Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Танкист. 1941. Том 1

Глава 1

– Из машины! Из машины все, быстро! – крикнул я, когда дал по тормозам.

«Буханка», с наваренным на неё противодроновым мангалом, застыла на месте посреди развороченной улицы.

Я выпрыгнул из-за руля. Мой напарник, Сизый, – с пассажирского сиденья.

– Чё там, Кэп⁈ – крикнул он, пригнувшись у колеса машины.

– Птичка! – отозвался я. – Вон там!

– Зараза…

– Выводи мирняк! Потом – вон к тому зданию!

Мы почти разом помчались к задним распашным дверям «буханки». Сизый принялся открывать их.

Я же застыл у дверей, осматриваясь. Жужжание птички я услышал, как только мы завернули на улицу, ведущую прочь из населённого пункта.

Сейчас же этот пронзительный визг, казалось, становился только громче.

– Давай-давай! Ходу! – кричал Сизый.

Из «буханки» принялись выскакивать напуганные женщины. Одна – постарше, лет пятидесяти. Другая – под тридцать. С ней был сын – ребёнок лет шести.

– Давай, отец, – поднялся я, помогая спуститься последнему из гражданских – старику за семьдесят. Он к тому же сильно прихрамывал – повредил ногу, когда они спускались в подвал, из которого мы с Сизым их и вытащили.

– Отец… – бурчал дед, когда я помогал ему спускаться. – У тебя у самого седина в бороде…

Женщины и ребёнок неловко побежали в ближайшее укрытие – к магазину с напрочь вынесенными витринами, который располагался на первом этаже пятиэтажки.

Я же потащил туда деда. Сизый прикрывал нас у машины.

Когда мы зашли в здание, я приказал гражданским спрятаться в хозпомещении. Сами мы затаились в основном зале.

– Не улетает, падлюка, – поморщился Сизый, прислушиваясь к навязчивому жужжанию. – Вот попали, да?

– Нас ищут, – я присел на грязную лавку у стены, поудобнее устроил автомат на груди. – Видать, перехватили, что мы за мирняком приехали.

Я оглянулся. Посмотрел в приоткрытую дверь, за которой прятались мирные.

Старик и женщина сидели тихо. Лица их были бледные, как бумага. Девушка утешала беззвучно плакавшего парнишку.

– Тихо, Слава, – шептала она, но шёпот этот, казалось, был таким нетипичным в этих местах, что тут же бросался на слух. – Тихо. Скоро всё будет хорошо…

– Слышь, Кэп, – бросил Сизый. – Делать-то что будем? Ждать?

Я задумался. Пригладил седую бороду.

– Ждать нельзя. Слышал же, что птичник наш их штурмов на соседней улице засёк?

– А как тогда? – сглотнул Сизый. – Если дрон запалил, куда мы ушли, то может…

– Не ссы. Прорвёмся. – перебил я. – Вызывай ПВОшников, может, кто из их ребят поблизости.

– ПВОшников? – удивился Сизый. – Я слыхал, ротный их, Арбалет, тот ещё вредный хрен.

– Вызывай.

Сизый вздохнул. Потом снял свою дешёвенькую китайскую рацию с разгрузки. Принялся настраивать. Когда закончил, нажал тангетку гарнитуры.

– «Гром-один», приём, это «Эвак-первый», как слышно?

Я засопел. Насторожился. Тонкое, едва уловимое жужжание дрона зловещим фоном висело над округой. Он был совсем близко.

– Так точно, «Гром-один», это мы выехали за мирняком, – заговорил Сизый, выйдя на связь с нашим ПВО, он быстро описал ситуацию.

– Понял вас, ждём. Конец связи. – закончил он.

– Ну что там? – спросил я.

– Говорят, ждать, – пожал Сизый плечами. – Сейчас дадут ответ.

Некоторое время мы с ним сидели в полном молчании.

– Знаешь что, Викторыч, – бросил Сизый наконец. – Плохое у меня предчувствие. Кажется мне, хана нам.

– Нормально всё будет, – я отмахнулся.

– Слышь, знаешь что подумал? – спросил Сизый вдруг. – Мы ж уже две недели вместе на передке, а я тебя не знаю почти. Пацаны говорят, ты был в Афгане. В Чечне был. Вроде как… Вроде как… на танке ездил.

– Не ездил, а командовал. И не танком, а танковым взводом, – нехотя ответил я.

– Ого! А чё ж тебя в коробочку не посадили, раз ты офицер? – удивился Сизый.

