Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Иван Назаров хмуро глянул сначала на меня, потом снова на Трофима. Ничего не сказал.

– Ну здорова, пацан, – проговорил ефрейтор негромко, – ты тут что? Заблудился, что ли?

Я медленно скрестил руки на груди и повернулся к ефрейтору всем телом.

Сумерки вокруг нас сгустились окончательно, превратив лесную поляну в сплошной сизый кокон темноты.

Лицо ефрейтора Трофима Лобова сейчас казалось смутным, темным пятном, но я отчетливо видел, как хищно и злобно сузились его небольшие глаза. Папироска, зажатая в углу его прикушенной губы, мелко, нервно подергивалась.

– Ну ладно уж. Давай, хвастайся, – проигнорировал я его вопрос.

– Че? – набычился Трофим.

Назаров молчал, видимо, решительно не понимая, что вообще происходит.

– Кого-нибудь еще прихватил, что-нибудь теплое отобрать? – ответил я невозмутимо.

Тут нахмурился и Назаров. Зыркнул на него.

– Трофим, ты че? Опять за свое?

Ефрейтор сначала было растерялся. Но потом мрачно выдал:

– Ты меньше слушай этого найденыша.

– Да? – я хмыкнул. – Экипаж, считай фронтовая семья. А своим врать нехорошо.

Лобов вдруг сделал короткий шаг вперед. При этом он как-то странно, неестественно дернул головой, слегка поворачиваясь ко мне правой стороной лица. Едва заметный, но вполне четкий маркер для знающего человека – парень явно плохо слышал на левое ухо, видать, застудил или оглох после близкого разрыва снаряда. Но молодой наглости в нем от этого меньше не стало.

– Ты чё у моей машины трёшься, найденыш?.. – процедил он сквозь зубы с глухой, затаенной яростью, продвигаясь еще ближе. – Ходишь тут, вынюхиваешь… Мало я тебе у летучки сказал?

– А ты, ефрейтор, никак со слухом маешься? – ответил я самым ледяным тоном, на который только был способен, даже не думая двинуться с места. – Или у тебя от грохота пушки уже ум за разум заехал.

Он нахмурился. Но ничего не сказал, буравя меня взглядом.

– Э-э… – бросил Назаров, стоя между нами, но не преграждая нам путь, – мужики. Вы давайте… прекращайте.

– Рука как? – уже громче сказал я. – Побаливает? Или отпустило?

Лобов аж задохнулся от такой наглости, его бычья рожа в темноте моментально налилась тяжелой, багровой кровью. Он явно привык, что молодые призывники и хозобслуга бледнеют от одного его взгляда, а тут какой-то «найденыш» сам разговаривал с ним так, словно он его и не боится вовсе.

– Напрашиваешься? Шею тебе намылить? – шагнул он ближе, и вот тут Назаров заслонил его плечом.

– Хватит, Трофим. Не играй комедию, – уже серьезнее и решительнее сказал Ваня.

– Да он у меня щас из капонира вылетит как камень с рогатки, – пробасил заряжающий.

– Ты пойди лучше спиртом руку помажь. А то завтра снаряд не поднимешь, – ответил я невозмутимо, и как бы даже без всякой издевки в голосе.

Тут он не выдержал.

Лобов рванулся вперед, но тут же уперся в крепкое плечо Назарова.

– Ты мне тут поуказывай еще, щегол! – завыл заряжающий. – Да я тебя прямо сейчас в этот сугроб закатаю, и никакой комбат тебя не найдет!

Радист Иван Назаров мертвой хваткой вцепился ефрейтору в плечи, утягивая его назад, к стене капонира.

– Трофим, стой! Отставить, дурак! – закричал Ваня, надрывая голос от волнения. – Свои же! Комбат его прислал! Мехводом поставил! Кончай буянить, завтра в бой!

Заряжающий упрямо сопел, пытаясь вырваться из рук радиста всей своей массой. Он сжал кулаки и упорно, как бы не замечая Ваню, рвался ко мне.

Атмосфера накалилась до предела, казалось, воздух только не звенел от Трофимовой злости.

А я просто стоял, где стоял, да холодно смотрел на то, как борются и пыхтят заряжающий с радистом.

Наконец Трофим оттолкнул глубоко дышавшего Ваню в сторону. Тот отошел на два шага, качнулся, но удержался на ногах. Так и застыл, глядя на Лобова.

