо шепнул он.

Видимо, командир наш до сих пор пребывал в таком шоке, что подсознательно искал любой способ, чтобы успокоиться.

– Значит, слушай сюда, командир, – проворчал я. – Я твою Таню два с половиной раза видал. А бока тебе помять мне пришлось, потому что ты сам не ведал, что делал, когда до неё приставал. Понял?

Он помолчал, уставившись в ребристое железо танкового пола.

– Я видал, – заговорил он негромко, – как она на тебя посмотрела, когда ты появился. – Симонов судорожно, тяжело сглотнул. Робко поднял на меня взгляд. – Приглянулся ты ей.

Я вздохнул и закатил глаза.

– Вот уж дело молодое… – проворчал я. – Не про то ты думаешь, Анатолий Викторыч. Совсем не про то.

Он нахмурил чумазое лицо.

– Ты командир, – сказал я посуровевшим голосом. – У тебя под командой люди, за которых ты отвечаешь. Понял? А всё остальное из головы выкинь пока.

Симонов поджал губы. И в следующий момент, в тусклом свете фонарей боевого отделения, я заметил, что они, губы этого молодого командира, который едва двадцать лет прожил, подрагивают от досады и обиды. Обиды на самого себя.

– Я ведь… я ведь не трус, Бронин, – сипло, борясь с собственными эмоциями, зашептал он, упираясь взглядом в железный пол КВ. – Под Мценском это было, три недели назад.

Симонов шмыгнул носом.

– Наш взвод в засаде стоял, мороз под сорок ударил. Ну я и приказал экипажам Т-34 замаскировать машины на ночь – укутать их сухой соломой и лапником, всё по учебнику, чтоб сверху «Рама» не срисовала.

На лице Симонова заиграли желваки. Челюсть его напряглась, и я услышал, что зубы он стиснул так, что аж скрипнуло.

– Мехвод мой тогдашний, Андрюха Зимлицын… он ведь просил меня, умолял: «Анатолий, нельзя солому к жалюзи вплотную, автол туда капает, от первой искры при прогреве вспыхнем!».

Он снова шмыгнул носом.

– А я… я на него прикрикнул. Уставом его ткнул, кричал, что положено подручными средствами маскировать, что есть в распоряжении экипажа… что за невыполнение приказа по маскировке под трибунал пущу…

Симонов судорожно всхлипнул, утирая нос рукавицей.

– Андрей подчинился. Полез на корму, укрыл мотор, – Симонов поднял на меня свой блестящий в тёплом, но тусклом свете бортовых плафонов взгляд. – А утром начали дизель заводить. Маскировку-то, конечно, сняли. Да торопились очень. Наступать надо было. Ну и… Ну и не проверили всё как следует.

Он осекся. Дрогнул кадыком.

– Я не проверил. Не проконтролировал. Искра, видать, из коллектора на пропитанную маслом солому попала – и как полыхнет… Мы ее его потушили. Еле спасли машину.

Я молчал, наблюдая за тем, как лейтенант ежится от собственных слов.

– Димка когда тушил, – продолжал лейтенант, но вдруг замолчал. И принялся стягивать варежки. – Огонь на него самого перекинулся. – Лейтенант показал мне стянутую шрамами от ожогов кисть. – Я… Я пытался с него голыми руками пламя сбить.

– Он остался живой? – повременив, спросил я негромко.

Симонов ответил не сразу.

– Остался. Да только… Только Дима до сих пор лечится. И… И уже никогда прежним не станет.

Мы немного помолчали. Однако лейтенант всё же не смог удержать свой голос.

– Комбат Полуянов на меня тогда в блиндаже так орал – земля из наката сыпалась. Сказал, я и машину, и экипаж чуть не сгубил, потому что у меня вместо мозгов – параграфы. Климов дело завёл… Если б не эта вылазка… – Симонов снова помолчал, будто бы не зная, какое слово подобрать. – В общем… В общем плохо мне было бы… понимаешь?

Я молчал. Не спешил перебивать лейтенанта.

– Я просто хотел как правильно… по уставу… – добавил лейтенант.

В боевом отделении КВ-2 было почти тихо. Лишь ветер иногда подвывал снаружи, облизывал могучее орудие машины, заглядывал в его тёмное жерло.