– Больно ты любопытный, Дима, – глянул на него я.

– Да чего ты? – обиделся Сизый. – Может, мы сегодня…

– Да успокойся уже. Не помрёшь ты. Понял?

Сизый шмыгнул носом. Отвернулся.

– Ну понял.

Когда прошёл две войны, не обо всём, что тогда было, вспоминать-то хочется. А уж рассказывать – тем более.

В двадцать втором, когда закрутилось, я уже десять лет как трудился реставратором в музее бронетехники в Кубинке.

А потом одним из первых в военкомат пошёл. Мобилизовать не захотели. Возраст. Шестьдесят три года подходило. Потому пошёл добровольцем по контракту. Решил – пускай возьмут, куда возьмут. Танком командовать или за рулём «буханки» сидеть – мне было не важно.

– Да, «Гром-один», – спохватился вдруг Сизый. – «Эвак» на связи. Приём.

Я глянул на Диму. Тот слушал и медленно менялся в лице.

– Как же так… Тут же мирняк, товарищ капитан! Приём, – сказал он словно во сне. Потом обратил лицо ко мне. Сизый был в абсолютном ступоре.

Я выдохнул. Щёлкнул рацией, вторгаясь в их эфир. Тут же услышал знакомый, низкий голос Арбалета.

– … ать позиции, – проговорил он сквозь треск статики. – Повторяю, мы не можем демаскировать позиции. Высунемся – к нам самим гости придут. На этом всё. Конец связи.

– Паша, – сказал я, – слышишь? Это Кэп.

Несколько мгновений эфир глухо шумел в гарнитуре. Потом раздался голос Арбалета:

– Викторыч? Это ты? Не знал, что ты тоже в нашем квадрате работаешь. Приём.

– Работаю. Почему отказываете в поддержке? Приём.

– Ну я ж сказал. Если мои парни отработают по птичке, раскроют себя. Тогда всё, швах. Пожалей моих ребят. Приём.

– Твои ребята – солдаты, – ответил я невозмутимо, – а у нас тут женщины, дети. Старик трёхсотый. Приём.

– Извиняй, Викторыч, – немного повременив, ответил Арбалет. – Никак не могу. Приказ. Если б от меня что зависело…

– Они не приедут? – тихо спросил Сизый.

Я ему не ответил. Думал. А потом решился.

– Арбалет, ты тут? Приём, – спросил я.

– Тут, да. Приём.

– Значит слушай. Обеспечь машину. Повторяю: обеспечь машину. Забирай людей. Я увожу птичку на себя.

Сизый, сидевший рядом, аж глаза округлил.

– Ты чё, Викторыч⁈

– Ты чё удумал? – вторил Арбалет Диме.

– Я увожу птичку на себя. Как можно дальше. Если у тебя совесть есть, пришлёшь машину. Конец связи.

С этими словами я щёлкнул рацией и встал.

– Викторыч! – поднялся вслед за мной Сизый. – Ты…

– Знач, слушай, – я схватил его за лямку броника. – Защищай людей. Ценой жизни защищай. Машина скоро будет.

А потом я обернулся и зашагал вон из укрытия.

– Викторыч! – крикнул Сизый, но замер на полушаге.

Я уже бежал к машине. Быстро сел за баранку, завёл движок и двинул вперёд. Сначала ехал потише, чтоб птичка точно клюнула. Да и чтоб расслышать её можно было за шумом мотора.

Когда дрон зажужжал где-то справа, я дал газу. Пошёл прочь из населённого пункта.

Ветер свистел в открытых окнах, ревел двигатель. Я глянул в зеркало заднего вида. Дрон мелькнул где-то в небе. Потом – метрах в трёх над машиной и тут же скрылся из поля зрения.

– Попался, голубчик, – стиснул я зубы и крутанул руль вправо.

«Буханка» слетела с дороги, пошла по полям. Я всеми силами делал вид, что мчусь к ближайшей посадке, чтобы спастись.

Дрона я не слышал и не видел. Однако чувствовал – он где-то рядом.

– Кэп! – вдруг заговорила гарнитура. – Кэп, ты живой⁈

Это был Сизый.

– Машина будет! За нами уже выехали! Спасайся! Мы где-нибудь тебя подберём, слышишь⁈ Приём!

Я не ответил.

«Буханка» подскакивала на кочках и перелетала через колеи. Ревела двигателем.