– Ты в это дело не лезь, Ванька, – выдохнул Лобов, – это дело только между нами!

– Сейчас Седой увидит, какие вы тут пляски устроили – всем попадет! – не сдавался Ваня.

– Да мне все равно, – мотнул головой Лобов. – Вот я щас этому выскочке шею намылю, а потом хоть трава не расти!

Дело неминуемо шло к драке.

Я прекрасно понимал, что налетит бугай-заряжающий на меня всем весом, далеко мне не уйти.

А потому я спокойно, медленно, без единого лишнего движения протянул правую руку в сторону, и пальцы в брезентовой рукавице нащупали на полке первый подвернувшийся под руку массивный, тяжелый стальной ключ на «тридцать два».

Это был настоящий весомый аргумент против любого бугая.

– Ну давай, милости просим, – холодно проговорил я и перехватил ключ поудобнее. – Попробуй намылить. Глянем, как у тебя это выйдет.

Лобов на миг заколебался, но все же набычился сильнее, стиснул кулаки и пошел было уже в мою сторону.

И в этот самый миг в капонир ловко и почти бесшумно спустился человек.

Ему не пришлось орать, командовать «смирно» или хвататься за оружие.

Стоило его тяжелым яловым сапогам хрустнуть по примятому лапнику, лежащему на дне ямы, как Лобов мгновенно обмяк, растеряв всю свою бычью ярость, а Иван Назаров судорожно отпрянул в сторону, вытягивая руки по швам.

В капонир вошел командир тринадцатой машины, старший лейтенант Семён Афанасьевич Громов. Седой.

Приземистый, широкий в плечах командир стоял посреди капонира в распахнутом цигейковом полушубке.

На его груди, тускло поблескивая в полумраке, весомо горели орден Красного Знамени и орден Красной Звезды.

Несмотря на то, что командиру нельзя было дать больше тридцати пяти лет, из-под его сдвинутого на затылок танкового шлемофона выбивалась челка абсолютно белых, седых волос.

Все замерли по струнке. Только я до сих пор держал в опущенной руке тяжелый гаечный ключ.

Я не отвел взгляда, встретившись с Седовым глазами, а затем спокойно, ювелирно точно положил стальной инструмент обратно на надгусеничную полку Т-34. Металл тихонько звякнул в наступившей звенящей тишине.

– Это что за цыганский табор у моей машины расплясался? – тихо, с леденящей хрипотцой спросил Седой, и от его ровного тона у Лобова бычья шея втянулась в плечи. Командир медленно повел взглядом по остальному экипажу, потом снова уставился на меня. – Ты кто такой? Чего у танка крутишься?

– Красноармеец Бронин, товарищ старший лейтенант, – спокойно, даже с некоторой ленцой ответил я, расправив плечи под верблюжьим ватником. – Назначен в ваш экипаж механиком-водителем приказом майора Полуянова.

Седой несколько секунд молчал, и желваки на его заросшей щетиной челюсти ходили ходуном. Лицо его выражало такое глухое, злое презрение, что воздух вокруг, казалось, стал еще холоднее.

– Я тебя в свой экипаж не брал, Бронин, – сухо, как-то отрывисто выговорил он, засунув пальцы за широкий, снабженный портупеей ремень. – И брать тебя никуда не намерен. Мне абы какие пацаны в моей машине и даром не нужны. Пошел вон из капонира. Чтоб духу твоего здесь через минуту не было.

Я хмыкнул, глядя на его ордена. Страха перед этим заматеревшим командиром у меня не было ни на грош.

– Думаете, мне больно хочется тут с вами сидеть, товарищ старший лейтенант? – спросил я прямо, да так, что даже голосом похолодел. – Капонир у вас тесный, да и компания… специфическая. Но приказ комбата Полуянова есть приказ. Его выполнять надо. Нам обоим.

Седой аж побледнел от такой наглости. Даже в темноте я заметил, как его маленькие глаза прищурились, превратившись в крохотные щелочки.

– Я сказал – вон, – повторил он тише, но в его голосе звякнула сталь.

Я даже с места не сдвинулся.

Тогда Седой зловеще выдохнул.

– Лобов, Назаров! Вышвырнуть этого умника с моего капонира. Если надо, на руках вынести, раз уставных слов не понимает. Живо!

