Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Я присвистнул, осмотрев гусеницу.

– Нормально вас потрепало. Подстрелили?

Радист-пулемётчик Никита стоял рядом, уставившись на обвисшую гусеницу танка, как баран на новые ворота.

– Угу, – буркнул радист. – Из пушки.

Гусеница представляла собой печальное зрелище. Она разорвалась с одной стороны, и теперь нижняя её ветвь растянулась на несколько метров за танком. Верхняя же лежала на катках многокилограммовым, ослабшим грузом.

– А ты… – несколько застенчиво начал Никита, – уже такое чинил?

– Было дело, – ответил я уклончиво.

В нашем музее, что мы только с гусеницами не делали. И разували танки, и обували. И траки я менял, и чистил не раз после показательных маршей. Даже, как-то, с детишками собирали и разбирали гусеницу лёгкого танка БТ-5. Так, для развлечения.

Правда, на БТ-5 даже ребёнок справится палец вбить. А вот починить и надеть гусеницу на катки Т-34 – это то ещё занятие. Весит она больше тонны, и без лома и такой-то матери тут не справиться.

– Ты в экипаже недавно? – спросил я Никиту.

– Ну… – Он помедлил в нерешительности, а потом признался: – Четвёртый день.

– И первый бой, – кивнул я. – Ремонтировал траки раньше?

– Ну… Да… – неуверенно ответил Никита, но почти сразу приосанился. Даже будто бы грудь выпятил. – Я, когда с училища приехал, мы с Сидорычем трак изношенный меняли. Ну… Ну, правда, там всё не так плохо было.

– Ну и отлично, – я хлопнул его по плечу. – Значит, и тут справишься.

Вначале я осмотрел катки. Они были вполне себе целы. А вот два крайних трака, которые разбило попаданием, представляли из себя жалкое зрелище – их искорежило, металл в некоторых местах лопнул, а проушины на одном чуть ли не в штопор скрутило, разбив и зажав пальцы.

– Так, ладно, – задумался я, – работать надо быстро. Морозец крепчает. Никита, тащи ломы. Вначале надо скинуть верхнюю ветвь на землю.

– Ага! Понял! – бросил он и кинулся за танк, видать, к правой стороне.

Наверное, там, на надгусеничной полке, экипаж разместил ящик с тяжёлым инструментом.

Я же подошёл к носовой части танка. Похлопал по броне.

– Э? Товарищи танкисты. Выходить будем?

Негромкие разговоры, слышавшиеся изнутри, вдруг прекратились. Потом там началась какая-то возня, и наконец из люка мехвода высунулся Сидорыч.

– Ща, идём уже. Идём.

Когда он принялся вылезать наружу, башенный люк тоже откинулся. Оттуда показался Петя. Невысокий и худощавый, он легко выбрался на броню, спрыгнул на землю.

Когда Петя осмотрел фронт работ, вытянутое, острокостное лицо его сделалось совсем кислым.

– Ну… – Мехвод выдохнул тёплый парок, – дело печальное, но поправимое.

Петя сплюнул. И ничего не сказал.

Тут подоспел Никита. Он тащил в обеих руках по тяжеленному лому.

Дело пошло быстро, но не просто. Мы с трудом скинули верхнюю ветвь гусеницы с катков. И с ещё большим трудом разложили её перед танком. Пришлось использовать трос, мускульную силу всего экипажа и крепкое словцо вдобавок.

Мороз крепчал, и во время работы Сидорыч вытянул нам ватники. Танкисты принялись одеваться.

– Лови, найдёныш! – расплылся в улыбке Сидорыч, кидая мне последний ватник.

Не успел я подобрать его, как рядом появился Петя.

– С чужого плеча одёжка-то… – буркнул он. – Не в пору, небось, будет?

– Не умничай, – я глянул ему прямо в глаза, надевая ватник, который, видимо, принадлежал когда-то погибшему лейтенанту. – Делом займись.

– Ха… – невесело хохотнул он. – Делом займись. Ты когда у нас командиром стал? Что-то я не припомню.

– Срывай злость на ком-нибудь другом, – холодно глянул на него я.

– А че? – Он подошёл ближе. – Ты не годишься?

– Кишка у тебя тонка, – бросил я беззаботно. – На мне злобу выплёскивать.

– Мож проверим, – набычился он.

– Ну проверь.

– Петька! – крикнул вдруг мехвод. – Кончай лясы точить! Давай работать! А то к вечеру окоченеем тут к едрене матери!

Петя сплюнул и пошёл прочь.

