Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Седой заметил, как радист и заряжающий аж остолбенели от удивления. Как оба они, не поворачивая головы, принялись коситься на мехвода.

«Врет, хитрый чёрт, – подумалось Седому, – врёт и не краснеет. И прекрасно понимает, что я ему не верю».

– Потому это я сподвиг экипаж на нарушение приказа, – продолжал Бронин спокойным, рассудительным голосом. – Готов понести наказание.

Седой поджал губы. А потом вдруг почувствовал… Почувствовал, как что-то странное шевельнулось у него в груди. Смутные, далекие воспоминания о начале службы, о том, как он служил еще в самом первом своем экипаже, наполнили его разум.

Он подумал о том, что тоже так трудился когда-то в окружении товарищей. Тоже прикрывал их от вышестоящих. А они – его. Подумал о том… что когда-то и он тоже не чувствовал себя одиноким. И тоже умел сплачивать вокруг себя людей. Умел ровно так же, как этот странный молодой красноармеец.

Хотя в те времена Седой был уже гораздо старше Бронина, и его учили тому, как вести за собой людей.

А Бронин же… Бронин сделал это как-то подсознательно. Или нет?

В этот момент Седой не смог этого уяснить.

Он выдохнул и сказал:

– Отставить наказание. Баки чистые. Всем троим – немедленно марш в землянку. Отдыхать и спать до самого выезда. Бронин… ватник надень, смотреть тошно. Мне на марше живой мехвод нужен, а не сосулька за рычагами. А теперь – напра-во. Марш отсюда.

* * *

Дизель В-2 за перегородкой трансмиссии работал ровно, наполняя тесный, пропитанный запахом солярки объем машины плотным, утробным гулом.

Я сидел на жестком сиденье, взявшись за холодные, мелко вибрирующие ломины рычагов. Танковая колонна батальона майора Полуянова двигалась в глубокой подмосковной ночи, пробивая гусеницами свежий, наметенный вчерашней метелью наст.

В узкие щели смотровых триплексов не было видно почти ничего, кроме блеклого луча синего маскировочного света от фонарей впереди идущей тридцатьчетверки взводного.

Вокруг стояла звенящая, давящая темнота.

Мы шли в режиме строгой радиомаскировки, и в наушниках моего шлемофона стоял лишь глухой статический треск.

Нервы у экипажа были натянуты до предела. Я прекрасно это чувствовал, хотя сам сохранял спокойствие – до рассвета оставалось всего ничего, а впереди нас ждал пристрелянный немецкий рубеж.

Внезапно у впереди идущего танка загорелся и качнулся тормозной сигнал. Машина взводного, надсадно хрипнув тормозами, замерла прямо на неширокой лесной дороге.

Я мгновенно выжал главный фрикцион, коротко ударил по педалям и поставил кулису коробки передач на нейтраль. «Тринадцатая» глухо заворчала на малых оборотах, слегка накренившись на левый борт.

– Чего там опять? – раздался в ларингофонах хриплый, прокуренный голос ефрейтора Лобова. – Пехота, что ль, дорогу перегородила? Или опять у Савельева кто-то заглох?

Сверху из башни послышался резкий металлический щелчок – Седой откинул броневую крышку и высунулся по пояс наружу, принимая лицом колючий ледяной ветер. Потом он принялся карабкаться наружу.

– Оставаться на местах, – коротко, с хрипотцой в голосе приказал Громов, застегивая полушубок. – Назаров, к пулемету. Лобов, приготовиться. Непонятно, что там в голове колонны случилось. Пойду посмотрю.

Седой бесшумно, как тень, исчез в темноте просеки, захлопнув за собой башенный чемодан.

Внутри замершего танка сразу воцарилась душная радиотишина, нарушаемая только ровным дыханием дизеля.

Бортовое тепло-желтое освещение отбрасывало зловещие тени на наши лица.

Назаров прильнул к прикладу курсового ДТ, жадно всматриваясь в узкий прицел, а Лобов нервно застыл на своей кулисе заряжающего, прильнув к боковому перескопу башни.

Напряжение росло с каждой минутой.