Ефрейтор Лобов радостно оскалился, сделав было шаг в мою сторону, но Иван Назаров снова упрямо удержал его за рукав комбинезона. Радист преданно, умоляюще посмотрел на командира, делая шаг вперед:

– Товарищ старший лейтенант… Семён Афанасьевич, ну разве можно так-то? Нам завтра на рассвете в прорыв идти, где ж мы нового мехвода найдем на ночь глядя? Бронин парень толковый, КВ-2 ночью притащил… Пускай пока побудет.

Громов нахмурился, его взгляд долго гулял по моему лицу, силясь понять, по какой такой странной причине я до сих пор не скуксился под его суровым взглядом.

Понимая, что против прямого распоряжения Полуянова он сейчас не попрет, лейтенант судорожно сжал кулаки и резко повернулся к экипажу.

– Ладно… – глухо, сдерживая злость, процедил он. – Назаров, Лобов – держать машину теплой. Залить солярку под завязку, через час-два машины строятся на марш. Чтоб мотор как часы работал перед выходом. Вопросы? Вопросов нет. Исполнять.

– Есть.

– Есть.

Седой прыгнул на обледенелую ступеньку траншеи, ведущей наверх, но у самого края окопа обернулся и бросил мне через плечо:

– А ты, Бронин, ждать здесь. Я сейчас к Полуянову схожу, и когда вернусь – ты сам из моего экипажа как пробка вылетишь. Таких умников мне перед боем под броней не надо.

Я вежливо и немного нахально пожал плечиками и спокойно проговорил:

– Есть ждать здесь. Я только рад буду, товарищ старший лейтенант. С удовольствием дождусь, с какой новостью вы от Петра Васильевича вернетесь.

Седой больше не проронил ни слова. Он отвернулся, вылез наружу и глухо захрустел снегом, уходя вон от машины.

Прошло около получаса.

Иван Назаров уполз наружу – на ремонтной поляне как раз загрохотали бочки, и радист вылез из капонира, чтобы помочь ремонтникам РТО скоординировать заправщиков и дотащить баки с соляркой до кормы нашей машины.

Мы остались вдвоем с Лобовым в тесноте забронированного нутра танка.

Дизель В-2 за перегородкой трансмиссии тяжело, утробно урчал на малых оборотах, согревая густое масло в картере перед выходом.

От этого мерного, плотного рокота листы броневого пола и ящики-укупорки нервно дрожали под нашими ногами. Из щелей моторного отсека тянуло густым жаром разогретого моторного масла и сырой солярой.

Я сидел на жестком железном сиденье механика-водителя, положив ладони на холодные ломины рычагов. Желтоватый свет внутри боевого отделения был, само собой, выключен ради маскировки – под потолком, на ремешке у казенника пушки, тускло горел все тот же фонарик, переключенный Назаровым на блеклый синий светофильтр.

Его мертвенное, синеватое сияние едва выхватывало из темноты контуры приборной панели и пазы пулеметных ячеек.

Наконец стрелка температурного датчика замерла на нужной отметке. Я потянул на себя рычаг подачи топлива, и дизель, сделав напоследок тяжелый, хриплый выдох, наглухо заглох.

В наступившей внезапной тишине остывающего железа стало отчетливо слышно, как ефрейтор Лобов на месте заряжающего тяжело, прерывисто дышит.

Я повернул голову, всматриваясь в синие сумерки башни. Здоровяк сидел на снарядном ящике, согнувшись в три погибели, и судорожно прижимал грязную брезентовую рукавицу к левому уху.

Его грубая физиономия кривилась от лютой, невыносимой муки.

– Че? Уши застудил? – спросил я суховато.

Лобов зыркнул на меня холодным взглядом. Но не ответил. Вместо этого принялся стягивать рукавицы. Потом достал откуда-то из кармана грязную тряпку. Приложил к уху.

Я вздохнул.

«Ой дур-а-а-а-к», – подумалось мне.

Я спокойно дотянулся до своей брезентовой сумки, стоявшей на полу корпуса, развязал узел мешковины и вытащил оттуда не новую, но добротную ушанку, которую мне пожаловал еще парень-конвойный, когда мы с ним задружили и ему не понравилось, что я без головного убора.

Я развернулся на сидении и без лишних слов швырнул шапку в чумазую грудь ефрейтора.

– На, держи, Лобов, – ровным, веским тоном проговорил я, упираясь локтями в колени. – Как ни крути, а потеплей шлемофона будет.

