Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Потом грохнуло еще раз и еще.

Гул этот усиливался и нарастал.

Где-то в пяти-семи километрах к югу грохотала яростная, пронзительная канонада.

На таком расстоянии звуки войны теряли свою хлёсткую резкость, сливаясь в один бесконечный, утробный рокот.

Казалось, будто там, за пеленой соснового леса, невидимый великан с грохотом высыпал из огромного ведра миллионы тонн крупного щебня на железный настил.

Земля под катками нашей тридцатьчетверки не тряслась, но сам хрустальный декабрьский воздух будто бы мелко, едва заметно дрожал. И дрожь эта, казалось, передавалась всему телу.

Сухие, частые шлепки немецких выстрелов мгновенно перекрывались плотными, сдвоенными ударами разрывов. Эхо лениво каталось над макушками деревьев, из-за чего казалось, будто этот огненный ад обложил нас со всех сторон.

Я обернулся. Глянул на экипаж.

Петя застыл на полке, наступив одной ногой на моторное отделение. Никита стоял рядом.

Взгляды обоих танкистов устремлялись куда-то в небо. Туда, где немецкая артиллерия безжалостно утюжила позиции, а может быть, резервы, которые советское командование стягивало к фронту.

Оба танкиста казались завороженными тем, что слышали вдали. Я не знал, успели ли они и раньше насмотреться на такие бомбежки. Но если и да, то так пока и не привыкли к ним.

Их молодые, чумазые лица ожесточились. Глаза наполнились холодной, суровой серьезностью.

Казалось, в этот момент в них больше не было ни спесивой вспыльчивости, присущей Пете, ни робости молодого бойца, которую так часто демонстрировал всем Никита.

Звук разрывов чужих, вражеских снарядов, пахавших где-то вдали родную землю, убивавших где-то вдали советских людей, висел над ними, как тяжелое напоминание. Сближали, как общая, самая страшная беда, которую только можно себе представить.

Война была сейчас где-то далеко, в нескольких километрах. И одновременно, близко, прямо тут, на лицах этих молодых парней. В их ясных глазах. В их душах, наполненных решимостью дать отпор.

И я знал, что они дадут. Не сейчас, еще не скоро. Но дадут.

Я медленно пошел к танку. Забрался на моторное отделение.

Двигатель ровно гудел под ногами. Заглушал звуком своей работы гул выстрелов спрятавшихся где-то далеко-далеко гаубиц. Но шум рвущихся снарядов заглушить он не мог.

– По перекрестку у Глухово чешут, гады, – хмуро выдохнул заряжающий Петя, утирая закопченный нос рваной рукавицей. – Там как раз наш пехотный полк недавно закрепиться пытался.

– Видать, закрепился, – тихо ответил Никита. – Видать, корректировщик их высмотрел.

– Теперь их там сто пятыми гаубицами в лед заколачивают… – ответил Петя.

Я промолчал, всматриваясь в горизонт, где над лесом поднималась едва заметная сизая хмарь от сотен разрывов.

В моей прошлой жизни на передке такой плотный накат артиллерии означал только одно: у парней в том квадрате сейчас секунды превратились в вечность. И нам нужно было ехать именно туда – прямо в этот грохочущий железный замес, потому что за тем самым перекрестком стояли тылы нашей бригады.

– Передушить бы их всех голыми руками, – сквозь зубы процедил Петя.

Никто ему не ответил. Никита лишь оторвал взгляд от дымной серости, что поднялась над горизонтом от идущей там бомбардировки, и глянул на Петю.

– Всех, – бросил Петя Никите в лицо. – Гниду эту фашистскую, что к нам заявилась, и никого, кроме себя, за людей не считает… Гитлера этого, сукина сына, которому у себя в Европе места мало…

– Отогнать бы их сначала от Москвы подальше, – со спокойной, ровной задумчивостью проговорил Никита.

– Отгоним, – бросил я.

Оба танкиста оторвали взгляд от небес. Обернулись. Глянули на меня. Лица их оставались серьезными и казались слишком уж взрослыми для их лет.

– И задушим, – закончил я.