Дальше нужно было очистить и избавить растянувшуюся на земле гусеницу от повреждённых траков.

Пока мы с Сидорычем сапёрными лопатками и ломами вычищали из траков снег, грязь и камни, Никита с Петей выбивали из повреждённых траков пальцы.

Если задний был куда ни шло, то в переднем проушины скрутило так, что палец застрял намертво. Пришлось колоть его зубилом.

Хитрый Петя, покуривая, сидел рядышком с траком и придерживал зубило большими щипцами. А радист Никита, весь мокрый и задыхающийся от усталости, молотил по нему здоровенной кувалдой.

Звон стоял такой, что уши закладывало.

– Ты на него не серчай, – сказал вдруг мехвод, обстукав очередной трак от снега и грязи.

Я разбил ломом большой кусок смёрзшейся грязи, налипший на трак. Потом спросил:

– На кого?

– На Петю, – вздохнул мехвод, стирая грязный пот со лба. – Он парень нормальный. Задиристый, конечно. Ветер в голове. Но нормальный. Просто горюет за командиром нашим. Они были хорошие друзья.

– Как его звали? – сказал я, вновь хватаясь за лом посильнее, чтобы отбить другой кусок мёрзлой грязи.

– Кого? Командира? Федей. Федей Малининым. Толковый парень был. Только молодой совсем. Неопытный ещё. Месяц как с училища.

Я не ответил, продолжая работать.

Мехвод опёр лом о каток танка. Пошуровал в карманах и вытащил пакетик махорки и клочок газеты. Принялся крутить себе козью ножку.

– Закурим? – спросил он.

– Нет, спасибо. Не курю.

Он хмыкнул.

– Спортсмен, что ли?

Я не ответил и в этот раз. Потом мехвод закурил. От него пахнуло крепким, вонючим дымом.

– Они с Петькой раньше меня познакомились, – начал он вдруг. – Федя Петьку из пехоты подобрал. Ехали они на Федином танке десантом, да в бою попали под огонь. Петькино отделение рассеялось. А сам Петька на броне остался, потому что было не соскочить. Так он и катался с ними до конца драки, – мехвод помрачнел. – Пока заряжающего осколком не убило. Тогда Петьке пришлось на его место встать. Так они и задружили.

– Давай работать, – сказал я. – Быстрей закончим, быстрей уедем.

– А, и верно. Давай, – мехвод выкинул помятый окурок. Снова взялся за лом.

Однако надолго его молчать не хватило.

– Слышь, – буркнул он, – ты это, если с плену сбежал, а теперь боишься признаться, то не бойся. Будет всё хорошо.

– Что? – глянул я на мехвода.

Сидорыч даже растерялся от моего взгляда.

– Ну… Ну как же? Появляешься непойми откуда. Без формы, без звания. В обносках каких-то. Зато в танке воевать умеешь.

Он помедлил немного. Потом с каким-то мрачным любопытством глянул на меня.

– Ты, скажи, ты лейтенант, поди? Да?

Я глянул на Сидорыча таким свинцово-тяжёлым взглядом, что он даже занервничал.

– Ну… Ну если не хочешь, можешь не говорить. Я ж ниче такого…

Я вздохнул. Приподнял чёлку, показав ему ссадину.

– Головой, видать, ударился. Ничего не помню, кроме имени и как с танком управляться, – сказал я.

Мехвод недоверчиво нахмурился.

– А разве так бывает?

– Не хочешь – не верь.

– Да ладно… Верю, верю, – покивал Сидорыч. – Просто…

– Ай, мля! Ты чё, сука, делаешь⁈

Крик раздался внезапно. Мы с Сидорычем почти синхронно обернулись.

Это Петя бросил щипцы и теперь ходил туда-сюда, сжимаясь от боли и размахивая ушибленной рукой.

– Ты чё творишь, паскуда⁈ – орал он на Никиту.

Тот, опустив кувалду, застыл на месте, таращась на заряжающего перепуганными глазами.

– Куда бьёшь, а⁈ Вот я тебе щас ударю!

Петя вдруг схватил радиста за грудки и занёс кулак.

– Э! Э! – крикнул я и быстро пошёл к ним. – Что ты делаешь?

– Уж я тебя научу…

Петя не договорил. Я подошёл и тут же оттолкал его в сторону.

– Успокойся.

– Этот гад, – он указал на Никиту, – мне чуть руку не выломал! Слышишь⁈ Смотри, куда бьёшь, падла! – ткнул он пальцем в перепуганного радиста.