– Послушай меня, Анатолий, – спокойно, без тени прошлой злости, сказал я, и мой взрослый, веский тон заставил лейтенанта поднять взгляд. – Устав написан кровью, это верно. Но война тоже пишет свои правила. И они бывают гораздо жёстче, чем любой человек придумать может.

Симонов нахмурился, уставившись на меня своим неотрывным взглядом.

– На войне главное золото – это не параграфы в книжке, и даже не эти пятьдесят тонн ленинградской брони, – я похлопал КВ по металлу пола. – Главное золото – это люди, которые у тебя в экипаже сидят.

Симонов не выдержал моего ответного взгляда. Отвёл свой.

– Скажи, лейтенант, – спросил его я, – ты понимаешь, зачем я на ту пушку полез? Почему машину вперёд погнал?

Симонов слегка приподнял брови.

– Ну… Ну у нас приказ был… Ты… Ты хотел спасти машину, чтоб её не разули.

– Нет, – качнул я головой. – Железо можно заново сварить. На заводах ещё наклепают, – продолжал я. – А вот если ты людей из-за слепой строчки в приказе погубишь – тебе их никакой нарком обороны назад не вернёт.

Симонов непонимающе нахмурился.

– Экипаж нужно было спасать, Толя, – продолжил я. – Толку от машины нет, если у неё в нутре нет толкового экипажа. А экипаж, я скажу, у нас толковый. Вон как справились. Противник нас засёк, только когда мы двигатель завели. И просто так сидеть и смотреть, как нас немцы губят, я не собирался.

Симонов молчал, плотно сомкнув губы.

– Скажи мне, почему ты хотел меня застрелить? – спросил я.

Симонов быстро-быстро заморгал. Отвёл глаза.

– Ты… Ты извиняй, Витя… Бес меня попутал… Мне надо было…

– Почему ты хотел меня застрелить? – повторил я.

– Я…

– Ты испугался, – продолжил я, – что я машину к немцам укачу. Испугался не выполнить приказа. Не вернуть её Полуянову.

– Д-да… Наверное… – немного помолчав, согласился Симонов.

– Комбату мало было бы одной только машины, – возразил я. – Ему и экипаж нужен. Именно поэтому всем нам он второй шанс и дал. А я хотел выдернуть нам третий. Чтобы мы домой вернулись, Толя. Сегодня время такое, – продолжил я, – что за людей надо драться. Не за устав. Вот я и дрался. Все мы нынче дерёмся за людей. За наших людей, – я на миг встретился с Симоновым взглядом, однако он снова спрятал от меня свои глаза. – Только некоторые про это забывают под тяготами ежедневной военной рутины. А забывать нельзя.

Симонов молчал долго. Долго смотрел куда-то в сторону и вниз, на измазанную маслом и грязью броневую пластину пола.

– А я, видать, в тот раз забыл, – тихо сказал Симонов, – когда на Диму накричал, чтоб он мой приказ выполнил, – потом он поднял на меня глаза. Поднял смелее и открытее, чем раньше. – И вчера вечером… Когда на всех накричал без повода. Тоже забыл.

– Теперь уже не забудешь, – хмыкнул я.

– Не забуду, – серьёзно кивнул лейтенант.

Мы снова немного помолчали. Коровин, лежавший в углу, вдруг зашевелился и замычал. Пришёл в себя, поморщившись, но почти сразу взял себя в руки и замолчал, аккуратно пробуя на ощупь раненое плечо.

– Откуда, – прыснул вдруг Симонов, – откуда у тебя в голове только такие мысли берутся?

– Какие? – я тоже ухмыльнулся.

– Ну… Все эти… Ты ж пацан совсем. А… А рассказываешь про устав… Про людей. Про всё это.

Я улыбнулся Симонову. Вздохнул.

– Когда память теряешь, в голове много места свободного остаётся. Вот всякое-разное туда и лезет.

Внезапно я услышал на броне какую-то возню. Мы с Симоновым почти синхронно уставились на жерло раскрытого люка отделения управления.

Это младший политрук Линьков, пыхтя, залезал внутрь танка. Он задержался, чертыхнулся, пытаясь поправить свой ППД так, чтоб тот не цеплялся бубном за край люка. Потом, наконец справившись с пистолетом-пулемётом, всё же забрался на место мехвода. Перевёл дыхание.

