Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Он говорит, – поддакнул мне часовой, – что она испуганная. Кроме него, никого другого к себе не подпускает.

Старший конвойный засопел, выпустив носом плотный парок. Снова глянул на меня.

– Покажи, – бросил он.

Я направился к танку, махнул конвойным рукой, за мной мол.

Вместе мы приблизились к люку мехвода, у которого ждал Сидорыч.

Я кивнул старшему на люк.

Тот смерил меня настороженным взглядом. Потом медленно полез внутрь, но зацепился штыком за броню, забухтел что-то себе под нос и стянул винтовку с плеча. Заглянул глубже.

Потом потянулся к ней, но тут же одернул руку.

– Осторожней, – холодно бросил я.

Старший выбрался из люка. На его грубом лице появилось озадаченное выражение.

– И правда, девка… – бросил он.

– Сиротка? – спросил второй, что помоложе.

– Кожа да кости, – мрачно заключил старший. – Видать, снарядом пришибленная. Я к ней потянулся, поздороваться хотел, а она ну к броне жаться. Как котенок.

– Она подпускает только меня, – сказал я.

– Держи карман шире, – хмыкнул молодой конвоир, – думаешь, тебе тут у нас можно просто так шататься? А?

– Либо так, – я заглянул ему в глаза. – Либо вам ее придется из танка силой выдирать. А кто пойдет выдирать? Ты, что ли?

Парень явно смутился. Шмыгнул раскрасневшимся от мороза носом и, не выдержав мой взгляд, отвел глаза.

– Ну… Он в штатском, – вставил свои пять копеек молодой часовой, тот, что бегал за конвоем, – говорит, документов нету. А ежели шпион?

– Я тебе дам шпион, – насупился Сидорыч. – Да танкист он! Танкист! Знает, как с танком управлять! Если б не этот парень…

– Сидорыч, – спокойно прервал я мехвода, взглянув на него тяжелым взглядом.

Мехвод осекся. Сделал вид, что закашлялся.

– Давайте так, – продолжил я, глядя на старшего, – обыщите меня прямо тут. Я согласен отнести девчонку в госпиталь под вашим конвоем. А потом – ведите куда хотите. – Я качнул головой. – Бежать мне тут все равно некуда.

Глава 11

– Слыхал, как она завыла, а? – спросил конвойный, когда мы шли от одной из землянок местного госпиталя. – Парень не наврал, когда сказал, что девчушка никому, кроме него, не даётся.

Старший конвоя промолчал. Его усталый, задумчивый взгляд был направлен куда-то вперёд и немного вниз, почти себе под ноги.

Я тоже молчал, просто шёл между конвоирами, украдкой наблюдая за тем, как жило, как дышало это место.

Батальон танковой бригады, в расположении которого я оказался, зарылся в подмосковный ельник так глубоко и зло, что с высоты хрен разглядишь, что здесь кипит жизнь.

Танки сидели в глубоких земляных капонирах, по самую маску орудий забросанные лапником и укрытые смерзшимися белыми сетями.

Из высоких сугробов повсюду торчали чёрные колена труб-буржуек, выплёвывая в прозрачный морозный воздух горький чёрный дым.

Воздух здесь был особенным и каким-то густым. В один тяжёлый узел тут связались запахи чадной солярки, палёного масляного нигрола, застарелого махорочного перегара и сырой, парной земли из постоянно хлопающих дверей землянок.

Конвой вёл меня сквозь этот заиндевевший, гудящий муравейник, и никто не обращал внимания на странного пацана в штатском, который шел бок о бок с красноармейцами.

Прифронтовой лагерь жил своей суматошной, суровой работой.

Мимо нас, надсадно хрипя, двое танкистов в заскорузлых от солидола комбинезонах волокли по насту тяжёлый ящик со снарядами. Их лица были чёрными от копоти, а изо рта вырывались густые клубы пара.

Чуть дальше, у капонира, какой-то танкист яростно, со звоном херачил ломом по обледенелому катку тридцатьчетверки, выбивая смерзшуюся комьями грязь.