– Я… Я случайно промазал… – забубнил Никита. – П-прости. Я не хотел по щипцам…

– Цела твоя рука, вон как ей машешь, – строго сказал я, – нечего тут скакать, давай за работу.

– Э, слышь? Да тебя забыл спросить!

– За работу, – отрывисто сказал я, сверля Петю тяжёлым взглядом.

– Кончай, Петр! – подоспел Сидорыч. – Парень случайно промазал. С кем не бывает⁈ А Витя тут вообще ни при чём!

– Чего⁈ – зыркнул на мехвода Петя. – Ты его ещё и защищать будешь⁈ Да он, мож, фашист! Откуда мы знаем⁈ Мож, он бывший полицай…

Он не договорил. Всё потому, что я смачно, от всей души, дал ему в морду.

Петю откинуло в сторону, он запутался в собственных ногах и упал в снег.

– Э! Э, ты чё творишь⁈ – крикнул мехвод, подбегая ко мне.

– За языком следи, – холодно проговорил я валяющемуся в снегу заряжающему, даже не обратив на Сидорыча внимания, – или чё? Мало?

Петя застыл на земле, прижимая ладонь к лицу и уставившись на меня дурными глазами.

– Ах ты… – протянул он, и его лицо исказилось настоящей злобой.

Он вскочил.

– Брейк! Брейк! – встал между нами Сидорыч.

Но Пете было как об стенку горохом. Он ринулся на меня, а когда мехвод возник у него на пути, просто оттолкнул его. Причём так, что Сидорыч хлопнулся навзничь прямо в грязь.

– Щас я тебе харю начищу! – кричал Петя, поднимая кулаки.

Он бросился в драку, замахнулся было, но я ушёл от его удара довольно простым движением – поднырнул под его кулак, схватил под грудь, а потом взял и встал.

Петя перекувырнулся через меня и тоже рухнул в грязь. Пару мгновений полежав без движения, зашевелился.

– Паршивец мелкий, – бубнил себе под нос Сидорыч, уже встав на четвереньки, – вот я тебе щас шею намылю…

Радист Никита просто застыл в стороне, уставившись на всё происходящее перепуганными глазами.

– Явился… – с трудом выдавил Петя, – откуда ни возьмись…

Он перевернулся на спину, приподнялся на локте.

– Думает… что самый умный тут…

Петя вдруг сунул грязную руку в бедренный карман комбинезона, а потом достал оттуда наган.

– Э! Э! Ты чё вытворяешь⁈ – закричал уже поднявшийся на ноги мехвод. – А ну! А ну убери!

Он двинулся было к нам, но я остановил его жестом. Мехвод замер как заворожённый.

Петя всё ещё так и сидел в грязи. Револьвер в его руке подрагивал, но танкист всё равно держал его крепко.

– Пристрелю… Как собаку… – прошипел он.

– Давай, – бросил я. – Стреляй.

Петя вдруг замер. Глаза его на миг расширились от удивления, на лице мелькнула нерешительность. Но спустя мгновение лицо его снова исказилось от ярости. В глазах, дурных, занавешенных злобой, блеснула решимость.

– Петя… Не надо… – тихо проговорил мехвод, – ты…

Я снова остановил мехвода, показав ему ладонь.

– Стреляй, – повторил я, глядя Пете прямо в глаза. – Ведь это я убил твоего друга, да? Я, а не фашисты. Так?

Петя сглотнул. Пистолет задрожал сильнее. Я видел, что теперь он колеблется. Видел, как испарина выступает у него на грязноватом лбу, даже несмотря на подступивший мороз. Дышал он глубоко и отрывисто. Из раздувшихся ноздрей валил прозрачный пар.

Заряжающий вдруг глянул на Сидорыча. Потом обернулся и посмотрел на Никиту, который так и стоял, где стоял.

И тут лицо Пети снова скривилось, но уже не от злости. Он вдруг неловко поднялся, скользя по снегу и мёрзлой грязи, а потом взял и побежал прочь.

– Стой! – крикнул мехвод. – Куда⁈

Петя не слушал. Я наблюдал за тем, как его фигура, облачённая в мешковатый комбинезон мазутно-синего цвета, исчезает между избами.

– Куда⁈ Дурень! – прокричал ему вслед Сидорыч.

Петя, конечно же, ему не ответил.

– Там же враги… – уже тише повторил Сидорович, всё ещё глядя Пете вслед.

– Давай! – крикнул я, стоя перед окошком мехвода. – Газу! Ещё!

Двигатель танка натужно урчал. Из выхлопных труб с каждым новым нажатием педали подачи топлива вырывалось всё больше чёрного, дизельного дыма.