– Сидите, братцы? – спросил он, шмыгнув носом от холода.

Симонов ему не ответил, вместо этого просто уставился на Линькова уставшими, чуть припухшими глазами.

– Ну как обстановка, товарищ политрук? – спросил я негромко.

– Обстановка, – он поправил ППД, перелез через кулису на место радиста. – Обстановка, прямо скажем, не ахти.

В башне тоже завозились. Кто-то кашлянул. Видимо, это Миша Цыган вместе с Лёшей Найденовым возвращались в танк.

– Не видно ничерта, – продолжил политрук, – фронт впереди, а где наши – на юге иль на севере – чёрт их знает. Да ещё и метель эта. В общем, не разберёшь, где находимся.

– Значит, потерялись, – констатировал я суховато.

– Потерялись, – немного помолчав, ответил политрук.

Просека окончательно растворилась в белой круговерти, и КВ-2 шёл вслепую, упрямо натыкаясь носом на скрытые сугробами пни.

Светомаскировочные фары машина потеряла ещё, видать, в первом бою, а потому приходилось двигаться едва ли не на ощупь.

В узком смотровом триплексе метель крутилась сплошной, бешеной стеной, за которой нельзя было разглядеть даже край танкового носа, не говоря уже об окружающей местности.

Симонов, заняв место командира, отчаянно пытался вести махину по приборам наблюдения, но сквозь заиндевевшие, обмёрзшие триплексы разглядеть, куда ехать, было невозможно.

Ситуацию адски осложняло то, что у меня на шлемофоне не было проводов ларингофа, а соответственно, и поддерживать связь с командиром я не мог.

Симонов орал команды сверху, в башне, но сквозь дикий рокот движка услышать их было практически невозможно.

Из положения вышли так: команды на лету перехватывал Мишка Цыган, и каждый раз ему приходилось лезть из башни ко мне и орать их мне прямо на ухо. Ну или хлопать меня по плечу, указывая, куда повернуть. Естественно, вся эта импровизированная система работала с задержкой и через пень-колоду.

– Витя! Давай туда… Тьфу, вернее… левее бери, левее! – истошно орал Цыган мне в самое ухо, запоздало передавая команду лейтенанта. – Симонов говорит, там чистый выгон!

Я резко рванул левый рычаг на себя, уводя пятидесятидвухтонного «Гиганта» в сторону.

Танк натужно взвыл, переваливаясь через очередной увал, и вдруг нос машины как-то неестественно, опасно провалился вниз.

Корма задралась, а левый борт выдал такой глубокий крен, что я аж напрягся.

Чуйка сработала быстрее мысли: под гусеницами не было твёрдой земли. Машина сползала в пустоту.

Вместо того чтобы выжать газ и соскользнуть окончательно, я со всей силы натянул рычаги, топнул по педалям главного фракционна и ножного тормоза.

КВ-2 судорожно, со страшным лязгом заблокировал траки и замер, упершись лобовым бронелистом в крутой, невидимый в метели обрыв.

– Витя! – снова заорал мне Цыган. – Что такое⁈ Что встал⁈ Симонов спрашивает!

Голос его уже подсел, и даже в шуме двигателя я слышал в крике Миши дерущую горло сипловатость.

– Там овраг! Не проедем!

– Чего⁈

– Овраг!

Миша кивнул и полез вверх.

Мда… Внутри рокочущего КВ не поболтаешь. Однако двигатель глушить я не рисковал. И так еле завели машину в прошлый раз, когда она сама заглохла. Подсевших аккумуляторов едва хватило, чтоб заново раскрутить стартер, и если снова заставить двигатель замолчать, мы рисковали просто застрять посреди этого непонятно чего.

– Симонов говорит! Глуши! – крикнул мне вернувшийся Цыган.

– Не буду!

– Чего⁈

– Не буду, а то не заведём!

Цыган снова исчез где-то вверху.

Я плюнул. Включил заднюю и вывел танк на более-менее ровную поверхность. Полез к люку отделения управления.

– Ты куда⁈ – потянул меня за штанину сидевший рядом политрук.

– Глянуть, где мы есть!