На ремонтной поляне, где стояли грузовики РТО, гудел сплошной колокольный перестук кувалд. Экипажи меняли изъезженные траки на своих машинах.

Другой экипаж ремонтников, матерясь сквозь зубы от обжигающего холода, облепил КВ, стоящий под разлапистой елью. Они крутили заледеневшие гайки на его броне, рылись в раскрытом моторном отделении. То переругивались, то перешучивались.

У костра, разведённого в глубокой земляной яме, сидели пехотинцы из боевого охранения. Они смотрели на огонь, скребли ложками по донцам своих котелков. Лица их были землистыми, серыми от усталости. И всё же они смеялись, травя байки.

– А вот ещё такой, – начал один из пехотинцев. – Что такое фронтовая романтика?

– И чего же? – разинул рот другой солдат.

– Фронтовая романтика – это когда ты ходишь в шинели, укрываешься шинелью, с бабой под шинелью спишь и боишься, что эту шинель украдут!

Остальные бойцы вновь дружно грянули от смеха.

– А ещё такой, такой знаю…

Мы прошли дальше, и громкий гогот солдат остался где-то позади.

От походной кухни, затерянной между сосен, дико, до спазмов в голодном желудке пахло душистой пшёнкой на свином сале. Этот запах ярко выделялся на фоне удушливой гари прогреваемых дизелей и резкого запаха конского пота.

Вокруг всегда кипела деятельность. Все двигались быстро, чётко и без лишних слов. Лагерь готовился к новому наступлению, и я кожей чувствовал, как этот огромный военный механизм использует каждую секунду, чтобы подготовиться к следующему приказу.

Мы подошли к небольшому блиндажу, зарытому в землю.

– Приказано тебе ждать здесь, – пробурчал старший.

– Ну здесь, так здесь, – пожал я плечами и сам, без напоминания, принялся спускаться в эту усиленную деревом земляную нору.

Внутри было темно. Спустившийся вслед за мной старший конвоя быстро чиркнул трофейной бензиновой зажигалкой. В тусклом свете нашёл у небольшого, сколоченного столика коптилку, сделанную из консервной банки. Поджёг её. На удивление, фитиль занялся, и красноармеец, явно довольный результатом, поставил её на столик.

Блиндаж мало чем отличался от того, чего я навидался в Афгане или на передке в 22-м. Здесь были обшитые грубым деревом стены, несколько лежанок из лапника, да одна полка. Прикреплённая к стене, она держалась на неотёсанных пнях и служила кому-то спальным местом. На неё я и присел. Облокотился на небольшой столик.

К слову, блиндаж казался давно необитаемым. Не осталось тут ни личных вещей солдат, ни бытовых мелочей, ни даже мусора. Но самое главное – здесь не было походной печки. Место в углу для неё осталось пустым, а дыру в потолке заткнули тряпкой. Видимо, перенесли в землянку. Чего добру пропадать?

– Приказано тебе ждать… – повторил было старший, но я его перебил.

– Знаю. Слыхал уже.

Старший засопел, но больше ничего не сказал.

– Побудь с ним, – пробурчал он второму бойцу, доставая при этом из кармана кисет.

– Мгм… – буркнул тот, поглядывая на руки старшего, занятые табаком и бумагой.

Когда старший вышел, несколько минут мы провели в молчании.

– И откуда ж ты такой взялся? – не выдержал, наконец, боец-конвоир.

Я молча глянул на него и ничего не сказал.

– Балакал я с твоими танкистами, – проговорил он, – пока ты девчонку из-под брони выуживал. Много всякого про тебя рассказали.

– Какой ты любопытный, – язвительно бросил я.

– А что? Тебе есть что недоговаривать? – сузил он глаза.

– Больно болтливый нынче пошёл конвоир, – проговорил я ему холодновато. – Видать, дисциплина у вас в отделении ни к чёрту.