– Легче сказать, чем сделать, – ответил Никита.

Я положил обоим танкистам руки на плечи.

– Вот вспомните меня, когда будете по Берлину ехать, – проговорил я с улыбкой.

Танкисты переглянулись. И на лицах их, внезапно даже для меня, тоже заиграли робкие, еще пока не смелые, но все же улыбки.

Петя хмыкнул.

– Ловлю на слове, Витек. Ловлю на слове, – немного повеселев, сказал он.

Танк замер, качнувшись на катках, и дизель перешел на глухой, ровный холостой стук.

Я глянул на Петю, тот только развел руками, сидя на своей кулисе.

Дорога наша, с того момента, шла как надо. Ехали спокойно и даже не останавливались. Пока не подошли к совсем крохотной деревушке, располагавшейся в нескольких километрах от села Глухово.

Я высунулся из люка, чтобы посмотреть, почему Сидорыч остановил машину.

Когда мы с Петей вместе подняли тяжелый люк, я выбрался наружу и сел на башню, свесив ноги внутрь.

Танк наш мерно рокотал на дороге, пролегавшей через деревню.

Вокруг было всего пять или шесть дворов, однако я сразу заметил, что дым шел лишь из печной трубы одного сруба. Остальные избы стояли мертвыми, заснеженными. Дворы их покрывал совсем нетронутый снег, по которому явно не ходил ни один человек.

Однако, почти сразу я заметил и причину нашей остановки.

Почти перед самым носом танка, в каких-то нескольких метрах, дорогу упрямо пересекал старик.

На вид ему было далеко за семьдесят – согнутая спина в засаленном, подпоясанном лыком армяке, лицо серое, заросшее грязной седой щетиной. Окоченевшими пальцами он тащил за веревку тощую корову.

Корова испуганно косила фиолетовый глаз на наш Т-34, но старик даже не взглянул на танк. Он просто делал свой очередной шаг, медленно переводя единственную свою ценность через фронтовую дорогу.

– Глуши мотор! – проорал я в башню.

– Чего⁈ – заорал мне Петя, выглядывая со своего места.

– Мотор!

– А! Щас!

Он исчез в нутре машины. А через пару секунд двигатель танка заглох.

– Здорова, отец! – крикнул я, – Мож, тебе помощь какая нужна?

Старик отреагировал только сейчас. Он обратил ко мне свое сухое, обветренное лицо.

– Ты прости, танкистик, – заговорил он слабым голосом, шамкая и как бы пережевывая слова, – Зорька моя сбегла, как услышала, что фашисты Сухово бомбят. А мне без нее никак нельзя. Да уж и прыти у меня поменьше, чем в молодости. Тороплюсь-тороплюсь, дорогу перейти, чтоб вас не задержать. А видишь, все едино не смог!

Я еще раз огляделся. Только срубы, даже заборов нет. Видать, последние уже давно пустили на дрова проходящие мимо немецкие части. В общем – пустота. Казалось, будто здесь, в этой крохотной деревеньке, никто и не живет больше.

Я полез из башни.

– Не торопись, отец! Давай помогу.

– Да не-не! Не надо, танкистик, – запротестовал дед, – Я щас, скорехенько!

Слушать я его не стал. Спрыгнул с брони на землю и поспешил к нему, взял из сухих, холодных рук повод.

Тощая корова тряхнула костлявой шеей. Казалось, когда я приблизился, животное даже не заметило меня.

– Ну… Ну спасибо, внучок. Дай тебе бог здоровья, – забормотал дед, когда я быстрей повел корову прочь с дороги.

– Дядка! – выглянул Сидорыч из люка мехвода, – ты тут один живешь?

– Почему один? – старик обернулся. – Невестка моя, Марфуша, тут еще. А еще есть девчушка, но та странная, молчаливая совсем, постоянно, как во сне!

– И все? А вон в тех домах пусто? – спросил Сидорыч.

– Так… Так мужики на фронт ушли. Девки да бабы, кого фашисты замучили, кто сбежал, как наши немца погнали.

– А ты чего ж не убежал⁈ – крикнул Петя, тоже выглядывая из башни.