«Зараза, – подумалось мне почему-то. – Жрать хочется. Надо было добить утром тот „Сникерс“. Зря про запас оставил».

А потом дрон влетел мне в кабину. Взрыва я так и не услышал.

* * *

Декабрь 1941-го. Где-то под Москвой

Очнулся я от сильного приступа кашля.

С трудом, почти бессознательно, я перевалился со спины на бок. Щекой лёг на что-то холодное, что-то мёрзлое и влажное.

Снег.

Я машинально сгрёб его пятерней.

Неужели я живой?

Видать, вытащили меня всё-таки из «буханки». Вот только уложили почему-то прямо на уличный снег. Торопились, что ли? Или как?

Я почувствовал, что хмурюсь. Казалось, ничего не было ни слышно, ни видно, лишь холод по всему телу.

Погоди-ка. Какой к чёртовой матери снег в июле месяце?

Эта мысль заставила меня открыть глаза. Я распахнул их резко и увидел, что действительно лежу в жёстком, оледенелом снегу.

Спустя мгновение после этого слух мой будто бы поднялся откуда-то с самого глубокого дна сознания. Звуки, которых мгновение назад не было, вдруг вернулись, но стали какими-то приглушёнными. А потом – снова яркими.

Где-то далеко стреляли. Гавкающие одиночные выстрелы винтовок соседствовали с сухим автоматным треском. Нет, не автоматным. Треском пистолетов-пулемётов.

Уж я их наслушался за свою долгую карьеру реставратора.

Явно трещал ППШ. Звук его сухих, хлёстких выстрелов, слившихся в единый гул, напоминал треск рвущейся парусины.

Ответом на этот треск был тяжёлый, металлический стук огнестрельных очередей. Так мог работать лишь немецкий МП-40.

Какого чёрта?

У них там что? С калашами совсем плохо? Решили расчехлять музейные запасы?

Я зашевелился. Принялся медленно подниматься. Голова гудела и кружилась. По сравнению с тем, что приходилось выдерживать на передке, это показалось сущим пустяком.

Я поднялся на четвереньки. Почти сразу отметил, что я цел… Ни царапинки после прилёта дрона. Да и колени мои не болят. К такой боли я привык настолько сильно, что её отсутствие показалось ненормальным.

Усевшись, я протёр лицо снегом. И не нащупал собственной бороды.

– Какого хрена? – прошептал я тихо и открыл глаза.

Передо мной предстала серая колея – дорога, представлявшая собой перемешанную со снегом грязь. У обочины – чёрная воронка от взрыва, наполненная ледяной жижей.

Вокруг, тут и там, мёртвые, обезлюдевшие избы – чёрные окна без стёкол, провисшие ставни, некоторые окна и вовсе заколочены.

Кое-где крыши этих срубов провисли или провалились внутрь, обнажая обгоревшие стропила.

Небо – серая пелена. На горизонте столб дыма, поднимающийся откуда-то из далёкой чёрной посадки.

Посреди улицы – брошенная телега с каким-то замёрзшим скарбом. Рядом – разбросанные детские вещи.

Я поднялся на ноги.

Оказалось, лежал я в чьём-то дворе, между стеной избушки и старым покосившимся сараем.

Огляделся – вокруг ни души.

– Где я, чёрт возьми? – проговорил я, и голос… оказался не мой.

Моложавый, высоковатый, почти мальчишеский.

От звука этого незнакомого голоса засосало под ложечкой. Да так, что я снова машинально схватился за лицо, чтобы его ощупать.

Кожа под пальцами оказалась гладкой. И снова – никакой бороды.

Тогда я взглянул на руки.

Они оказались грязноватыми, мозолистыми и мокрыми. Но руки эти не были руками старика. Не было ни узловатых, расплющенных работой и возрастом пальцев, не было дряблой кожи и отчётливых, вспучившихся вен. Не было моих дорогущих тактических перчаток, наконец.

Да вообще на мне не было никакой снаряги.

Одет я был в какое-то расхлестанное пальто из серого сукна.

Я схватился за воротник, отодвинул. Под пальто – большой не по размеру пиджак, надетый поверх грубого вязаного свитера. На ногах – валенки.

Краем глаза я заметил низко висящее окошко на стене сруба. В нём блеснуло отражение.

Я бросился к нему. Отодвинул провисший ставень.

Стекло в нём всё-таки было, и в тёмном, неровном отражении я увидел… не себя.

Оттуда на меня смотрел молодой парень. Грязноватое, худое, скуластое лицо, голубые глаза и светлые, потемневшие от грязи волосы. На лбу, под челкой, ссадина.