Конвоир насупился, раздражённо выдохнул носом. Тёплый парок струйками выбился из ноздрей, словно дым, но тут же испарился в желтоватом от света коптилки воздухе блиндажа.

– И че? Правда, что ты, как только в танк залез, сразу давай по фашистам стрелять? – спустя какое-то время спросил паренёк. Причём тон его был полон недоверчивой язвительности. – Твои говорят, ты им хорошо на подмогу пришёл. Помог и там и сям. И танк из-под огня вытащил. И починить машину помог. Правда это, что ли?

– Слыхал, – поднял я на него взгляд, – стишок про любопытную Варвару?

– Чего, – нахмурился он.

– Детский. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Ты бы свой поберёг.

– А знаешь, что я по этому поводу думаю? – парень продержался молчком меньше минуты. – Что так только шпион умеет. Только шпион молчит и ничего не говорит. А сам, без документов, незнамо откуда, а танком рулить умеет. А? Ну? Чего молчишь?

– А ты что, – снова поднял я на него глаза, – командир, чтоб я перед тобой отчитывался?

Помолчали ещё немного. Но болтливый конвоир не выдержал вновь.

– Ну ты знаешь, – начал он, нервно переминаясь с ноги на ногу от холода, – то, что ты наших вытащил, это ты молодец. Это я уважаю. А вот что помалкиваешь, когда не надо, это…

– Да что ты всё обо мне да обо мне? – хмыкнул я. – Тебе че? Больше поговорить нечем, раз так хочется?

Красноармеец нахмурился.

– Поговорить? – спросил он удивлённо.

– Ну да. Видно же, что у тебя язык чешется, сил нет никаких.

Боец явно смутился.

– Да просто… Просто не каждый день у нас тут такой, как ты, появляешься. Вот и интересно стало.

– Да? А я думал, что у вас гражданских пруд пруди.

– Немало, – он нахмурился. – Но таких, как ты, без документов, да чтоб сразу в танк лезть воевать – таких не припомню.

– Мда… – я хмыкнул. – Тяжела солдатская доля. Да?

– Да уж нелегка, – красноармеец глянул на меня с подозрением.

– Вижу, – я улыбнулся. – Ну и как тебе, товарищ красноармеец, нынче в комендантской роте-то воюется?

* * *

Старший лейтенант государственной безопасности Георгий Яковлевич Климов торопливо шёл к пустому блиндажу, куда он распорядился поместить странного парня, которого сегодня в полдень привезли в расположение батальона танкисты.

Само по себе такое событие не было тут, в этих краях, из ряда вон. За ротами или танковыми отделениями нередко к лагерю стекались советские, потерпевшие от фашистов граждане.

Однако ситуация, что случилась сегодня, казалась Климову в высшей степени странной. Если бы простой деревенский парень прибился к экипажу и его просто доставили в расположение, Климов не обратил бы на это никакого внимания.

Но парень-то был необычный.

Из доклада воентеха ремонтной летучки Климов быстро узнал, что потерявшийся вчера при наступлении танк Т-34–76, оказывается, жив. Да не просто жив, а едет домой и везёт на борту странного парня в штатском. Парня, который просто прибился к экипажу, но, по рассказам слесарей и самого воентеха, знал новый советский танк как свои пять пальцев.

Знал и умудрился взять на себя командование им. Причём настолько успешно, что полностью исправная машина вернулась сегодня в расположение.

Было это странно, подозрительно и даже удивительно.

И конечно, Климов не мог пройти мимо такого странного дела. Он обязан был разъяснить ситуацию.

Климов подошёл к блиндажу.

Шагах в трёх от него в сторонке, под ёлочкой стоял и курил красноармеец. Климов понял, что это старший конвоя, который доставил неизвестного к месту содержания.

Заметив его приближение, красноармеец торопливо выкинул окурок, сделал «смирно» и козырнул Климову.

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант госбезопасности, – по-уставному отчеканил он.