– Да куда уж мне? Марфа, у меня болеет. Застыла на морозе. Да теперь еще и девчушка, – бормотал старик, тряся грязной бородой, – если куда идти, так замерзнем. А тут хоть у изба. Зорька у нас, – он указал на корову, которую я уже перевел через дорогу. – Наши, у нас. Вон, уже немцев гонят. Так ежели судьбою написано помирать, так лучше уж дома.

– Куда твою корову вести, отец? – спросил я негромко, когда старик, наконец, добрался до края дороги. – Где ты ее тут держишь?

– Вон тама! Тама! В сенях она зимует! – забормотал дед, – Да не надо, танкистик. Ты езжай, куда тебе надо. Дальше уж я сам!

Он полез ко мне, пытаясь взять повод. Но я повременил. Глянул на него.

– Да все хорошо, дедушка, – проговорил я мягко. – Помогу. Ты мне, лучше, скажи. У тебя дома еда-то есть?

– Ну вот, дядька, – разулыбался мехвод Сидорыч, ставя на стол две бутылки солярки, сцеженной с бака танка, – принимай гостинцы!

– Да чего вы, сынки⁈ – удивился дед, – Да… Да не надо! А вы⁈ А как вы⁈

– Как-нибудь проживем, – хмыкнул Петя, расставляя на столе две банки тушенки.

Я достал газетный сверток. Развернул его на столе. Внутри было еще два. Я развернул и их. Показал старику горсть грязных, колотых кусков сахара и горсть сушеной заварки, что хранились в них.

– Ты за нас, небоись, отец, – улыбнулся я. – Все с нами будет как надо.

Никита достал из запазухи тяжелую, твердую, как камень, буханку, которую он всю дорогу сюда пытался хоть как-то отогреть теплом собственного тела.

Радист хотел было что-то сказать старику, все еще пытавшемуся понять, что же тут вообще происходит. Однако смог выдавить из себя лишь скупое «Вот».

– Да как же это… – старик взял банки с тушенкой трясущимися руками, – да зачем же это? А вы? А вы, солдатики… как?..

– Бери, бери, – улыбнулся я, – за себя переживай. И за дочку свою. За нас – не надо.

Изба старого деда Семена встретила нас глухим полумраком. Здесь пахло сырой картофельной землей, прелой соломой и застоялым навозом от запертой в сенях коровы.

Наполовину выбитые взрывными волнами окна дед заколотил серыми, наспех отесанными горбылями и наглухо заткнул щели рваной мешковиной. Сквозь них едва пробивался бледный лучик декабрьского солнца.

На колченогом деревянном столе, куда мы складывали все, что принесли старику, тускло горела «коптилка» – расплющенная латунная гильза от сорокапятимиллиметрового снаряда.

В её узкое горлышко был вставлен скрученный из шинельного сукна фитиль, который лениво сосал мутную солярку, коптя и бросая на бревенчатые стены дрожащие, зловещие тени.

Массивная русская печь в углу стояла почти остывшей – топить её было нечем. Сейчас печь лишь едва дышала чадным теплом от тлеющего в топке соснового хвороста.

Прямо на печи, на груде засаленных овчинных тулупов, лежала дочь старика.

Ей было около сорока, но в этом желтом, колеблющемся свете фитиля её землистое, осунувшееся лицо казалось лицом древней старухи. Женщина то и дело заходилась лающим, сухим и тяжелым кашлем.

– А вы, как же? – все повторял старик, – а вы?..

– И еще кое-что, – сказал я, зыркнув на ослабшую женщину, лежавшую на печи. – Это тоже возьми.

С этими словами я отвязал от ремня фляжку и сунул деду.

– Спирт. Растирай ей грудь и спину. Должно полегчать.

Краем глаза я поймал лицо Пети. На миг мне показалось, что он хотя бы бровью поведет. Как-никак, я его драгоценную самогонку отдаю. Однако он удивил. Лицо его оставалось спокойным, а на губах играла легкая, дружелюбная улыбка.

Заряжающий не возражал. И это было самое главное.