– Ага! – он кивнул. – Давай! Я с тобой!

Я и политрук Линьков поочерёдно вылезли наружу. За нами последовал и лейтенант, которому уже доложили, что я что-то задумал.

Мы по очереди спрыгнули прямо в глубокий, почти по колено сугроб под прикрытие огромной надгусеничной полки.

Метель выла яростно, забивая глаза белой колкой пылью снега.

Мы огляделись, но никто не понимал, где мы находимся. Кругом шумел глухой, занесённый снегом лес, переходящий в сплошное белое поле пустоты. Ориентиры стёрлись напрочь.

Как бы ни старались Линьков с Симоновым понять по карте, где мы очутились, у них так ничего и не вышло. Знали мы одно – мы отдалялись от линии ничейной полосы, но в какую сторону следовало ехать, чтобы найти своих, было решительно непонятно.

– Зараза, пехота бы хоть какой-то знак подали! Хоть бы фонариком моргнули! – крикнул Симонов, пересиливая очередной порыв ветра. – Ничерта ж не видно было!

– Хочешь, чтоб они позиции врагу свои раскрыли? – возразил ему Линьков. – Да и они, видать, сами не знают, где мы делись!

– Я пройду чуть-чуть вперёд, – крикнул я Симонову, перекрикивая вой бури. – Посмотрю, что там за рощей.

– Куда? Чтоб потеряться⁈ – возразил Симонов. – Хочешь, чтоб мы ещё и без мехвода остались⁈ Коровин в таких условиях машину вести не сможет!

– Я не потеряюсь, – возразил я.

– Да откуда ты знаешь⁈

– Товарищ лейтенант, кто танк из-под огня вывел? – глянул я Симонову в глаза.

Симонов нахмурился, то ли от снега, бьющего в лицо, то ли от недовольства. Но всё же выдохнул, пряча сжатые губы под поднятым воротом дублёнки.

– Только не потеряйся там, понял⁈ – отозвался лейтенант, зябко кутаясь в полушубок.

Политук Линьков лишь молча и понимающе кивнул мне головой, поправляя на плече ремень своего ППД.

Не сказав больше ни слова, я обернулся и ходко, пробивая телом глубокий наст, зашагал вперёд, скрываясь за первыми заиндевевшими стволами молодых берёз и сосен.

Метров через двадцать роща начала редеть, и прямо за деревьями в серой хмари ночи я отчётливо разглядел то, что мгновенно заставило меня ухмыльнуться.

Не теряя ни секунды, я развернулся и что было сил побежал обратно по собственным глубоким следам.

– Живо внутрь! Загружайся! – рявкнул я, выныривая из метели прямо к высившемуся над сугробами КВ-2.

– Что такое⁈ – крикнул Симонов.

– Сейчас выберемся!

– Чего⁈

– Внутрь!

Симонов и Линьков переглянулись, но всё же полезли на скользкую броню.

Я пробрался в люк водителя, упал на жёсткое сиденье и с ходу вогнал первую передачу. Руки уверенно сжали ломины рычагов.

– Ну и куда⁈ – спросил Линьков, протиснувшись на место связиста.

– Прямо пойдём, товарищ политрук! – хмыкнув, крикнул я, с маху выжимая акселератор в самый пол.

Дизель В-2К за спиной отозвался яростным, победным рёвом.

КВ-2 дёрнулся и всей своей массой пополз прямиком через рощу.

Тяжёлый нос танка с ходу врезался в обледенелые стволы. Столетние берёзы и молодые сосны с диким треском лопались пополам, скрежетали по калёной броне башни-скворечника и с тяжёлым уханьем валились в сугробы и под наши широкие стальные траки.

Танк шёл напролом, превращая лесной массив в щепки и уверенно пробивая нам прямую, безопасную дорогу.

Дорогу к нашему дому.

* * *

В блиндаже штаба батальона воздух можно было будто бы резать ножом – настолько он пропитался дрожащим, почти что осязаемым напряжением.

Время неумолимо близилось к полудню следующего дня.

Сводная группа должна была вернуться ещё на рассвете, но от Холмогорок поступали только неутешительные донесения. И пехота, и техгруппа РТО в один голос докладывали – КВ-2 пропал. Бился в овраге, а потом просто исчез в неизвестном направлении.