Мрачный, как туча, Сидорыч сидел на своём месте и держался за рычаги. Он замкнул правую гусеницу, заставляя вращаться одно лишь ведущее колесо «звёздочку» с левой стороны, чтобы мы могли натянуть гусеницу.

Для этого Сидорыч вначале прогнал танк немного назад, чтобы большая часть гусеницы оказалась спереди танка. Затем мы пришвартовали к первому траку трос, который потом пропустили над всеми пустыми катками и прикрепили к последнему, ведущему.

– Газу! Давай!

Сидорыч дал.

Ведущий каток «звёздочка» принялся вращаться, наматывая канат. Гусеница медленно, с тяжёлым грохотом, принялась складываться к танку, когда трос пошёл по каткам.

– Так держи! – крикнул я и бросился смотреть за гусеницей.

Она медленно ползла к ленивцу, с грохотом складывая и раскладывая траки. Потом принялась так же медленно забираться на него.

Мы с Никитой тут же взяли ломы, готовые в любой момент поправить гусеницу, если шип какого-нибудь трака соскользнёт с катка.

– Давай! Ещё! Газу!

В конце концов гусеница оказалась поверх катков. Однако, всё ещё не скреплённая и не натянутая, она висела на них бесформенным мешком.

Мехвод заглушил двигатель. С трудом, пыхтя, выбрался из танка.

– Фух, – утёр он лоб.

Пошёл к нам.

– Ну как?

– Ровно легла, – сказал я. – Теперь надо соединить и натянуть.

– Мда… Почти управились, – пробурчал он. Потом оттянул комбинезон на левой руке. Глянул на часы. – Петьки уже почти полчаса нету.

Он задумался, приподнял голову, словно бы нюхая холодный ветерок.

– Если он просто взбрыкнул, должен бы уже вернуться.

– Может… – несмело предложил Никита, – может, его пойти поискать?

Сидорыч обернулся. Глянул в ту сторону, в которую ушёл Петя.

– Опасно тут, – сказал он. – Если идти, то всем экипажем. И то, если нарвёмся на немцев – нам кранты.

Он снова достал пачку махорки. Помял её в толстых, грубых пальцах.

– Разумнее будет сначала поставить танк на все гусеницы. А потом уже искать его, – он вдруг хмыкнул. – Да он, небось, в какой-нибудь избушке сидит, дуется на нас.

– Сидорыч, – позвал я.

Мехвод глянул на меня.

– А какая у вас была задача?

Сидорыч нахмурился. Засопел.

– А что?

– Просто интересно. Так какая?

Он обернулся.

– Вон ту лесополосу видишь? Дальнюю? Там фашисты прятали артиллерию. А тут, – он топнул ногой, – квартировала их пехота. Приказ был с боем занять деревню, а потом продвинуться дальше и выбить врага из посадки. Да только…

Он хмыкнул.

– Только взвод вперёд ушёл, а мы отстали. Теперь вот тут сидим. Кукуем.

– Значит, – я указал назад, по ходу кормы танка, – наши там?

– Так точно, – кивнул Сидорыч. – Сидят, ждут. А взвод наш, вон там, – он указал туда, куда смотрела пушка, – позиции занял вон в тех полях. Связи нету. Бог знает, какой у них там приказ.

Сидорыч вздохнул.

– Фрицев в округе много было?

– Достаточно, – он кивнул. – Разведка говорила, тут стояла пехотная полурота где-то. А там, – мехвод махнул на дальнюю лесополосу, – остатки противотанкового дивизиона, что под Москвой не добили. Орудий десять, двенадцать, кажется.

– Только пехота вся разбежалась, как нас увидала, – пробурчал Никита. – Стала отходить к орудиям.

– Вся, да не все, – вздохнул Сидорыч. – Чутка осталось, когда увидели, что мы стали лёгкой мишенью.

Так, понятно. Значит, разрозненные подразделения фрицев до сих пор могли шастать по местным рощам и лесополосам. А вместе с ними и противотанковые группы.

Делать, как хотел Сидорович, – искать нашего горе-заряжающего на танке было слишком рискованно. Легко наткнуться на засаду.

Бабахнет замаскированная в лесу пушка во фланг – и пиши пропало.

Да и отходить без этого дурака было нельзя.

Придётся искать. Но тихо и с умом.

– Ладно, – снова вздохнул мехвод. – Давайте уже гусеницу закрепим. Потом натянем, да поедем. Мож, глядишь, он сам вернётся?

– Долго не возвращается, – буркнул Никита.

– Что есть, то есть.