– Вить, как думаешь, мины? – не выдержал Назаров, повернув ко мне обветренное, чумазое лицо. – Немцы могли за ночь дорогу прощупать и летучий дозор выставить.

– Вряд ли, – односложно ответил я, не снимая рук с рычагов. – Пехота бы шуметь начала. Тихо вокруг.

– Да небось мост через речку, – глухо вставил Лобов, нервно поправляя края шлемофона на обмороженных ушах. – Все уж давно говорят – слабый. КВ по нему с трудом перебираются. А навести покрепче наши не успевают.

– Да вроде нет, – сказал Назаров, отпрянув от наглазника прицела. – До моста, по-моему, еще ехать и ехать. Вить, а мотор как? Не греется? А то было дело.

– Нормально, – буркнул я, косясь на тусклые стрелки температурных датчиков. – Температуру держит.

Мы просидели в этой звенящей неизвестности еще минут десять.

Экипаж гадал, перебирая все фронтовые напасти от шального немецкого дозора до поломки трансмиссии у командирского танка, но я помалкивал. Даже и не думал строить лишних предположений.

Вдруг по тяжелой броне лобового люка механика-водителя резко, требовательно постучали – трижды, короткими звонкими ударами.

Я рванул запорный замок, и тяжелая броневая крышка с глухим скрипом откинулась вперед, впустив в тесноту отделения густой ледяной воздух.

В проеме люка, подсвеченный бледным сиянием подмосковного снега, стоял старший лейтенант Громов. Его бесцветные глаза смотрели на меня в упор, остро и собранно.

– Бронин, глуши дизель, – сухо, без уставных экивоков скомандовал Седой. – Бери сумку с инструментом, фонарь и давай за мной. Нужна твоя помощь.

Глава 23

Я шёл следом за тёмной в ночной хмари фигурой Седого по наезженной, хрустящей наледи, которую втоптали в дорогу многочисленные гусеницы наших танков.

Морозный воздух после душной сырости танкового нутра казался колючим и чистым. От него сразу перехватило дыхание.

Вдоль узкой лесовозной просеки, хмуро и грозно уставившись стволами орудий в ночную темноту, замерли машины батальона майора Полуянова.

Танки стояли с приглушёнными, ворчащими на малых оборотах дизелями, и над их кормовыми жалюзи лениво клубились сизые облачка выхлопа и пара.

В самой голове колонны, застывшей на дороге длинной и чёрной железной змеёй, у головной тридцатьчетвёрки какого-то взводного царила суетливая, нервная кутерьма.

В блёклом, мертвенно-зеленоватом свете армейских фонариков у открытого трансмиссионного люка копошились несколько человек. Их замазученные комбинезоны казались чёрными пятнами на фоне девственно-белого подмосковного наста.

– Ну что там у вас, Палыч? – Седой ускорил шаг, когда мы подошли к застрявшей машине. – Не разобрались⁈

– Разбираемся! – отозвался один из танкистов, работавших на броне. – Комбат подгоняет!

– Увёл первую роту дальше, – поддакнул другой голос. – Ротный с первым взводом тоже ждать нас не стал!

Седой промолчал, но услышал, как он недовольно засопел. Два взвода нашей второй роты средних танков остались замкнутыми на лесной дороге повреждённой машиной – ни объехать, ни двинуть дальше.

– Стой здесь, – бросил он мне, а сам быстро зашагал к кучке командиров, стоявших перед носом застрявшей машины.

В рокоте двигателей сложно было разобрать, о чём они говорят. Однако, судя по тому, как активно там кто-то размахивал руками, шёл какой-то спор, если не ссора.

Я поджал губы. Глянул на застывшую тридцатьчетвёрку. Ждать не стал, сразу пошёл к парням, что ею занимались.

– Что, мужики? Капризничает девчонка? – бросил я.

Танкисты, работавшие на броне, нервно рассмеялись.

– Строптивая, сил нет никаких! – бросил один.

– Чёрт бы её побрал такую, – проворчал другой.

Вдруг из-за броневого козырька кормы медленно поднялся пожилой танкист, шумно вытирая грязный лоб рукавом.