– Здравия желаю, – быстро бросил Климов. – Задержанный там?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – кивнул красноармеец.

– Ну пойдём.

Вместе они зашагали к блиндажу, хрустя снегом. Подойдя ближе, Климов вдруг замер. Прислушался. Старший конвоя замер тоже. Нахмурил своё грубое лицо.

– Он, как я понимаю, под охраной? – Климов обернулся и глянул на старшего конвоя.

– Так точно, – пожал плечами тот. – Я к нему красноармейца Сазонова приставил. Красноармеец Сазонов должен обеспечить охрану и…

– Странно он обеспечивает, – проговорил Климов, прислушиваясь.

А всё потому, что из недр распахнутого, тёмного прохода блиндажа доносилось… весёлое бубнение. Приглушённое деревом и толстыми земляными стенами, оно становилось то громче, то снова утихало. Иногда раздавались весёлые смешки, а потом и вовсе кто-то заржал так, что казалось, будто внутри творится какой-то цирк.

– Это… Сазонов? – Климов вопросительно приподнял бровь.

– Сазонов, – сглотнув, кивнул старший.

– Так, ясно, – Климов поправил ушанку и принялся спускаться вниз.

* * *

– Вот такого заловили! Представляешь⁈ – рассмеялся красноармеец Серёжа Сазонов, растопыривая руки и показывая размеры налима, которого ему довелось выудить прошлой весной.

– Да ты че, – разулыбался я, – мне такие ни разу не попадались. Только так, с локоток.

– Ну а этот во! Ох, как мы с батькой его засолили потом! Лопали целую неделю, и…

Он не договорил.

Всё потому, что по деревянным ступеням блиндажа застучали шаги.

Боец, который буквально только что сидел рядом со мной на пеньке, без всякого стеснения и задней мысли оперши свой ППШ на мою лавку, подскочил и тут же встал смирно.

В блиндаж зашли двое. Одним оказался уже знакомый мне старший конвоя, а вот вторым… Вторым был офицер НКВД.

Высокий и худощавый, одет он был в добротный, тяжёлый офицерский полушубок из плотной серой овчины, туго перетянутый в талии портупеей из коричневой кожи.

Из-за расстёгнутого ворота дублёнки виднелись суконные синие галифе и тёмно-зелёная гимнастёрка. На чёрных бархатных петлицах которой остро горели по два эмалевых кубаря, окаймлённых васильковым кантом ведомства внутренних дел.

На боку в жёсткой кожаной кобуре у него покоился тяжёлый ТТ.

Лицо его, вытянутое и тонкокостное, тем не менее не излучало ни угрозы, ни настороженности. Тонкие губы особист поджал. А в небольших голубых глазах поблёскивало едва заметное замешательство.

Вот это да. Ко мне целого старшего лейтенанта НКВД прислали. Чин, считай, капитану соответствует. Вполне возможно, это сам начальник особого отдела батальона, не меньше.

– Виноват, товарищ старший лейтенант, – бросил Сазонов.

Особист вздохнул. Обернулся и глянул сначала на старшего, потом снова на Сазонова.

– Ладно. Свободны оба.

– Есть.

– Есть.

Сазонов подобрал свой ППШ и быстро поспешил к лестнице, которую старший уже успел освободить.

Особист же медленно приблизился к столу. Опустился, поставил стоймя пенёк, что служил тут табуретом. Аккуратно сел. Сдвинул офицерскую ушанку чуть на затылок. Глянул на меня.

Вблизи я смог лучше рассмотреть лицо старшего лейтенанта. На вид ему было не больше тридцати пяти лет.

– Что? – спросил он, – уже с собственным конвоем задружил?

– А чтоб не задурить, товарищ старший лейтенант госбезопасности? – пожал я плечами.

Особист нахмурился. Потом вздохнул. Снял ушанку, пригладил коротко стриженные волосы.

– Меня звать Георгий Яковлевич Климов. Как ты правильно догадался, я старший лейтенант госбезопасности НКВД. А тебя как звать?