– Лады, – я запрыгнул на броню танка, полез на башню. – Вдвоём справитесь.

– А ты? – первым удивился Никита. – Ты куда?

Я залез внутрь. Быстро нашёл на кулисе ППШ. Прихватил и вставил диск. Закинув пистолет-пулемёт за спину, аккуратно полез обратно наружу.

– А ты куда? – повторил Никита.

– Витёк, – Сидорыч помрачнел. – Ты… это… не дури давай.

Я не ответил. Просто слез на моторное отделение.

– Ёлки-моталки! Ну ты-то куда намылился? – Сидорыч подошёл ближе, положил руку на броню. – Куда собрался?

– Охраняйте танк, – сказал я и спрыгнул на землю. – Я скоро.

Глава 5

Я медленно опустился на колено. Поднял танкошлем и покрутил его в руке.

– Мало того что истерит, – проговорил я тихо, – так ещё и казённым имуществом разбрасывается. Щегол.

Шлемофон я нашёл в полуразрушенной избе. Задняя стена её завалилась назад, видать, снаряд попал. Крыша съехала, оголив стропила небольшой передней комнатки. Именно в ней я и отыскал Петин шлем.

Холодало. Дело клонилось к вечеру. Артиллерийская канонада, почти постоянно звучавшая где-то вдали, стихла.

Я выбрался из избы через покосившийся, лишённый двери проём. Осмотрелся. Вокруг лежала сплошная, перемешанная сапогами и ботинками грязь. Сложно было сказать, куда убежал этот парень. По следам так просто не найти.

Я обследовал ещё несколько дворов, а потом услышал что-то странное – сдавленный крик, стон. Несколько мгновений потребовалось мне, чтобы понять, что звук исходит из-за ближайшей избы.

Я торопливо перебежал затвердевшую от мороза глубокую колею, держа ППШ наготове. Когда вбежал во двор, услышал кое-что ещё – звуки борьбы.

За стеной, где-то в глубине двора, кто-то сдавленно мычал и стонал. Внезапно раздался глухой звук удара.

Я тут же поспешил туда.

Когда заглянул за угол, увидел… Петю. И он был не один.

Петя дрался с каким-то немцем. Вместе они копошились в снегу, пыхтели и шипели от натуги. Причём немец оказался сверху. Он схватил Петю за комбез на плече, вытянул правую руку, вооружённую каким-то мёрзлым поленом, пытаясь добраться до заряжающего. Петя же яростно сопротивлялся, перехватив его руку.

Я щёлкнул затвором ППШ.

Немец тут же спохватился. Поднял голову. Лицо у него было худое и серое от холода. На носу и щеках проступили тёмные пятна лёгкого обморожения. Шлема он тоже не носил. Вместо этого прятал голову под грязной шерстяной балаклавой.

Немец изменился в лице, когда увидел меня. Небольшие глаза его округлились.

– Руки, – бросил я, кивнув на него стволом пистолета-пулемёта.

Немец испуганно отстранился от Пети, выбросил поленце. Заряжающий тут же принялся что есть сил отползать от фашиста.

– Сукин сын, – борясь с собственным дыханием, зло пробормотал Петя, когда выбрался из-под немца. – Падлюка…

Немец же поднял руки. Одет он был неважно. Серая, тонкая шинель была распахнута на теле, под ней виднелся грязноватый полевой мундир. На шею фашист намотал толстый шерстяной женский платок. Чёртов мародёр, скорее всего, отнял его у кого-то из местных жителей.

Но больше всего моё внимание привлекла знаменитая пряжка на ремне, которым перепоясался немец. «Gott mit uns» – гласила она. «С нами Бог».

Пусть и был я атеистом, но всё же отметил про себя, что фашист совершенно не похож на человека, который пришёл с Богом. Да и, откровенно говоря, на человека-то он сейчас не сильно походил. Ни дать ни взять – загнанный зверь.

Петя уселся в паре метров от немца, принялся переводить дыхание.

– Я смотрю, – хмыкнул я, – ты тут нашёл себе дружка.

– Да пошёл бы к чертовой матери такой дружок… – выпалил заряжающий. – Попался… Попался мне на краю деревни… Я его, суку такую, в плен взял. К танку повёл. А он сделал вид, что упал. Я ну его поднимать, а он как огреет меня поленом! Падла!

С этими словами Петя поднялся. Но я не смотрел на него. Вместо этого наблюдал за немцем.

Фашист сидел на коленях, чуть опустив голову. Лицо его казалось бесстрастным, лишь губы слегка подрагивали, да туда-сюда бегали зрачки. Посматривали куда-то правее. Он, казалось, весь напрягся, словно пружина.