Я почти сразу узнал его грузную, крепкую фигуру и тяжёлые черты лица.

– Опаньки… Глянь, Петька, Витька наш! – Сидорыч по-свойски, тепло улыбнулся мне, и в его глазах проступило настоящее, искреннее облегчение. – Выдюжил-таки в лазарете, чертяка! А мы уж думали, особисты тебя совсем в тыл упекли!

– Чего? Кто⁈ – откуда-то из-под борта танка вынырнул и другой.

По долговязой фигуре я узнал Петьку.

– Оба-на! – разулыбался он и бросил ведро. – Ты гляди!

– Живой я, живой, мужики, – негромко хмыкнул я, подходя к ним и ставя тяжёлую сумку прямо на обледенелую полку гусеницы. – Что у вас тут стряслось? Чего стоим?

– Да кулису на коробке заклинило, мать её за ногу, – в сердцах сплюнул Сидорыч и со злостью швырнув засаленную ветошь на броню. – Метель сильная была, солярку заливали торопливо, ну и загнали, видать, ледяную крошку под тяги. Молодой мехвод с перепугу рванул рычаг со всей дури, ну и включились одновременно две передачи подряд.

Он сплюнул.

– Мехвод, – вклинился Петька, понизил голос и покосился на работающих на броне мужиков, – молодой, только два месяца как с училища. Вроде как с отличием закончил! А что толку от этого отличия, когда вот такие дела творятся?

– Ты давай, – Сидорыч покосился на заряжающего Петьку, – кончай злословить. Сам, что ли, не без греха?

Петька забубнил что-то себе под нос, но смолчал.

– В общем, – продолжал Сидорыч, – ведущие колёса намертво заблокировало, машина стоит как вкопанная, с места не сдвинуть. Ремонтников из РТО бог его знает, сколько ещё ждать.

– А стоять нельзя, – поморщился Петька, – у нас фора – час! Остальных догонять придётся!

Пока Сидорыч хрипло расписывал мне прелести заклинившей трансмиссии, а Петька жаловался на ситуацию, из темноты просеки к нам торопливо подтянулись Назаров и Лобов.

Видать, не выдержали, бросили прогрев и прибежали следом за командиром. Старший сержант Назаров подошёл, поздоровался с мужиками. Оказалось, он неплохо знал их. Ефрейтор Лобов хмуро застыл у самого борта танка, пряча руки в карманы.

Вдруг его бычья шея напряглась, он подался вперёд, всмотрелся в одного из копошащихся на броне мехводов.

– Пашка!.. Чеснок, ты, что ли, сволочь эдакая⁈ – Лобов вдруг дико, радостно взревел на весь лес, напрочь забыв про уставную тишину и присутствие Седого.

Чернявый, широкий в плечах мехвод, которого он звал, резко вскинул голову, выронив монтировку на броню.

На вид парню было года двадцать два, лицо открытое, доброе, покрытое крупными каплями пота, но взгляд оставался спокойным, обстрелянным и матёрым.

– Трофим! Батюшки, живой! – Пашка вскочил на ноги, спрыгнул с брони, и они с Лобовым со всего маху обнялись прямо посреди дороги, яростно, с треском молотя друг друга кулаками по брезентовым спинам комбинезонов.

– А мне пацаны на кухне врали, что тебя под Мценском осколком срезало! Рад я, Трофим, дико рад!

– Когда⁈ Когда успел в наш батальон перевестись⁈ – взбудораженно спросил Лобов. – Чего не сказал, а⁈

– Да я тут два дня как! – рассмеялся Чесноков. – Только с госпиталя, да сразу в экипаж!

– И на чём воюешь⁈ – выпятил широкую грудь Лобов.

– Во второй роте, на тридцатьчетвёрке под номером двадцать четыре хожу, мехводом там!

– Да ты посмотри! Ещё и в роте моей!

– В общем, думаем, как машину в строй поставить, – рассказывал мне тем временем Сидорыч.

– Мужики, знакомьтесь, – подошёл к нам Лобов, – это Пашка Чесноков! Земляк мой! Мы с ним вместе с Вологодчины призывались!