Лобов от неожиданности вздрогнул, перехватил шапку огромными пальцами, но стоило ему при синем свете фонаря рассмотреть вещь, как на его лице моментально появилось мрачное выражение. Ефрейтор злобно оскалился, скомкал шапку в кулаке и сделал такой вид, что сейчас швырнет мне ее обратно:

– Не надо мне от тебя ничего, найденыш!.. – глухо, сдерживая дрожь в голосе, процедил он сквозь зубы. – Сам как-нибудь обойдусь… Не барин, перетерплю.

С этими словами он бросил мне шапку обратно.

Я поймал ее на лету, даже не шелохнувшись, и посмотрел на него свинцово-тяжелым взглядом.

– Значит, ефрейтор, слушай сюда, – жестко, на одной ровной ноте сказал я, и в тесноте Т-34 мой голос прозвучал как приказ. – Мне на твою гордость плевать с высокой колокольни. Но завтра в этой железной коробке от тебя жизни троих человек зависеть будут. Если ты из-за своих больных ушей отвлечешься или снаряд от боли выронишь – мы сгорим за три секунды, и нас из этого корпуса по кускам вынимать будут.

– Да без сопливых разберусь, – снова огрызнулся он.

Некоторое время мы с ним глядели друг на друга волком.

– Ну как знаешь, – проговорил я, не сводя с него глаз. Потом отвернулся.

Еще какое-то время заряжающий пыхтел и скрипел зубами от боли. Потом тихо позвал.

– Найденыш…

– Меня Витей звать, – не оборачиваясь проговорил я.

Лобов зло засопел. Что-то попыхтел себе под нос.

– Ладно… Витя… Давай свою шапку.

Я хмыкнул. Обернулся. Со значением посмотрел на упрямого заряжающего.

– Что, уши все-таки дороже гордости?

Он ничего не сказал. Лишь недовольно и как-то сконфужено отвел глаза. Вздохнул.

– Ладно, – я достал шапку. Кинул ему. – На. И на будущее…

Парень поймал шапку. Быстро стянул свой шлемофон и тут же жадно напялил ее на голову. Завязал тесемки поплотнее.

– И на будущее, – продолжал я, – если прижало, не обязательно людей вокруг себя трясти. Можно просто взять и помощи попросить.

Я отвернулся. Добавил:

– Все мы тут товарищи друг другу, а не абы кто.

Тяжелый хруст обледенелых еловых веток снаружи капонира заставил Ивана Назарова, только что спустившегося в люк с замасленным шлангом, мгновенно притихнуть.

В проеме лобового люка показались знакомые яловые сапоги, шаг за шагом спускающиеся по земляным ступеням капонира.

В отделение управления, неся с собой крепкую волну табачного перегара, заглянул старший лейтенант Громов.

Седой был злее черта. Это я сразу понял.

Видать, разговор в блиндаже у Петра Васильевича Полуянова закончился для него полным поражением.

Я прекрасно понимал, что комбат наотрез отказался убирать «найденыша» из экипажа тринадцатой машины. Опершись руками в тяжелых теплых рукавах своей дубленки о холодную броню, он заглянул в тесноту отделения управления.

Потом командир танка уставился на меня своими холодными серыми бесцветными глазами. Взгляд этих глаз показался мне таким, будто бы они уже успели к его тридцати пяти годам по-стариковски выцвести от всего того, что пришлось увидеть опытному танкисту.

Лицо его в синем маскировочном свете фонаря казалось бледной, каленой маской, сделанной из цветной безжизненной глины, а белые седые пряди уродливо выбивались из-под сдвинутого на затылок шлемофона.

В глазах его поблескивала холодная злость.

Оба мы понимали, что Полуянова ему не перешибить, и от этого бессилия его командирское самолюбие явно требовало немедленного, жесткого реванша.

Седой собирался сломать меня психологически, подчинить своей воле прямо сейчас, до рассвета.

– Ну что, Бронин, – тихо, с неприятной леденящей хрипотцой в голосе процедил старший лейтенант Громов сквозь зубы. Потом гулко похлопал рукой в тяжелой рукавице по броне танка. – Комбат с какого-то черта считает, что ты у нас спец великий. Машинку его любимую из-под немца вытянул. Ладно. Посмотрим, какой ты технарь на деле. Прям щас посмотрим. Вылезай из люка. И слушай мои приказания.