Я дотронулся до безволосой щеки. Потом до ранки на лбу. Голова тут же отозвалась резким импульсом боли.

Я сжал зубы на мгновение. Потом нахмурился. Парень в отражении нахмурился тоже.

– Куда ж это я попал? – проговорил я, и парень в отражении тоже зашевелил губами.

Так, ладно.

Получается, я – это я, но одновременно и не я? Бред какой-то. Сплю, что ли? Смотрю предсмертный сон?

Я ущипнул себя за руку. Стало больно.

Так. Совершенно ясно – это не сон.

Это что ж выходит? Я умер и попал… в кого? И куда?

Я быстро взял себя в руки. Решил ничему больше не удивляться и наконец понять, что же происходит.

Однако, учитывая то, что я видел вокруг, но главное – что слышал где-то вдали бой, мысли у меня были. И мысли эти казались мне совершенно невозможными.

Я медленно пошёл вдоль стены. Аккуратно вышел на обочину. Глянул вперёд и нахмурился.

Впереди, у перекрёстка, кто-то наспех вырыл бруствер. А в нём я рассмотрел брошенную пушку. Её я распознал сразу. Это была немецкая Pak 36.

Её тонкий ствол, обмотанный обрывками маскировочной сетки, хищно смотрел в мою сторону. Лафет стоял неровно, так будто её пытались выкатить из бруствера, но почему-то вперёд. Резиновые шины колёс чернели на фоне тёмно-грязного снега.

Расчёта вокруг видно не было. Пушку будто бы бросили впопыхах.

Я аккуратно приблизился. Зашёл в бруствер.

На позиции творился хаос. Вокруг орудия был раскидан военный мусор. Длинные, узкие ящики-укупорки из серого пластика и крашеного дерева. Стреляные латунные гильзы, тускло поблескивающие в грязи.

Длинные остроконечные снаряды остались брошенными прямо на брезент.

Позиция была боевой. Но никогда я не видал, чтоб противник наш использовал такую допотопную технику.

Я осмотрел пушку получше.

Орудие выглядело почти новым. Будто бы не так давно сошло с конвейера. Колёса стальные, с резиновыми шинами. Лафет с рессорами. Значит, пушка произведена после тридцать четвёртого года.

Обратил внимание на боеприпас. На брезенте лежали новенькие, недавно оттёртые от консервационной смазки подкалиберные снаряды PzGr-40 с вольфрамовым сердечником. Их стали массово применять с 1940 года.

Но красноречивее всего о времени мне сказал другой тип снарядов.

На брезенте лежали чёрные, похожие на ракету с опухшим носом кумулятивные надкалиберные гранаты Stielgranate 41. Они появились в конце 1941 года специально против Т‑34 и КВ. Рядом с ними я заметил ещё несколько холостых патронов к ним.

Я поднялся.

Факты говорили сами за себя. И спорить с ними было не просто глупо, это не имело смысла.

Это была война. Но война не современная.

Неужели… Неужели я попал в прошлое, в тело какого-то непонятного паренька? Время – не раньше сорок первого года, судя по орудию. И нахожусь я где-то в средней полосе. Может, под Москвой?

Учитывая, что бои идут совсем рядом, возможно, это сорок первый, зимнее контрнаступление РККА. Эх… Спросить бы у кого-нибудь точно…

Не успел я закончить эту мысль, как где-то у меня за спиной раздался треск ППШ. Ему ответили одиночные сухие выстрелы винтовок, потом протяжная тяжёлая очередь пистолета-пулемёта.

Я пошёл на звук. Быстро и аккуратно миновал дорогу. Чтобы не рисковать, пошёл дворами, держась в укрытии.

Когда пробрался вдоль покосившейся стены очередной избы и выглянул из-за неё, то увидел… его.

Сквозь серую хмурь дня проступил угловатый силуэт.

Это была «тридцатьчетвёрка» раннего выпуска, с маленькой тесной башней «пирожком». Её короткая семидесятишестимиллиметровая пушка хищно и низко смотрела вперёд.

Белая зимняя известка, которой наспех обмазали броневые листы, местами сошла, обнажая грубые, бугристые сварочные швы и заводскую зелёную краску.

Это ещё не была та красивая машина поздних годов войны, которую мы привыкли видеть в старых фильмах о победе.