– А чё нам знакомиться? – хмыкнул Петя. – И так знакомы. Он же ж в моём взводе.

– Так, чё тут за телячьи нежности, а? – сухо обрубил их радость Седой, хотя в его серых глазах на миг блеснуло что-то похожее на калёное товарищеское одобрение. – Время. Бронин, лезь к мужикам, помогай. Может, сообразите в четыре мозга, что да как. Нам машину кровь из носу надо поставить в строй. Причём в кратчайшие сроки.

Я не ответил Седому. Вместо этого спокойно взобрался на холодную, пахнущую мазутом броню трансмиссионного отсека. Поздоровался с тремя мехводами, что колдовали там под маскировочным светом фонарей.

Как оказалось, задача была классической, на Т-34 такое случалось сплошь и рядом, если мехвод передерживал кулису на изношенных кулачках.

– А ну, мужики, двигайтесь, – лёг я на броню, – гляну кое-что.

– Хе, да уже без тебя глядели, – хмыкнул старый мехвод с белой сединой на квадратном лице.

Я ему не ответил. Я запустил руку глубоко в мазутное нутро коробки, на ощупь отыскал стопорный болт переключающей вилки и нащупал место, где калёный сухарь заклинило между пазами двух передач. Металл был горячим и злым.

– Мужики, – сказал я, когда поднялся, вытирая руки о ветошь, – а ну, лезь кто-нибудь внутрь боевого отделения. Надо взять длинную монтировку, упереться в основание рычага. А по моей команде плавно, без рывков надавить в сторону радиста.

– Пускай Труфманов лезет! Машину загубил, хай сам и возится, – звонким, моложавым голосом бросил другой мехвод, кивая на третьего, видать, виновника всей ситуации.

Виновник же, невысокий и щупленький, походивший на мальчишку парень, скромно и затравленно шмыгнул носом, сидя на корточках у трансмиссионного отделения.

– Да не надо! Он уже налазил, – отозвался щетинистый старый мехвод.

– Давай я! – бросил Чесноков. – Мне ближе!

С этими словами он побежал к носу танка.

– Сидорыч, – я обернулся, – а ты хватай кулису сверху, качнёшь назад, когда я отмашку дам.

– Да не вопрос, Витёк, – бросил Сидорыч и тоже полез в танк, но уже через башню.

– Тьфу… – бросил мехвод со звонким голосом. – Все за него отдуваются! А сам ишь… В чистеньком сидит!

– Да хватит вам уже… – пробурчал виновник. – Ну откуда ж я знал? Оно ж как-то… само…

– Само-само… Тьфу… – бросил мехвод со звонким голосом.

– Это ж ты найдёныш, да? – сказал вдруг щетинистый. – Тебя с фронта к нам притащили?

– Меня Витей зовут, – отозвался я, беря с брони зубило.

Щетинистый хмыкнул.

– Думаешь, ты один такой вумный? Думаешь, мы с Виталиком дёргать не пробовали, а?

– И щупали, и дёргали, – покивал звонкоголосый Виталик, – и всё впустую!

– Значит, плохо щупали, – хмыкнул я и снова запустил руки в недра трансмиссионного отделения.

– Ну-ну… – прыснул щетинистый.

Виталик же ничего не сказал. Только покосился на несчастного виноватого во всём на свете мехводика.

Я же тем временем ювелирно наставил тупое кузнечное зубило прямо в основание заклинившей вилки.

– Пашка, дави помалу! Сидорыч, держи натяг! Давай! – крикнул я.

– Ага! – донёсся голос Чеснокова со стороны люка мехвода.

Я коротко, снайперски точно приложился тяжёлым молотком по оголовку зубила. В тишине лесной просеки раздался сочный, металлический щелчок – заклинившую вилку со свистом выбило из паза, и кулиса в руках Сидорыча послушно, мягко ушла назад на нейтральную позицию. Валы освободились, заклинившая коробка передач тридцатьчетвёрки мгновенно расслабилась.

Пашка Чесноков высунулся из люка, его круглое лицо сияло от бурного восторга, а Сидорыч, высунувшийся из башни, только довольно хмыкнул.