Полуянов и Климов сидели у сколоченного из сосновых плах стола, на котором была расстелена засаленная трёхвёрстка.

Комбат Полуянов, нависая над картой своей огромной фигурой в потёртой кожаной куртке и яростно тёр уставшие глаза.

Климов видел, что комбат дико обеспокоен, хотя тот упрямо, по-отечески постоянно твердил одно и то же:

– Выйдут, Егорыч! Слышишь? Не могли они там лечь. Симонов хоть и пацан, но парень не глупый. А Коровин за свой КВ зубами держаться будет, он его из любого болота выудит. Ждать надо.

Особист Климов сидел неподвижно, лениво крутя в жилистых пальцах неизменную, незажжённую папиросу. Его землисто-серое от хронического недосыпа лицо казалось высеченным из камня.

– Пехота с передовой доложила: ночью под Холмогорками немцы лощину из всех стволов перепахали, – тихо проговорил особист. – КВ-2 в овраге нет. Летучка РТО вернулась ни с чем – буран все следы замёл. Если они до рассвета до леса не добрались – значит, либо погорели в овраге, либо… – он вздохнул.

– Либо… Что? – зло уставился на особиста Полуянов.

– Надо глядеть на ситуацию трезво, Пётр Василич, – проговорил Климов.

Он выдал эти слова холодным, безэмоциональным тоном. И всё же Климов сам прекрасно понимал, что чувствует сейчас комбат. У особиста и у самого душа стояла не на месте.

– Был бой. Грохотало там так, что аж сюда слышно, – продолжал Климов. – Мало ли что могло случиться?

– Танк не нашли, – возразил Полуянов, – ни целым, ни погоревшим. А значит – они плутают где-нибудь! Будут, Гоша. Вот увидишь, будут.

– Я просто имею в виду, – начал было Климов, но осекся.

И уже никто и никогда не узнает, что особист хотел иметь в виду.

А всё потому, что в штаб, задыхаясь и поднимая тучу морозного пара, влетел запыхавшийся адъютант батальона. Шапка набок, портупея перекошена, а в глазах – дикий, безумный восторг:

– Товарищ майор! Товарищ старший лейтенант госбезопасности! Вернулись! Ползут со стороны старой просеки! Своим ходом КВ идёт!

Сквозь раскидистые, разлапистые ветви вековых елей, в белом мареве утихающей метели, на поляну медленно и величественно вкатывался КВ-2.

Зрелище показалось Климову страшным и одновременно монументальным.

Левое крыло танка было полностью оторвано снарядом и уродливо загнуто вверх, а весь лобовой бронелист и гигантский «скворечник» башни оказались густо иссечены глубокими бороздами и вмятинами от тридцатисемимиллиметровых немецких снарядов Pak 36.

Истерзанный походом, уставший дизель В-2К уже не ревел – он утробно, тяжело кашлял на пониженных оборотах, выплёвывая в морозный воздух огромные чёрные облака копоти. Танк шёл на честном слове, но всё же шёл. Шёл сам, подминая под тяжёлые траки обледенелый наст.

– Я же говорил! – Полуянов рассмеялся и с маху обрушил свою тяжёлую ладонь на плечо особиста. На его суровом широком лице расцвела счастливая улыбка. – Я же говорил, Гоша! Выдюжили, черти!

Климов лишь глухо хмыкнул, пряча руки в карманы своего серого полушубка.

В глубине души он переживал за эту спецгруппу и эту машину не меньше, а может быть, и гораздо больше Полуянова.

Но конечно же, матёрый особист никому бы в этом не признался. Наверное, даже себе самому.

Тяжёлый КВ-2, пронзительно скрипнув тормозными лентами, затормозил на ремонтной площадке. Остановился прямо рядом с ожидающими там командирами.

Выдав напоследок густое облако выхлопа, двигатель его затих.

Зато стали лязгать люки. Экипаж принялся выбираться на броню.

Климов увидел, как круглый люк машинного отделения с грохотом откинулся вперёд, и из него выбрался… отнюдь не старшина Коровин, как особист ожидал сначала.

Вместо опытного, закалённого в боях мехвода, оттуда вылез и спрыгнул на землю вчерашний, никому неизвестный найдёныш Виктор Бронин.