Там, на перекрёстке, завязшее в грязи и разутое на одну гусеницу, стояло сугубо грубое, утилитарное, но максимально эффективное средство войны.

В левом, видимом мне борту башни, чуть повыше погона виднелись следы попадания – чёрное пятно и отчётливо видимая вмятина.

Но главное – там кипел бой.

Экипаж был жив.

И яростно сопротивлялся: из-под приоткрытого огромного люка на башне вдруг показывался толстый ствол ППШ и вмиг разражался короткой очередью.

Прицельно так стрелять было невозможно, пули уходили куда-то в сторону и вверх. Однако это точно давало понять, что экипаж намерен сопротивляться до последнего.

Танкисту-стрелку ответили огнём. Шальная пуля хлопнула в сруб избы рядом с моей головой. Щепки брызнули в стороны, ударили мне в лицо.

Я пригнулся, и в этот момент логичная мысль о том, что это какие-то странные съёмки военного фильма или реконструкция событий, напрочь выветрилась из головы.

Их противника я заметил почти сразу. Вытянутые, мышино-серые силуэты маячили между избушками. Они выныривали, открывали огонь и прятались обратно. Пытались добросить до машины тяжёлые, громоздкие гранаты, которые рвались в нескольких метрах от брони.

Фашисты, а что это были именно фашисты, у меня не оставалось сомнений, что-то кричали из своих укрытий. Я отчётливо слышал немецкую речь.

Как ни странно, пехота противника не спешила штурмовать танк. Может быть, они опасались входить в такой ближний контакт.

А может быть, они чего-то ждали.

Я наблюдал за боем недолго.

Нужно было что-то делать. Просто так стоять и смотреть, как защитники танка гибнут, я не мог. Просто не привык.

Я принялся шарить взглядом, чтобы найти вокруг хоть что-то. Хоть какое-то тело, хоть какое-то трофейное оружие… Но вокруг меня не было ничего.

Тогда, аккуратно пригнувшись, я пошёл вдоль фасадной стены. Когда достиг угла, замер.

По дороге, с той стороны, с которой я пришёл, двигалось другое отделение фашистов. Немцы боролись с той самой пушкой, которую я осматривал всего каких-то пять минут назад.

Они толкали её по грязи, силились довести до ближайшего укрытия – спрятать за поваленной хатой.

Зараза… Если у них выйдет, они засандалят кумулятивным прямо в корму машины. И сожгут её ко всем чертям…

А экипаж, занятый боем с пехотой, их даже не заметит.

Медлить было нельзя. Нужно прорываться и предупредить наших.

И тогда, сорвавшись с места, я что было сил рванул к танку, наплевав на любые шальные пули.

Глава 2

Я бежал так, чтобы отгородиться телом танка от засевшей за ним пехоты.

Прежде чем противник успел обратить на меня внимание, я умудрился пробежать почти две трети пути.

Не замедлил шага, даже когда позади меня, в каком-то жалком метре, легла вражеская пуля. Она хлопнула в землю, разбрызгивая грязь. Я не обратил на это совершенно никакого внимания.

И все же надо было торопиться – пехота противника уже меня заметила. И пусть их всё ещё в основном интересовал танк, но по мне тоже открыли огонь.

Я бежал. Валенки были мне велики, и при каждом неудобном шаге так и норовили соскочить с ноги. Неудобное, слишком большое пальто ещё сильно стесняло движения.

Под тяжёлым, приоткрытым люком танка маячил ствол ППШ. Он постреливал, но по большей части бесполезно, куда-то в сторону кормы. Стрелок не спешил показываться из-под брони. И правильно делал.

– Эй! – крикнул я. – Эй!

Я махнул рукой в сторону немецкого орудия.

– Пушка справа! Справа!

Внезапно забил немецкий «Шмайсер». Залился длинной, бьющей по ушам очередью. Рокот его выстрелов так сильно выделился на фоне общего шума боя, что я машинально залёг – прыгнул прямо в грязь, прикрывая голову.

Пули почти сразу захлопали вокруг меня, разбрызгивая грязь и поднимая фонтанчики воды из луж.

Я приподнялся на локтях, рукавом стёр грязь с лица. Сплюнул.

Как бы отвечая «Шмайсеру», танкист разразился тремя короткими очередями из своего ППШ, и в следующее мгновение ствол исчез под люком.

– Вот сука… – выругался я, а потом полез вперёд по-пластунски.

Всё, что происходило сейчас, казалось мне почти нереальным – вокруг бой, передо мной танк, противник строчит из-за укрытий. Но главное – тело моё молодо. И слушалось, и действовало оно как надо.