– Ну лады, – отдышался Петя, – давай отведём его к танку, а там подумаем, что с ним делать.

Петя шагнул было к немцу, но я тут же остановил его.

– Стой. Где твой пистолет?

– Чего?

И тут немец бросился вправо, пытаясь найти что-то в снегу. Я выстрелил.

ППШ протрещал короткой очередью. Пунктиром взбили сначала снег, а потом бок и спину фашиста. Тот так и грохнулся на землю, проломив мёрзлую корку. Шевельнулся разок и затих.

Я опустил ППШ. Под ошарашенным взглядом Пети прошёл к телу фашиста и толчком ноги перевернул его на живот. В скрюченных пальцах немец всё ещё сжимал револьвер. Это был Петин наган.

Я нагнулся, выдернул наган из пальцев трупа.

– На, – сказал я, подходя к Пете и протягивая ему револьвер.

Он не ответил мне. Просто взял оружие и уставился на него ошарашенным взглядом.

Я же вытянул из кармана ватника его танкошлем. Хлопнул им о грудь Пети.

– И это тоже.

Он медленно прижал шлемофон к себе, поднял на меня взгляд. Пару мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Во взгляде Пети я заметил полнейшее смятение.

Однако я ничего не сказал ему сразу. Просто пошёл к танку и бросил на ходу:

– И не теряй ничего больше. И не убегай.

Петя молча поспешил за мной.

– Никогда не знаешь, – продолжал я, – где окажется враг и что будет у него на уме.

– Витя! Ты стрелял⁈ Что такое⁈ – крикнул нам Сидорович.

Когда мы шли к танку, увидели, как навстречу бегут мехвод с Никитой. Оба красные от мороза и бега. Оба с наганами наготове.

– Пётр Батькович, – бросил я, когда мы встретились, – изволили друга себе найти.

– Чего⁈ – удивился Сидорыч, переводя дыхание. – Какого друга?

– У Пети спроси, – кивнул я на Петю через плечо.

Сидорыч глянул на заряжающего холодным, полным отеческой строгости взглядом. Никита же, как всегда, молчал и только взирал на всё это с удивлением и полнейшим непониманием.

– Да… – Петя неожиданно смутился. Казалось, всякая спесь, которую он мне так старательно демонстрировал, просто выветрилась из молодого заряжающего. – Да я на немца наткнулся. Недобитка, видать. От своих отстал.

– И что? – нахмурил густые брови Сидорыч.

– И…

– Ну?

– И Витя его того. Застрелил.

И Сидорыч, и Никита почти синхронно уставились на меня. Петя же смотреть не спешил. Только стыдливо опустил взгляд.

– Он больше не будет чудить, – сказал я и бросил ППШ Никите.

Радист-пулемётчик неуклюже поймал пистолет-пулемёт. Чуть было не уронил его, но всё же удержал на локтях.

– Ведь не будешь же, а? Петя? – глянул я на заряжающего хитровато.

Тот засопел. Сжал губы. Что-то пробубнил.

– Чего? Не слышу, – строго, даже по-офицерски строго спросил я.

Мехвод и радист от такого моего тона аж переглянулись.

– Не буду… – громче буркнул Петя.

– Ну вот и хорошо, – ответил я и направился к танку.

Экипаж остался за моей спиной. Лишь спустя мгновение я услышал, как Сидорыч сплюнул и зло процедил:

– Ну и дубина ты, Петя. Ну и дубина…

– Никита! – крикнул Сидорыч, – тащи ключи! Ща буду гусеницу натягивать!

– Ага!

Пока Сидорыч сапёрной лопаткой скрёб броню, чтобы очистить колпак, защищающий кривошип направляющего колеса, радист подбежал к ящику, стоящему на надгусеничной полке. Я как раз грузил туда ломы.

– Мне надо… – буркнул он.

– На, – сказал я, доставая и протягивая ему трубчатый и натяжной ключи.

– Ага! Спасибо! – улыбнулся он и убежал к носу танка.

Тут, со стороны кормы, подошёл Петя. Он молча приблизился и опёрся спиной о полку. Я заметил, что он нёс фляжку с водой.

– Будешь? Пока не замёрзла. – Помявшись, спросил он и протянул мне фляжку.

Я взял её. Поболтал в руке. Потом открыл, принюхался. Внутри оказался ни что иное, как самогон. И никакой воды. Не моргнув и глазом, я отпил глоток. Почти сразу стало теплей.