– Ну, смотрю, тебе Климов навыки-то не отбил!

– Эт ты… как? – удивился щетинистый. – Я ж её долбил как потерпевший!

– Навыки, – я положил инструменты, вытер руки, – как говорится, не пропьёшь.

С этими словами я поднялся.

– Спасибо! Спасибо! Век не забуду! – пристал ко мне виноватый во всём мехводик, дёргая и пожимая руку.

– Ты заводи давай, – улыбнулся ему я. – А всё остальное уже потом.

Парень тут же полез в башню, а я спустился с брони. Остальные мехводы попрыгали следом.

– Чё-то ты долго с этой злюкой возился, – смешливо сказал Петя, подходя ближе. – Думал, быстрее управишься. Навык теряешь, не?

– В следующий раз, – улыбнулся ему я, – я твой лоб буду заместо молотка пользовать. Ага?

Петя, Назаров, да даже Лобов сдержанно рассмеялись.

– У него голова в коробку не пролезет! – хрипло бросил подошедший к нам Сидорыч.

Все грянули ещё сильнее, а Петя, протянув деланно обиженное «Э-э-э», пихнул Сидорыча в плечо.

Тридцатьчетвёрка утробно рыкнула, и из выхлопных труб ударило облако газов. Броня её задрожала всем своим железным телом.

– По машинам! – крикнул кто-то с головы. – Давай по машинам!

– Вы здесь откуда все взялись? – строго бросил Седой, когда подошёл. – Танк на кого бросили?

Назаров с Лобовым вытянулись по струнке. Назаров что-то забормотал, но Седой его перебил:

– Как вернёмся, – бросил он, – вы у меня сапёрными лопатками будете траки от мёрзлой грязи чистить. Марш в машину! Быстро!

– Есть!

– Есть!

Экипажи разбежались по своим танкам. Я поднял не пригодившуюся сумку с земли. Глянул на Седого.

Седой поджал губы, глянув на меня в ответ. А потом выдохнул и недовольно бросил:

– За рычаги, Бронин. Ещё не хватало остальных тормозить.

Мы скрытно рассредоточились на самой кромке заснеженного леса, спрятав тяжёлые корпуса наших танков под густым, пахнущим морозной смолой навесом из еловых веток и за сухой изгородью зимних кустов.

Двигатель тринадцатой машины я заглушил полностью ради соблюдения абсолютной тишины – рёв дизелей В-2 мог выдать немцам наше присутствие в лесу ещё до начала атаки.

От этого в боевом отделении танка моментально воцарился пронзительный, леденящий холод.

В тесноте нутра танка стояла давящая, тяжёлая тишина. Лобовой люк механика-водителя я задраил наглухо, и теперь в узкую щель моего триплекса было видно только сплошное белое марево чистого поля, уходящее вверх, к невидимой в сумеречной, предрассветной серости высоте.

– Слушай боевой порядок, бойцы, – глухо проговорил Седой из башни. – Разведка доложила, что на высоте немец устроил серьёзный, сильно укреплённый узел обороны.

Голос командира танка звучал спокойно и холодно.

– Всю передовую линию окопов они за ночь успели прикрыть четырьмя замаскированными орудиями. Скорее всего Pak 38. Но это ещё полбеды. На обратном скате высоты расположился взвод немецких средних танков из состава второй танковой дивизии вермахта.

– Так, товарищ старший лейтенант, – промычал Лобов, – мы их как орешки пощёлкаем. Дальше пятисот метров им нашу броню не пробить.

– Ты сначала дослушай, – строго бросил ему Седой, – потом распотякивай.

– Виноват…

Седой засопел. Продолжил:

– Разведка доложила: среди них замечены танки с длинноствольными пушками, на глаз калибра шестидесятого.

– Таких раньше не было, – присвистнул Назаров.

– Не было, – согласился Седой. – Так что сейчас до конца неизвестно, что от врага ждать. Бронин!

– Я, – ответил я негромко.

– В бой пойдём на максимальной скорости. Огонь – с короткой остановки.

– Есть, – сухо бросил я.