Уж не знаю… Такой лёгкости в собственной тушке я уже, наверно, лет тридцать не ощущал, так всё у меня ловко и здорово получалось.

До танка пришлось добираться на пузе, перемешивая грязь руками и ногами. И полминуты не прошло, как я оказался у него под кормой, а потом и вовсе взял да и заполз под днище.

Грязи тут было, казалось, ещё больше. Это тебе не наши музейные, вылизанные до блеска машинки, где снизу с первого взгляда разберёшь, где лючки для спуска топлива и масла, а где подвинтеляторный колпак.

Броня днища, элементы подвески, крепящиеся к лишённым резины каткам, – всё тут было в таком слое грязищи, что найти нижний десантный лючок казалось почти нереальным. Нереальным для человека, который не знает, где он находится.

К счастью, я знал. Я полез вперёд, протирая спиной грязюку с днища. Чуть не искупался в ледяной луже, когда оказался под подмоторным люком. И всё же, в конце концов, я добрался до искомого мной места – пола под сиденьем пулемётчика-радиста.

Бой не утихал. Немецкие пехотинцы всё так же обстреливали танк. Однако теперь я понимал, почему они действовали именно так.

Фашня не хотела рисковать. Они ждали, пока бахнет пушка. Ждали того, что танк загорится и его экипаж попытается выбраться наружу. Уж тогда их и можно будет почти безопасно дострелить.

Хитрые сукины сыны.

Ругаясь себе под нос, я перевернулся на спину, рукавами стёр мокрую грязь с небольшого овального люка, оказавшегося у меня прямо перед лицом, а потом что было сил принялся в него колотить.

Ударил раз пять. Замер. Казалось, внутри машины никто даже не обратил на меня внимания.

– Вы там чё, – зло проговорил я себе под нос, – оглохли совсем?

Я повертел головой, ища, чем бы долбануть им по броне. Потом нащупал в грязи какой-то камень, с трудом отковырял его из грязи и забарабанил по люку так, что звук ударов прокатился по всему днищу.

Несколько мгновений не было никакого ответа. И когда я хотел снова грохнуть голышом о броню, люк взял да и открылся.

Изнутри мне в лицо почти сразу пахнуло едкой вонью пороховой гари.

В почти полной темноте, господствующей внутри машины, я смог рассмотреть очертания чужого чумазого лица. Но сильнее всего, конечно, выделялись на этом лице глаза. Круглые от удивления, они, казалось, принадлежали человеку, который только что увидел у себя под танком по меньшей мере маршала советской армии.

– Ты кто? – промычал он удивлённо.

– Конь в пальто! – заявил ему я.

Глаза радиста-пулемётчика, а то, что именно он, у меня не было сомнений, округлились ещё сильнее.

– У вас по правому флангу фрицы пушку тащат!

Боец помедлил. Почесал лоб под танкошлемом. А потом выдал гениальное:

– Чего?

– Башню поворачивай! Вот чего!

– Никита, мать твою! – раздался вдруг другой, хриплый и прокуренный голос, – ты чё застыл? Что там гремело-то⁈

Судя по тому, что танкист обратил лицо в правую сторону от меня, и соответственно, в левую от него, с ним заговорил мехвод.

– Тут… Тут парень какой-то… – замялся радист-пулемётчик, – внизу… Под броней…

– Чего? – грубоватый, низкий голос мехвода раздался снова. Казалось, он доносится со дна какой-то железной трубы, – какой, сука, ещё парень⁈

Спустя мгновение из темноты танка на меня пялились уже две пары глаз. И обе казались невероятно удивлёнными.

– Ты откуда взялся⁈ – хрипловато спросил мехвод. Судя по голосу, ему было не меньше сорока лет.

– У вас справа пушку фрицы катят, – указал я в сторону. – Вон там, по дороге. Ещё чуть-чуть, и засадят по самое не могу.

Танкисты переглянулись.

– Пушку? – мехвод нахмурился.

– Сидорыч, чё там у вас⁈ – раздался ещё один голос, он спросил ещё что-то, но вопрос его потонул в треске выстрелов немецких винтовок, которые раздались следом. Голос, видимо, принадлежал заряжающему.

Мехвод и радист на миг подняли головы, что-то бросили заряжающему, а потом вновь почти синхронно уставились на меня.

– Где пушка? Ты откуда знаешь? – тут же затараторил мехвод, – ты кто вообще такой? Откуда взялся, а?