Глава 22

Я еще несколько мгновений заглядывал в глаза Седому. Потом, не сказав ни слова, принялся выбираться наружу.

Старший лейтенант отошел от танка, давая мне место.

Когда я спрыгнул на землю, Седой спросил у стоявших рядом Лобова с Назаровым:

– Назаров, Лобов, – повернулся он к ним, – заправку закончили?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, баки под завязку набили, – поспешно отозвался радист, выдыхая облачко теплого пара на морозе.

– А водяной отстой из баков перед заливкой слили? – Седой резко прищурился, и его глаза недобро сузились.

В капонире повисла тяжелая, неловкая тишина.

Назаров переглянулся с ефрейтором Лобовым, и оба парня заметно замялись, переступая с ноги на ногу. Лобов даже судорожно поправил свою ушанку, пряча глаза.

– Так мы… товарищ старший лейтенант… – Назаров растерянно поправил шлемофон. – Мы ж не так давно баки чистили, еще перед прошлым маршем… Думали, пронесет. Да и солярка в бочках вроде чистая шла…

– Пронесет, значит… – Седой похолодел голосом так, что казалось, оба танкиста аж попятятся от страха. – А что, если не пронесет? А? Назаров? Что, если на марше дизель хапнет этой ледяной каши, форсунки забьются – и встанет тринадцатая машина посреди чистого поля мишенью для немецких пушек? А?

– В-виноват, – пробурчал Назаров.

– Виноват, товарищ старший лейтенант, – хрипловато добавил Лобов.

– Разрешите устранить? – спросил радист и вытянулся по струнке.

Лобов же, даже не спрашивая разрешения, уже пошел к машине и взял с надгусеничной полки ключ.

– Отставить, – бросил старший лейтенант, едва заряжающий поднял инструмент с брони.

Оба танкиста – и Лобов, и Назаров – замерли без движения.

Командир танка обернулся ко мне. В его взгляде проступило злое, мстительное удовлетворение.

– Слыхал, Бронин? Машина к маршу подготовлена плохо, – он зыркнул на Назарова и Лобова. – На дне баков ледяная жижа стоит. Прямо у топливоприемников. Боевой приказ тебе.

Он приподнял подбородок и глянул на меня свысока. Я даже не пошевелился под его холодным взглядом.

– Марш под танк, – продолжал Седой. – На днище лючки вскрывай, сливай всю ледяную воду и отстой до чистой солярки. Голыми руками, через ветошь, чтоб ни одной капли в системе не осталось. Сделаешь – пойдешь спать в землянку. Не справишься, упустишь воду в ТНВД – я Полуянову лично рапорт отдам, что по твоей вине машина к бою не готова.

Я молчал, глядя на него.

– Вопросы есть? – хрипловато спросил он.

Я злобновато хмыкнул. Что, командир? Надеешься, что не справлюсь? Надеешься, что вылезу из-под машины никакой, чтоб у тебя повод был меня кем-нибудь другим заменить? А что у Седого есть мне замена, на которую он сам рассчитывал, я почти не сомневался.

Ну что ж. Раз хочешь поиграться в эти игрушечки. То давай поиграемся.

– Вопросов не имею, – ответил я. – Есть, слить воду и подготовить машину к бою.

– Ну и славно, – бросил Седой. Потом обернулся к остальным танкистам. – А вы двое, слушайте вот какую мою команду: один – марш в блиндаж, спать. Второй в танке дежурит и держит машину теплой перед маршем. Меняетесь через тридцать минут. Выполнять.

Лобов и Назаров ошарашенно переглянулись.

Сливать воду со дна уже заправленных баков, да еще на лютом морозе, когда ключи примерзают к коже, а металл обжигает руки хуже огня – это был каторжный, по-настоящему тяжелый труд.

Да еще такой, который мне придется выполнять по их вине.

Конечно, я и не думал о том, чтобы обижаться на танкистов. В этом просто не было смысла. Если б даже они проверили баки, я уверен, что Седой нашел бы мне другое занятие. Да к тому же таким своим ходом он надеялся посеять у меня в душе неприязнь к остальному экипажу. Чтоб я сам на другую машину стал проситься.

Да только со мной такое не пройдет. Приказ комбата есть приказ. И если Седой хочет норовами помериться, уж это я с радостью.