– Спасибо! Спасибо, сынки! – пробормотал дед, нянча на руках фляжку и банки с консервами так, будто они были живыми существами, – Спасибо! Уж я думал – скоро будем помирать! А теперь… Теперь, глядишь, еще чутка, – он разулыбался беззубым ртом, – еще чутка и протянем!

– Протянете, – сказал Сидорыч. – Скоро мимо наши проходить будут. Так-что… Так что протянете…

Я еще разок осмотрелся. Дед упомянул еще какую-то девчонку, однако в доме я заметил лишь двух человек.

– Скажи, дедушка, – начал я. – А где ж твоя девчонка?

Дед чуть-чуть помрачнел. Глянул на печь, словно бы пытаясь поймать там взгляд своей дочери. Однако из-под овчинных тулупов послышался лишь хрипловатый кашель.

– Ну та, – продолжал я, – которую ты нашел?

Дед сглотнул.

– Да… Да она в погребе сидит, внучок.

– В погребе? – приподнял я бровь.

– Ага-ага, – старик с трудом поставил припасы на стол, – бедная она. Сразу видать, хлебнула. Я ее два дня тому нашел на окраине деревни. В хлеву. К нашему дому она подходить боялась. Уж кое-как я смог ее уговорить зайти. А иначе ж как? – он развел руками. – Иначе ж она в первую ночь замерзнет!

– А почему… она в погребе? – насторожился Сидорыч.

– Так… Так до сих пор от бомбежки прячется!

– Это как… От бомбежки? – удивился Петя.

Старик вздохнул. Махнул рукой.

– Странная она. Не говорит совсем. А как бомбежка началась, мы спустились в погреб. Переждали, пока затихнет. А когда перестал немец землю буравить, так стали мы, значит, подниматься.

Мы с Сидорычем переглянулись. Но перебивать деда не стали.

– Я Марфушу поднял, за девочкой вернулся. А она ни в какую!

– Как это, ни в какую? – нахмурился Петя.

– А так! Сидит, выходить не хочет. А как я ее уговариваю подняться-то – плачет! – вздохнул он. – Стар я стал. Мочь не та. Был бы помоложе лет хоть на двадцать, ну ее на руки и вынес. Что там той девочки-то? А сейчас силы уже совсем не те… Ох… Совсем…

Он опустил взгляд. Покачал головой.

– Вот теперь хожу, боюсь, как бы она там не замерзла! Да еще… Еще и Зорька сбегла, как рядом загрохотало. Пришлось ее ходить шукать…

– Так, ясно, – я глянул сначала на Сидорыча, потом на Петю, – показывай. Где у тебя погреб?

Чтобы показать погреб, дед вывел нас на крыльцо.

Во дворе, утопая по самый скат крыши в нетронутых сугробах, чернел низкий рубленый сруб – тяжелая, засыпанная метровым слоем мерзлой земли и лапника погребица.

Сверху она казалась обычным заснеженным холмом, и только торчащая из сугроба сколоченная из четырех досок вытяжная труба выдавала, что под землей что-то есть. Из трубы, впрочем, не шло никакого дымка – тепла внизу не было.

Мы прошли к погребу по узкой вытоптанной в снегу тропинке.

Массивная, обитая драным войлоком дверь была распахнута.

– Дочка! Дочка, ты тама⁈ – крикнул старик в темноту. Потом обернулся. – Видите? Не отзывается совсем. Словно немая.

– Так ладно, – Петя двинулся вперед, – спустимся, глянем, что там с ней.

Никита намылился следом, но я остановил обоих.

– Тихо. Не спешите.

Никита нахмурился. Петя же удивленно спросил:

– А чего?

– Скопом пойдем – напугаем, – покачал я головой.

Танкисты переглянулись.

– Я пойду, – сказал я.

Петя поджал губы. Никита отвел глаза.

– Пускай идет, – пробурчал Сидорыч. – А мы тут подежурим.

Я заглянул в погреб.

Вниз уходила крутая земляная траншея с наспех брошенными под ноги обледенелыми плахами вместо ступеней.