– Если б я знал, товарищ старший лейтенант, всё было бы намного проще, – ответил я суховато.

– А ты не знаешь?

– Давайте сразу начистоту, – я подался к нему, положил локти на стол. – В себя я пришёл в деревушке, где ваш батальон вёл наступление. Не помню ничего, ни имени, ни фамилии толком. Ниоткуда я, ни кто родители.

С этими словами я показал ему ссадину на лбу, которая уже успела надуться в небольшую гематому.

– Видать, головой ударился.

– Но назвался ты Витей, – сказал Климов.

– Назвался.

– И почему?

– А почему бы и нет? Хорошее имя. Первое на ум пришло.

– Вот, значит, как, – он засопел. Выпрямился на своём пеньке. – Знаешь что, Витя. Перед тем, как к тебе идти, я принял доклад от мехвода, Николая Сидоровича Сытина, ну, что с вашего экипажа. И, как ни странно, он очень хорошо о тебе отзывался. Говорил, что ты неплохо знаешь танк. Говорил, что умеешь обращаться с орудием и даже уничтожил немецкий расчёт, когда вы отходили из-под деревни.

Я промолчал, понимая, каков будет следующий вопрос.

– Так скажи мне, – он сузил глаза, – откуда сирота без роду и племени может знать то, чему у нас только в танковых училищах учат?

– Если б я сам знал, то разве сидел бы тут, перед вами? – качнул я головой.

Особист молчал. Внимательно смотрел на меня.

– Ум не помнит, а руки да, – продолжил я. – Всё само собой получается.

– Вот как, – Климов потер усталые глаза. – Само собой.

– Вы можете мне не верить, – ответил я. – Но другого объяснения у меня для вас нет.

Он вздохнул.

– А как тебе такое объяснение? – спросил он, наконец. – Вот есть парень. Умный парень, волевой. С лидерскими качествами. И не так важно, откуда он, этот наш парень, родом.

Климов достал из кармана пачку папирос. Вытащил одну и закурил. Выпустил струйку душистого табачного дыма.

– Так разве не может случиться так, что нашего парня в Сувалках или под Варшавой в немецкой спецшколе Абвера очень плотно по нашей матчасти натаскивали? А потом забросили к нам в гражданке, без оружия. Легенду про сироту сочинили…

Я молчал, не отрывая от глаз особиста взгляда.

– А потом, – продолжил он равнодушно, – накроет ночью немецкая авиация батальонный склад ГСМ, и поминай как звали. Нет?

Я подался вперёд.

– У вас два пути, товарищ старший лейтенант. Вы можете расстрелять меня как шпиона, есть у вас доказательства этого или нет. А можете взять добровольцем в ваш батальон. Решать вам. А я любое ваше решение приму.

Лицо Климова было непроницаемым и казалось вылепленным из глины, которую потом обожгли до состояния камня.

Тем не менее он всё-таки поджал губы.

– Зачем ты наврал воентеху, что ты сбежавший из плена советский лейтенант? – мрачно заявил он.

– А надо было, – ответил я невозмутимо, – стоять и смотреть, как он наш танк угоняет, а экипаж по дороге окочуривается от холода?

Несколько мгновений мы сверлили друг друга взглядами. Никто не отводил своего.

Потом Климов встал.

– Всё, – ответил он. – На сегодня допрос окончен.

– Приятно было познакомиться, товарищ старший лейтенант, – с сухой иронией в голосе бросил ему я.

Он не ответил. Вообще не произнеся больше ни слова. Вместе этого старший лейтенант госбезопасности просто обернулся и пошел на выход.

* * *

– Ну и че, Горша, поговорил с парнем? – пробасил командир первого танкового батальона сто четырнадцатой бригады майор Полуянов.

Это был невысокий, но крепкий и широкотелый мужчина сорока пяти лет. У него было широкое, суровое лицо, большой лоб и маленькие внимательные, а когда надо, весёлые глаза.