Без единого слова я расстегнул латунную бляху ремня, снял свой новый, теплый верблюжий ватник и остался в гимнастерке, ватных штанах и трикотажном теплом нательном белье на тридцатиградусном подмосковном морозе.

Кожа мгновенно покрылась гусиной кожей от ледяного укуса ветра, но я даже не вздрогнул.

Тяжелая верхняя одежда не должна была впитывать мазут, стеснять движений и мешать протискиваться в узкие технологические лючки машины.

Я хладнокровно повернулся к Седому спиной, взял ключ и полез под ледяное стальное брюхо тридцатьчетверки.

В этом узком пространстве я с трудом подстелил себе ватник на промерзшие еловые ветки и наст, улегся сверху, чувствуя, как над самым моим носом нависает мертвая, многотонная плита нижнего бронелиста.

Металл дышал могильной стужей. Стоило случайно коснуться брони обнаженной кожей, как ее тут же обжигало, словно каленым железом.

В кромешной лесной темноте под танком невозможно было разглядеть даже собственную ладонь.

Я на ощупь отыскал круглую заглушку левого технологического лючка на днище.

От ледяного мазута и застывшей грязи болты закисли намертво. Я перехватил торцевой ключ заиндевевшими пальцами, уперся ногами в мерзлый грунт капонира и попытался сорвать резьбу.

Ключ сорвался, со звоном ударив меня по суставам. Пальцы мгновенно потеряли чувствительность, превратившись в негнущиеся деревянные колышки.

В этот момент над головой, внутри танка, утробно и тяжело заворчал дизель В-2К – это Назаров заступил на свой черед марш-прогрева.

Лобов и Седой ушли.

Спустя минут пятнадцать работы я услышал, как мотор заглох, а лобовой люк мехвода со скрежетом откинулся вперед, и радист выбрался наружу. А потом под танк пробился тусклый, мертвенно-синий луч его фонаря.

Иван Назаров, пристроив жестяную коробочку фонарика на пуговицу своего комбинезона, светил мне прямо на руки, помогая ориентироваться в этом узком стальном гробу под днищем.

– Ты там чё делаешь? Не видно ж ни хрена! – удивился Назаров.

– Лезай в машину, – невозмутимо ответил я, почти вслепую нащупывая очередную гайку лючка, – погрейся, пока время есть.

– Да чего ты там в темноте сделаешь-то, а? – спросил он.

– В лицо не свети. Слепишь.

Назаров заморочился, заглядывая под танк. Свет фонарика сдвинулся сильнее. Теперь светил он не на локти и лицо, а более или менее на руки.

– Может, помочь? Или ты будешь гайки по памяти крутить? – разулыбался он.

Я не ответил. Ловко нащупал и накинул ключ на новую гайку, до которой свет не доставал. Напрягся и стал срывать ее.

Улыбка быстро сошла с лица радиста, когда он увидел, с какой ловкостью, почти в темноте, я работаю с ключом.

Столько лет эти гайки крутить… Тут меня разбуди, полусонный справлюсь.

Радист еще некоторое время за мной наблюдал, но вскоре не выдержал.

– Да ну его к чёрту! – плюнул Назаров, тоже протискиваясь под танк. – Это что ж получается? Ты будешь тут задницу морозить перед боем, а мы в блиндаже спать? Не дело! Давай хоть чем помогу!

– Справлюсь, – сказал я, осиливая очередной болт. – Все нормально, Ваня. Иди отдыхай. Сон на войне – тоже служба.

– Да ну, ты чё? – удивился он. – Разве так можно? Давай хоть чем-то помогу!

Я вздохнул, обратил к нему свое лицо. Назаров, полувлезший под танк, уставился на меня полным удивления и какой-то совестливой досады взглядом.

Я вздохнул. Мда. Не сиделось советскому человеку на месте, когда другие рядом работают.

– Значит, – я хмыкнул, – не уйдешь?

– Не уйду!

– И Седого не боишься?

– Ну… – Он замялся. – Нет. Не боюсь.

– Ладно, – я улыбнулся. – Хочешь помочь – откручивай пробки сверху. И фонарь оставь. Тут болт намертво прикипел, хрен провернешь.

– Ага! – радостно разулыбался радист, снимая фонарик с пуговицы и пристраивая его поровнее к катку, – щас будет сделано!