– Сами гляньте, – покачал я головой.

Мехвод нахмурился.

– Петя! – обратился он к кому-то в башне, – глянь в перископ, пушку видишь⁈

Судя по тому, что кто-то очень громко заматерился, пушку всё-таки заметили.

– Ек макарек! Правда! Вижу фрицев! – раздался голос заряжающего. Только он мог так быстро глянуть в перископ с левого борта башни, – вижу пушку! Сука! Падла! Всё! Хана нам!

– Рот закрой! – заорал на него мехвод.

– Иди к чертовой матери, Сидорыч! Я так сдохнуть не хочу!

– В руки себя возьми!

– Че? В руки! Сука! Говорил же я вам! Сразу говорил – сматываться надо! А вы чего⁈

– Куда сматываться⁈ – рявкнул на заряжающего мехвод, – под фашистские пули?

Заряжающий немедленно принялся ругаться матом и спорить с мехводом. Мехвод тоже принялся ругаться матом, только гораздо забористее. И тоже спорить с заряжающим.

Среди всей этой перепалки раздался обречённый, но очень равнодушный голос радиста:

– Ну вот и всё. Вот и доездились.

– Надо было вылезти из этой гробовозки и к своим тикать! – спорил с мехводом заряжающий.

– Ага! Приказ был танки не оставлять, если не горят! Итак почти все сгорели во вчерашнем наступлении! – отвечал ему мехвод, – первая ж летучка сюда доберётся, увидит, что машина цела, и пойдём мы все под расстрел!

– Да и так – подохнем!

– Э, э, стоп машина, – вмешался я.

Мехвод снова опустил голову, поправил ногу, чтоб опуститься ближе ко мне. Скрючился и радист, чтобы тоже заглянуть в люк.

– Подвиньтесь-ка, братцы, – проговорил я, хватаясь за края люка, – я вхожу.

– Чего⁈ Куда ты входишь, а? – удивился мехвод, – мы щас тут все сгинем!

– Помогли бы лучше, – стиснул я зубы, пропихивая внутрь голову и правую руку. Потом бросил радисту: – подвинься-ка, друг.

Бойцы помедлили пару мгновений, переглянулись, а потом мехвод проворчал радисту:

– Лезай в боевое. Пусть заберётся.

Радист закопошился, пытаясь в тесноте выбраться из собственного рабочего места. В конце концов, у него это получилось.

Тогда мехвод вместе с пулемётчиком принялись втаскивать меня внутрь. Пришлось, правда, избавиться от пальто, чтобы сюда попасть, но потеря была невелика. Оно пропиталось грязью и потяжелело. Стало сырым, и от него делалось ещё холоднее.

Рывок, и я буквально втиснулся плечами и головой в узкое овальное отверстие нижнего люка.

Левая рука застряла в проёме, броня больно ободрала плечо, но я напрягся, оттолкнулся ногами и влез в люк по пояс.

Сзади, по днищу танка, хлестнула пистолет-пулемётная очередь – металл отозвался глухим, страшным звоном.

– Вы чё творите⁈ – заорал вдруг заряжающий, – тут, в танке, и так не продохнуть, а вы ещё черт знает кого с улицы тянете!

– Кончай… – стиснув зубы, выдавил я, пытаясь влезть внутрь, – кончай истерику. Помог бы лучше.

– Чего⁈ – возмутился заряжающий и полез под пушку в отделение управления, чуть не отпихнув радиста, – да я щас…

– Харе! Харе, Петя! – оттолкнул его мехвод, – куда лезешь⁈ На свой пост давай! На свой!

Когда я оказался внутри, в нос мгновенно ударила удушливая, жирная смесь из пороховой гари, горелой солярки и острого железного запаха свежей крови. Глаза тут же заслезились от едкого сизого дыма.

С трудом я смог втащить ноги внутрь. Оказался прямо на месте стрелка-радиста. Зацепился одеждой за рычаг коробки передач, но быстро высвободился.

Слева, рядом с рычагами управления, упал на своё сиденье механик-водитель, только что втягивавший меня внутрь. Он дышал глубоко от натуги, и его широкая грудь вздымалась и опускалась под засаленным комбинезоном.

Спереди, почти под пушкой, в неестественно скованной позе замер радист-пулемётчик.

На полу под валенками звонко перекатывались латунные гильзы.

– Давай! Давай в боевое! – схватил меня за одежду мехвод.