Георгий не ответил сразу. Он утопил папиросу в самодельной пепельнице из консервной банки, потом засопел.

– Поговорил.

– Ну и что думаешь? – Полуянов сложил на столе большие, широкие от тяжёлой работы руки.

Вечером того же дня Полуянов пришёл в землянку, где квартировал Климов, чтобы расспросить старшего лейтенанта о странном, поступившем к ним парне.

Привези танкисты к ним кого-нибудь другого, майор пропустил бы такую новость мимо ушей, но он читал рапорт, что составил мехвод Сытин. И рапорт этот его заинтересовал.

Полуянов привык доверять своим солдатам. А они, взамен, доверяли ему.

– Думаю, – сказал Климов, – что за ним нужно ещё посмотреть.

– Посмотреть? – Полуянов нахмурился. – Это как… Посмотреть? Гоша, машина Малинина вчера под Холмогорками числилась безвозвратной потерей. А этот малец её в лагерь своим ходом пригнал! Сидорыч мамой клянётся: пацан дизель В-2 знает лучше, чем инструкторы в Харькове! У меня вторая рота полупустая, Гоша! Людей нет, башни крутить некому!

– Ты не кипятись, Пётр Васильевич, – поморщился Климов, – машину я видел. Работа чистая. И то, что того ушлого воентеха из РТО этот щёгол на понт взял с заклинившим двигателем – тоже знаю. Умный малец.

Климов задумался. Потер подбородок. Добавил:

– Даже слишком умный.

– Так займись воентехом, раз тебе без дела не сидится! – рявкнул Полуянов. – А мне парня отдай!

– А вот теперь подумай своей танкистской головой, комбат, – в голосе особиста прозвучала ледяная нотка. – Парню семнадцать, ну, может быть, восемнадцать лет. Документов нет, спросить про него не у кого. По крайней мере, пока девчонка в себя не придёт.

Полуянов молчал. Однако каждое слово особиста Климова заставляло его хмуриться всё сильнее.

– Так ответь мне, – продолжил Климов, – откуда у деревенского парня, который в жизни, скорее всего, дальше районной МТС не выезжал, навыки кадрового состава? Он знает двигатель. Умеет работать с орудием. Да и вообще понимает, как с танком обращаться. – Особист подался чуть вперёд, ближе к комбату. – Пётр Васильевич, он умудрился взять на себя командование танком в боевой обстановке. Но утверждает, что ему напрочь отбило память. Как это объяснить?

– Ну… – Полуянов задумчиво наморщил лоб, – а помнишь мехвода Диму Федороцова? Ему когда голову пробило, он два месяца думал, что сейчас идёт восемнадцатый год, а ему до сих пор пять лет.

С этими словами комбат хохотнул.

– Ну и ничего. Потом в себя пришёл, вспомнил, что к чему. Может, и с этим так же будет? Я его в госпиталь отправлю. Хай подлечится.

– Может, и будет, – особист задумался. – А может, и…

Он не договорил. Устало вздохнул.

– А может, и что? – Полуянов мрачно сдвинул кустистые брови к носу. – К стенке его? Без суда? Не дам, Гоша. Парень девку контуженную из лап смерти вытащил, экипаж, что с ним приехал, за него горой стоит. Не шпионский это почерк, – комбат покачал головой. – Ой, не шпионский.

– Стрелять я его не собираюсь, Пётр Васильевич, – тихо, но твёрдо отозвался особист. – Был бы засланец – вёл бы себя тише воды, под РТО не подставлялся бы. Тут другое. Либо парень самородок, каких земля раз в сто лет рожает, либо… – Он задумался. Вздохнул и снова привычным движением потер подбородок, на котором после утреннего бритья уже появилась синева. – В общем, надо его делом проверять.

– Делом, говоришь, – комбат тоже задумался. Потом повеселел и даже разулыбался. – Вот это другой разговор, Гоша, – он хлопнул особиста по плечу. – И так уж вышло, что подходящее дело у меня для него имеется.