Назаров исчез. Наверху послышалось копошение и звон инструментов. Спустя еще немного времени – глухой стук – это радист принялся отбивать болты бака ото льда.

Когда он наконец открутил горловины баков, в систему наконец получил доступ воздух.

Но пробка на днище все равно не поддавалась. Я прекрасно понимал, что сил в моем новом, совсем еще молодом теле просто не хватало, чтобы сорвать каленый советский болт, схваченный сорокаградусным морозом.

Я уже думал, как в таких условиях приспособить рычаг подлиннее, чтобы наконец сорвать болт, как вдруг тяжелый лапник у края капонира хрустнул, и на дно ямы полез еще один человек.

Под днище танка заглянуло широкое, угрюмое лицо заряжающего.

Ефрейтор Трофим Лобов вообще-то должен был спать в теплом блиндаже, но уйти почему-то не смог.

– Чего? – глянул я на него, повернув голову. – Шлемофон не отдам. У самого уши мерзнут.

Он нахмурился.

– Да не нужен мне твой шлемофон.

– Неужели? – я хмыкнул. – Я уж думал, ты решил и меня потрясти.

Он недовольно заматюгался себе под нос, но тихо, надеясь, видимо, что я не услышу.

– Я тут не для того пришел, чтоб тебя трясти…

– А я думал, – иронически заметил я, – хочешь еще разок удачу попытать.

– Вредный ты, как заноза, – бросил он хрипло и как-то обидчиво. – Я вообще-то…

Он замялся, как бы не решаясь заговорить дальше.

– О! Трофим! А ты чего не спишь⁈ – заметил его наконец Ваня-радист. Голос его донесся откуда-то с брони. – Седой же приказал…

– Знаю, что он приказал, – промычал Лобов, подняв голову к радисту. Потом заряжающий снова посмотрел под танк, на меня, и добавил: – Помощь нужна?

– Не… – осматривая ключ, сказал я.

Лобов нахмурился.

– Эт еще почему? Сам будешь тут, под ледяной броней корячиться?

– От шкурников помощь не принимаем, – с ухмылкой бросил я, даже не глядя на Лобова.

Лобов аж остолбенел от удивления. Расширил свои небольшие глаза.

– Чё уставился? – беззлобно глянул на него я. – Иди, уши лечи.

Лобов обиженно поджал губы. Опустил взгляд и принялся подниматься.

Мда… Понимал я прекрасно, что Лобов – неплохой человек. Просто больно уж простой. Прямолинейный. И мысли у него простые. Голодный – поешь. Нет еды – укради. А коль уши мерзнут – раздобудь что-нибудь, чтоб их согреть.

И уже не важно, каким образом ты свои потребности утолишь.

Но пропащим этот образ мысли Лобова не делал. Просто нужно было ему правильное направление.

– Ладно, – бросил я.

Лобов, уже поднявшийся на колени, застыл. Снова заглянул под броню.

– Хочешь помочь? – спросил я.

– Мгм…

– Лезай сюда. Есть для тебя работенка.

Лобов протиснулся под танк и лег спиной рядом со мной, обдав меня запахом табака. Лобов хмуро, воровато посмотрел на меня своим злым глазом, поджал губы и глухо пробасил:

– Что делать?

– На, ключ. Срывай болт, – протянул я ему ключ, но как только заряжающий потянулся за ним, я его спрятал.

Лобов уставился на меня удивленными глазами.

– Ты чего?

– Будешь еще молодняк трясти? Пожитки у них отбирать?

– Чего? – нахмурился он.

– Будешь или нет?

Лобов засопел.

– Да что ему, тому обознику, сделается? – попытался оправдаться Трофим. – Он в тепле, рядом с кашей горячей сидит. Ему в танке не гореть!

– Он провиант и снаряжение к нам доставлять помогает, – покачал я головой. – Без таких щуплых обозников тебе уже через неделю нечем будет пушку заряжать. Понял?

Лобов угрюмо отвернулся.

– Будешь или нет? – повторил я.

– Ну… Не буду.

– Чего?

– Не буду! – громче пробурчал он и снова повернулся ко мне.

Я хмыкнул.

– Не слышу.

Он нахмурился. Раздул ноздри и засопел.

– Шучу, – рассмеялся я, – не ссы, колода. Нормально все будет.

С этими словами я протянул ему ключ. Указал на болт.