– Если пойдут танки, близко не подпускать, – проговорил Седой уже громче. – Будем держаться на расстоянии. Вопросы? Нет вопросов. Хорошо. Ждём сигнала.

Седой глянул на часы. Потом вместе с Лобовым они открыли люк, и старлей принялся следить за небом.

А тем временем сквозь триплекс люка я видел: светлеет. Солнце где-то там, на горизонте, уже должно было спокойно подниматься над лесами и заснеженными дорогами.

– Внимание! – вдруг выдал Седой, залезая обратно в башню и захлопывая люк. – Ракета! Бронин, вперёд!

Я моментально перехватил рычаги фрикционов, до хруста сжав пальцы в брезентовых рукавицах.

Мой взгляд намертво прилип к узкой щели смотрового триплекса. Приказ комбата на начало наступления был дан. Время пошло на секунды.

Я завёл мотор. В ту же секунду дизель В-2 за перегородкой трансмиссии взорвался чудовищным, оглушительным и утробным рёвом, от которого вся тридцатьчетвёрка мелко, зубодробительно задрожала.

Весь подмосковный лес вокруг нас в это мгновение разорвался от грохота десятков оживших двигателей батальона майора Полуянова.

Густой, сизый соляровый выхлоп плотной пеленой пополз между заиндевелых елей, напрочь вытесняя чистый морозный воздух.

Левая нога в тяжёлой калоше с хрустом вмяла в металлический пол тугую педаль главного фрикциона. Правая рука коротким, бешеным ударом вогнала кулису коробки передач вперёд, первая скорость встала на место с сочным стальным стуком.

– Пошёл, Бронин! Первая линия прорыва! Газуй, пацан! – заорал в микрофон Седой, намертво припадая правым глазом к резиновому наглазнику прицела башенного орудия.

Я плавно отпустил педаль, до упора утопив педаль акселератора в самый пол.

«Тринадцатая» машина с чудовищным рывком сорвалась из-под своего укрытия, сминая широкими траками сухие кусты, и вылетела на бескрайнее заснеженное поле перед высотой.

В узкую щель смотрового триплекса корпуса моментально ударил слепящий вихрь грязной снежной крупы, поднимаемой нашими собственными гусеницами.

Земля вокруг нас в один миг сошла с ума. Белый наст чистого поля каждую секунду взрывался гигантскими грязными фонтанами мёрзлой земли и льда. Немецкая артиллерия открыла шквальный, заградительный огонь по нашему танковому клину.

Скоростные трассирующие очереди пулемётов со свистом резали утреннее марево, с сухим костяным щёлканьем рикошетили от лобовой бронеплиты, оставляя на металле дымящиеся выбоины.

Седой в башне командовал феноменально чётко и хладнокровно. Голос командира в наушниках ТПУ звучал размеренно и чётко.

– Короткая! – рявкнул вдруг старший лейтенант.

Я со всей силы топнул по тормозам, ломая траекторию бега машины.

Танк судорожно клюнул носом, замирая посреди кипящего поля боя.

В ту же секунду башня над моей головой оглушительно содрогнулась от раската выстрела нашей семидесятишестимиллиметровой пушки. Тяжёлая гильза с железным грохотом упала на пол.

Лобов быстро вогнал новый осколочный снаряд в казённик.

– Пошёл! Правее бери, под увал! – снова зазвучал голос Седого.

Но я уже и без его приказа рванул левый рычаг на себя, топя педаль газа.

Я маневрировал зигзагом, используя складки местности и уводя «Тринадцатую» из-под пристрелянных зон немецких наводчиков.

Прямо над броневым козырьком люка мехвода со свистом пролетела тяжёлая болванка немецкой Pak 38, обдав корпус воздушной волной.

Вокруг нас уже горели машины первой роты Савельева.

Одна тридцатьчетвёрка поймала снаряд в борт, баки рванули, и танк в секунду превратился в ревущий, пылающий факел, всё ещё бессильно скребя гусеницами и теряя ход.

Где-то позади ползли стальными монстрами тяжёлые КВ взвода старшего лейтенанта Кравцова. Тяжёлые выстрелы их пушек раз за разом содрогали землю под траками.