При этом я и бровью не повёл.

Петя хмыкнул.

– Не вышло шутки, – грустновато констатировал он.

Я молча вернул ему фляжку.

Пока я укладывал в ящик кувалду, Петя просто стоял рядом и молчал. Но я понимал – он явно хотел мне что-то сказать. Только не решался.

– Лихо ты мне приложил, – натужно хохотнул Петя, потерев припухшую щёку, – прям как надо.

Я снова промолчал. Уложил лом, и он загрохотал об остальные инструменты.

Петя вздохнул.

– Ты это… – вдруг заговорил он. – Спасибо. Ну… За немца…

– Пожалуйста, – ответил я и глянул на него.

Петя молчал, сжимая и разжимая губы. Взгляд его усталых глаз смотрел в мёрзлую землю.

– Надо было послушать Сидорыча, – вздохнул он снова. – Не идти никуда.

Я смолчал.

– Сидорыч… Он умный мужик, – наконец Петя глянул на меня. – Единственный с нашего экипажа, кто в танке горел. И выбрался. Один. Зря я его не послушал.

Мы чуть-чуть помолчали.

Где-то в носу танка бухтел и ругался Сидорович. Откручивал болты колпака.

– Дай-ка ещё глотнуть, – сказал я Пете.

Он улыбнулся мне. Протянул фляжку. Я сделал глоток. Когда вернул её Пете, глотнул и он.

– Ты правда ничего не помнишь, а? – спросил Петя тихо.

– Правда.

Он вздохнул.

– Знаешь же, что будет, когда вернёмся.

– Знаю.

Петя прочистил горло.

– Знаешь что? Ты мужик нормальный. Прости, что сначала я тебя задирал. Я со всеми поговорю, когда назад ехать будем. Мы всем экипажем за тебя поручимся перед особистом.

Я улыбнулся Пете.

– Спасибо.

– Да это тебе спасибо, – он тоже показал мне не очень ровные зубы в улыбке. – Без тебя черт знает что с нами было бы.

В этот момент мне подумалось, что пусть я и попал в прошлое, но оказался там, где надо. И когда надо. Уж не знаю я – то, что судьба дала мне второй шанс прожить жизнь заново, это награда или наказание.

Но я стойко решил думать, что новая жизнь для меня – это именно первое. Что у меня появился шанс на новую молодость. И что теперь я смогу прийти на помощь своей стране в самые тёмные для неё времена.

И уж я ей точно пригожусь. Пригожусь, может быть, простым рядовым танкистом. А может быть… В общем, чего загадывать? Родина в опасности. И стоять в стороне я точно не стану.

Чего бы мне это ни стоило.

– Ну всё, гусеницу я натянул, – голос Сидорыча вырвал меня из собственных мыслей.

Мы с Петей почти синхронно повернули головы и увидели, как мехвод с радистом идут к нам из-за носа танка.

– Поедет, машинка-то? – спросил Петя.

– Поехать-то поедет… – Сидорыч задумался. – Но далеко ли… Чёрт его знает…

– А что такое? – Петя нахмурился.

– Левая цепь у нас теперь короче, чем правая, – кивнул я.

– Догадался? – мехвод хмыкнул. Потом глянул на Петю: – Мы трёх траков лишились. А в ЗИПе у нас был только один. Чтобы натянуть гусеницу на катки, пришлось кривошип ленивца далеко в борт загнать. Да и всё равно, гусеница натянутая как струна.

– Ну так ослабь, – пожал плечами Петя.

– От какой ты у нас умный! – язвительно ответил ему Сидорыч. – Ослабь. Куда ослаблять-то? Ленивец до упора в крайнем положении!

– Ну и что делать? – пожал плечами Петя.

– Если на пень налетим, – продолжил мехвод, – или на какую-нибудь особо оледенелую кочку, то всё. Баста. Снова разуемся.

– И что ты предлагаешь?

– У меня на прежнем танке такое было, – Сидорыч задумался. – Наехали на мину. Четыре трака пришлось выкинуть! Еле дотянул до своих. Чуть бортовой фрикцион не сжёг. А тут… Тут вообще швах… Благо, там у нас два трака запасных было. Не один, как сейчас.

– Хочешь сказать, – Петя нахмурился, – что до своих мы не доберёмся?

– Как повезёт, – развёл руки мехвод. – Мож, мы щас только тронемся, и гусеница лопнет!

Все мрачно задумались.

– Не всё так плохо, – покачал я головой.

– Чего? Не плохо? – глянул на меня мехвод.