Лобов перехватил торцевой ключ своими огромными, как молоты, руками, уперся широкой спиной в обледенелый каток и со страшным, утробным рыком навалился на рычаг всем своим весом.

Сталь сопротивлялась секунду, а затем в тишине под танком раздался сочный, каленый щелчок – прикипевший болт сорвался с резьбы.

– Пошла, родимая… – разулыбался я, утирая нос рукавом. А потом прокричал из-под танка: – Э! Ваня! Давай ведро, сейчас хлынет!

* * *

Время близилось к трем часам ночи, когда Семён Афанасьевич Громов снова спустился в капонир.

Он шел медленно, явно рассчитывая увидеть измученного, окоченевшего от холода Бронина, который со слезами взмолится о пощаде.

Седой заглянул под танк и застыл на месте, так и не донеся папиросу до рта.

Его выцветшие глаза удивленно округлились в темноте. Вместо одинокого полумертвого найденыша под днищем плечом к плечу в грязи и мазуте лежали Бронин и ефрейтор Лобов, а со стороны кормы им светил Назаров. Работа была полностью завершена, и парни уже докручивали последние болты лючка.

Бронин ловко руководил обоими:

– Свет сюда. Левее. Так держать. Давай, Трофим, я наживил, докручивай.

– Ага…

– Ведро вылил?

– Ага…

– Хорошо, чтоб не мешалось.

Старший лейтенант поймал себя на мысли, что танкисты так увлечены делом, что даже не заметили его приближения.

Это обстоятельство заставило Седого против воли улыбнуться. Лишь на миг, на единственный миг уголки его губ приподнялись, но потом командир танка снова нахмурился. Придал своему лицу привычное, каменное выражение.

– Так-так… – тихо протянул Седой.

Назаров и Лобов аж вздрогнули от его голоса. Лобов даже лбом о броню ударился, но, правда, не ойкнул. Потом торопливо полез из-под танка. Назаров тоже поднялся, оставив снизу фонарик.

Седой выпрямился. Оба танкиста застыли по стойке «смирно» рядом с машиной.

Старший лейтенант не сказал им ни слова. Лишь снова опустился на колени и заглянул под танк.

Бронин остался под машиной и дотягивал последний болт так, будто командира рядом и не было.

Седой почувствовал, что колеблется.

Он уже готов был к тому, чтобы разнести парня, который, продрогнув до костей, будет бессильно корячиться под танком. Но ни в движениях, ни в действиях Бронина не наблюдалось ни капли усталости.

Семен взял себя в руки и командным тоном спросил:

– Бронин, докладывай!

– Подождите. Два витка докручу.

Седой глянул на остальной экипаж. Лобов с Назаровым притихли. Потом переглянулись.

– Баки чистые, товарищ старший лейтенант, – раздался глухой голос Бронина из-под танка.

Седой снова нагнулся. Глянул на него. Тут же поймал его светлые, но странно серьезные, даже холодные глаза. Глаза, которые не подходили парню едва восемнадцати лет отроду.

Седой почувствовал, что ему почему-то хочется отвести взгляд. Но он себя пересилил.

– Машина готова к маршу, – закончил Бронин.

– Много было льда? – помедлив, спросил Семен.

– Нет. Немного, – сказал парень, вернув руки к лючку.

– Ну хорошо, – не сразу ответил Седой. – Давай. Вылезай.

Бронин не ответил. Даже не отвлекся от работы.

– Бронин?

– Подождите, – возразил Бронин. – Дотянуть надо.

Седой встал. Снова глянул на остальной экипаж.

Оба парня были готовы к тому, что Седой сейчас устроит им дикий, уставный разнос за нарушение его прямого приказа и помощь прикомандированному.

Но командир танка долго, тяжело молчал. Потом услышал, как Бронин выбирается из-под машины. Тогда Громов дождался, пока он встанет в один ряд с остальными.

Наконец все трое застыли перед ним.

– Я приказывал, – глухо проговорил Громов, – остальным поочередно отдыхать. Почему нарушили приказ?

Лобов было открыл рот, но первым заговорил Бронин.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться.

Седой нахмурился и молча кивнул.

– Виноват, товарищ старший лейтенант. Ефрейтор Лобов и старший сержант Назаров выполняли ваш приказ. Я сам попросил их о помощи, и отказать они не смогли, – отчеканил Бронин, и голос его не дрогнул ни на одном слове.