– Куда в боевое⁈ – тут же возмутился заряжающий, – чтоб мы тут вообще… как огурцы в банке⁈

– Подвинься-ка, паникер, – просипел я сквозь зубы, когда мы с радистом стали менять местами.

Когда я оказался под казёнником пушки, то заметил, что справа от меня, в полумраке тесной башни, стояли чьи-то обмякшие ноги в хромовых сапогах.

Я уже давно, ещё когда увидел пробоину в башне, понял, что экипаж, скорее всего, понёс потери. Когда разговаривал с танкистами, заметил, что среди них нет командира-наводчика.

И теперь, когда я поднял голову, чтобы посмотреть из-под пушки, то наконец увидел, что он остался сидеть в башне на своём месте.

Остался, потому что погиб.

Откинутая голова командира безвольно свисала в сторону, на лице засохла тёмная струйка, а из небольшой трещины, в области попадания, сочился слабый свет, выхватывая лицо командира из темноты.

Заряжающий, парень лет девятнадцати, в порванном шлемофоне, был в башне, слева от пушки. Он присел на кулису, а к груди прижимал ППШ. Одновременно с этим смотрел на меня холодным, не очень-то доброжелательным взглядом.

– Вот уж свалился на нашу голову… – зло покачал он головой, – откуда ты тут вообще взялся?

– Да тебя забыл спросить, – проговорил я холодно.

– Ты чё такой борзый⁈

– Что с танком? Орудие развернуть можно? – проигнорировав заряжающего, обратился я к мехводу.

– Тфу ты… Ты ему про Фому, он тебе про Ерему! – сплюнул заряжающий.

– Не. Заклинило, – покачал головой мехвод. – Товарищ лейтенант, пока жив был, пытался навести. Но оно не поддавалось. А потом и он сам истёк…

– Дрался до последнего вздоха, – грустно покивал радист.

– И мы будем, – тихо ответил мне мехвод. Потом обернулся и крикнул в боевое: – И мы будем! Да, Петя⁈

– Да какая разница уже? – огрызнулся заряжающий, – нам что так, что сяк – вилы.

С этими словами он бросил разряженный пистолет-пулемёт под ноги, на ящики.

– Всё! Мы своё откуковали! – закричал он. – Фрицы подбираются уже!

– Прекращай, – бросил я ему.

– Пушка обходит… – продолжил заряжающий, словно бы не услышав меня, – танк разули, башню заклинило… Товарищ лейтенант, – он осекся, – товарищ лейтенант всё…

Я высунулся из-под пушки. Глянул на заряжающего.

– Я сказал, отставить.

– Башню заклинило, говорите? – спросил я, обернувшись к мехводу, – ни током, ни руками не повернуть?

Мехвод нахмурился, уставившись на меня.

– А ты, парень, чё? Танкист?

– С башней что?

Несколько мгновений мы с мехводом сверлили друг друга взглядами.

– Не-а. Не двигается, – мехвод, наконец, выдохнул и серьёзно покачал головой. – И так, и эдак пробовали. Глухо.

– Видать, – начал радист. – Это, видать, когда нас болванкой достало.

– Угу, в погон прям, – кивнул мехвод, – механизм всё. Отбрыкался.

Я задумался. Встал и, сторонясь радиста, подлез к месту заряжающего.

– Э⁈ Ты куда⁈ – удивился заряжающий.

– Погодь-погодь, – протискиваясь мимо него так, что тому пришлось аж в корму боевого отделения вжаться, сказал я.

Я добрался до перископа в левом борту башни. Уставился в него. Мир сквозь него казался мутным и тусклым. Искажённым. Однако к этому я привык на наших музейных машинках. И более-менее сориентироваться по такому изображению всё же мог.

И потому очень быстро различил фашистскую обслугу пушки. Увидел, что немцы копошатся вокруг орудия. Толкают его, подкапывают под колёсами, стараясь выбраться из грязи. Момент, когда они выйдут на позицию и решат стрелять, был лишь вопросом времени.

– Кто этот пацан такой? Чё ему тут надо⁈ – ругался заряжающий.

– Тихо ты, Петя, – пробормотал мехвод.

– Чё тихо? Чё тихо⁈ Вылез откуда-то из-под танка и теперь умничает!

Я же не обращал на перепуганного и оттого злого заряжающего Петю никакого внимания. Вместо этого просто смотрел и думал. Думал быстро, как мог. И наконец сложил в уме два и два. Обернулся к нему.