– Может, дотянем. Если трогаться будешь не рывками, а в натяг, обходить любые бугры и кочки, а задний ход пользовать только в крайнем случае, уж как-нибудь доедем.

Мехвод снова задумался.

– Легче сказать, чем сделать… – пробурчал он. – Но идея, в целом, неплохая.

– Только ленивец, скорее всего, будет сильно греться, – заметил я. – Придётся останавливаться каждые пару километров. Ступицу проверять. Ждать, пока остынет.

– Хм… – Сидорыч с хрустом почесал подбородок. – Аккуратность и порядок. Уже звучит как план.

Он глянул на меня.

– А ты, парень, голова. Из этой заварушки нас вытащит дисциплина! Хе-хе! Слышь, Витя. А ты кем раньше был, говоришь? Ну… Кем на танке служил? Больно много ты тонкостей знаешь!

– Не помню я, Сидорыч, – я хитровато улыбнулся мехводу. – Совсем не помню.

– Ну что там? Нормально⁈ – крикнул мне Сидорович, когда я забрался в башню танка.

– Пойдёт! Ехать можно! Ступица едва тёплая!

Мы ползли медленно. Сидорыч не позволял танку двигаться быстрее десяти-двенадцати километров в час. И пусть до расположения 114-й отдельной танковой бригады, к которой принадлежал экипаж машины, оставалось каких-то восемь-десять километров, дело осложняла погода.

Быстро стемнело. Начался серьёзный снегопад. Мокрый, противный снег залеплял танку фары и триплексы. Мехводу то и дело приходилось выбираться из танка, чтобы их очистить.

Иначе разглядеть, куда мы идём, было просто невозможно.

А ехать с открытым люком никто не горел желанием. Сильно обзор это не увеличило бы, зато с улицы задувало бы как надо.

Каждый неверный поворот, каждое лишнее движение грозило наездом на спрятавшийся под снегом пень или бревно. А может быть – просто в неудачную яму.

И тогда всё. Встанем окончательно.

И тем не менее, минут через сорок после отъезда мы выбрались на какую-то дорогу.

Машина какое-то время шла нормально, а потом тряхнуло.

Сидорыч выругался матом, дёрнул рычаг. Танк накренился, словно бы заваливаясь на бок, но Сидорыч умудрился вывести его на ровную поверхность. Жаркое от двигателя, тесное нутро танка тут же наполнилось вонючим запахом горелой пластмассы и масла.

Мехвод выключил двигатель.

– Ты чё творишь, Сидорыч⁈ – закричал на него Петя. – Куда попёрся⁈

– Что⁈ – Сидорыч обернулся. – Мож, сам за эти чертовы рычаги сядешь⁈ Язви их в корень!

– Тихо вам, успокойтесь, – сказал я с командирского места. – Сидорыч, что такое?

– Да не видно ж ни черта! Мы, видать, чуть с насыпи дороги не съехали! Ну и пришлось… Выруливать…

– Да ты бортовой фрикцион пожег! – закричал Петя. – Слышишь, завоняло⁈

– Мож, ты всё-таки присядешь за рычаги, умник⁈ – ответил Сидорыч. – Ну давай, сука, попробуй! Посмотрим, что ты сам пожжёшь!

– Тихо вам, – строже сказал я.

Петя, сидевший на своей кулисе, упёрся в меня хмурым и раздражённым взглядом. Но смолчал.

– Надо глянуть, что с гусеницей. Не порвалась ли.

С этими словами я отворил люк танка. В лицо тут же ударил холодный ветер. Крупный мокрый снег принялся лезть в глаза.

Я выбрался из башни. Прыгнул на моторный отсек. Потом вниз.

Машина наискосок стояла полубоком. Обойдя её со стороны кормы, я заметил, что мы и правда проехали по краю. На склоне насыпи остался глубокий след левой гусеницы.

Вокруг было темным-темно. И всё же справа от дороги, метрах в пятидесяти, я заметил какое-то небольшое строение. То ли это проглядывал в темноте какой-то сарай, то ли амбар.

Мда… Сидорыч молодец. Был бы у нас не такой опытный мехвод, он бы точно спустил танк с насыпи, и не только носом землю клюнул, но и всем орудием.

Осмотрев гусеницу, я даже в темноте понял, что она цела. Разутый танк распознать несложно.

– Ну что там⁈ – крикнул мне Сидорыч. – Цела⁈

– Цела, – я подошёл к носу танка.

– Ну хоть с гусеницей всё нормально. А вот что там с фрикционом, чёрт его знает!

– Надо дать ему остыть, – решил я. – Может быть, диски и не повело.