Советские средние и тяжелые танки неумолимо продвигались вперед, быстро подавив артиллерийские орудия противника. Но были еще танки.

– Короткая!

Бам! Пушка откатилась, башня затряслась, звякнула гильза. Боевое отделение и отделение управления вмиг наполнились удушливым пороховым дымом. Я отпустил педаль фрикциона и нажал на газ.

Танк задергался, зарычал двигателем и рванулся дальше.

– Короткая!

Бам!

Справа от меня Назаров упёр в плечо приклад курсового пулемёта, прильнул к прицелу и обстреливал какую-то одному ему видимую цель.

– Короткая!

Бам!

– Направо! Бронин! Направо! – крикнул Седой, похлопывая меня подошвой сапога по правому плечу.

Я натянул рычаг, тормозя правую гусеницу. Машина завернула.

Мы выскочили на небольшой холмик, и в триплексе корпуса, прямо по нашему курсу, метрах в пятидесяти, из-за замаскированного снежного капонира, грозно покачивая длинным стволом, выползал угловатый серый силуэт немецкого среднего танка Pz.III.

– Падла! – заорал вдруг Назаров. – Немец! Откуда он, мля, тут взялся⁈

Я ему не ответил. Стиснул зубы, вглядываясь в дрожащий на зеркалах силуэт вражеского танка.

– Сохранять спокойствие! Бронин… – скомандовал было Седой, но, поняв, что я и так обхожу его с правильной стороны, старлей лишь выдохнул: – Так держать!

А потом я заметил, как навстречу немцу, на максимальной скорости неслась тридцатьчетвёрка под бортовым номером двадцать четыре.

– Наши прикрывают! Двадцать четвёртая прикрывает! – отпрянув от бортового перескопа, обрадовался Лобов. – Сейчас мы его вдвоём под орех!

Это была машина мехвода Пашки Чеснокова, друга нашего заряжающего.

Пашка шёл ходко, прорубая дорогу идущему за ним клину, его гусеницы бешено выплёвывали назад фонтаны грязного льда.

В триплексе я видел, как немецкий танк повременил, довернул башню быстрее. А потом его пушка вспыхнула пламенем.

И он попал.

Он ударил с фланга, поймав двадцать четвёртую машину в самый уязвимый момент манёвра.

Тяжёлый снаряд с чудовищной силой прилетел точно в погон башни двадцать четвёртой машины.

Тридцатьчетвёрка рванула мгновенно. Чудовищная вспышка детонации снарядных чемоданов на полу боевого отделения в один миг раздула корпус Т-34 изнутри. Огненный шар взрыва с диким, утробным рёвом сорвал многотонную башню машины с погона, подбросил её в воздух и швырнул далеко в сугроб.

Трансмиссия танка тут же остановилась. Застряла в снегу, как вкопанная.

Я стиснул зубы, ведя «тринадцатую» лбом к немцу.

А потом сверху, из башни, раздался нечеловеческий, перебивающий даже рёв мотора крик Лобова:

– Пашка-а-а!.. Сгорели! Все сгорели! Мама родная, Пашка-а-а!..

– Бронебойный! – орал ему Седой. – Давай бронебойный!

– Сгорел! Пашка сгорел! – в панике кричал из башни Лобов.

– Бронебойный!

– Назад, Бронин! – заорал Лобов во всё горло. – Поворачивай! Назад крути! Нас сейчас сожгут!

– Лобов, заткнись! Снаряд к бою! Снаряд, тварь, досылай! – яростно заорал Седой, пытаясь перекричать его панику и стук курсового пулемёта Вани Назарова. Но Лобов его не слышал, продолжая биться в углу.

А серый немецкий танк Pz.III прямо в моём триплексе уже медленно, хищно начинал доворачивать своё длинное тёмное жало орудия в сторону нашей «Тринадцатой» машины.

– В руки себя возьми! – орал Седой. – Застрелю!

Лобов же бормотал что-то такое, что в рокоте боя понять было невозможно.

Но мне стало не до этого. Нужно было что-то делать, чтобы выиграть нам немного времени.

И тогда я дал газу, а вместе с тем натянул на себя левый рычаг фрикциона.