Стоило мне спуститься на пару метров под накат, как в лицо ударил плотный, могильный холод.

Там, в глубине земляной ямы, пахло сырым песком, гнилой картофельной ботвой, плесенью и прелой соломой.

Потолок подполья – тяжелые сосновые бревна – прогибался под весом наваленной сверху промерзшей земли.

Стойки-подпорки хрустели, и на них, словно седая шерсть, нарос толстый слой игольчатого инея.

Стоило мне задеть плечом бревно, как этот иней с сухим шорохом посыпался мне на спину.

По углам погреба, на подгнивших дощатых полках, сиротливо жались остатки колхозных запасов: пара пустых плетеных корзин, треснувшие глиняные крынки и два мешка с мелкой, сморщенной картошкой.

На полу, прямо на мерзлом сером песке, дед устроил лежанку – набросал охапку ржаной соломы и прикрыл её дырявым ватным одеялом.

На этой соломе я и увидел ее.

На лежанке, свернувшись плотным клубком, пряталась та самая девчонка, о которой рассказывал старик.

На вид ей было лет пятнадцать-шестнадцать.

Из ворота огромного, обгорелого на локтях взрослого ватника, в который её бережно замотал дед, виднелась тонкая, бледная шея.

На бледном, землисто-сером лице, испачканном сажей, ярким пятном выделялись огромные, светлые в полутьме глаза.

Они были широко открыты и смотрели прямо на меня испуганным, затравленным взглядом.

– Эй, – я медленно, чтобы не спугнуть, двинулся к ней.

Когда сделал шаг, девочка вздрогнула, прижалась к обледенелой стене. Даже в темноте я заметил, как она дрожит.

– Я тебя не обижу.

Я двинулся ближе к ней. Аккуратно, так, чтобы ненароком не издать ни единого лишнего шороха.

Девушка так и сидела, поджав к себе ноги, и смотрела на меня своими огромными глазами. Сейчас, в этой темноте, она казалась мне загнанным в угол зверьком.

– Холодно тебе, – проговорил я. – Вижу, холодно. Ну ничего.

Я приблизился. Сел рядом.

– Слышишь меня?

Она не ответила. Только сжалась сильнее.

Я аккуратно потянулся к ней. Она тут же спрятала взгляд.

– Не бойся меня. Свой я. Свой. Вот, смотри.

С этими словами я полез в карман, достал спички, прихваченные из танка. Чиркнул одной. Огонек тут же задрожал в моих руках. Я аккуратно защитил его от случайного сквозняка, который мог прорваться сюда сквозь распахнутую дверь.

Тьма, что царила тут, в самом углу, тут же отступила. В тусклом свете крохотного огонька она превратилась в желтый, почти теплый отсвет. На стенах проявились тени.

– Вот, видишь? – я торопливо поднял спичку, улыбнулся девушке. – Не страшный я совсем.

И тут произошло то, чего я совсем не ожидал. Глаза ее расширились еще сильнее. Сделались еще больше.

И в них блеснуло едва заметное, мимолетное… узнавание.

Я успел заметить, как губы ее задрожали. А потом она взяла… И бросилась мне на шею. Крепко прижалась к груди.

Я выронил спичку. И тусклый желтый свет мгновенно погас.

Глава 10

Я продолжал прижимать ее к себе и смотрел в темноту. Чувствовал руками, как содрогается ее спина от беззвучного, тихого, какого-то бессильного плача.

– Т-с-с… Т-с-с, – прошептал я, – хорошо все будет. Хорошо.

Девушка моих слов будто бы даже не заметила. Просто не отреагировала на них, словно бы я ничего и не сказал. Она просто продолжала тихо плакать.

Я поджал губы. Задумался.

Кем бы ни была эта девчушка, она явно меня узнала. Вернее… Узнала того, в чьем теле я очутился, когда попал сюда. В сорок первый год.

Но… Кто она? Сестра мне теперь? Подруга? Просто соседка, у которой теперь, в целом мире, не осталось никакого знакомого лица, кроме моего?

И кто теперь я? Как звать меня на самом деле? Как у меня фамилия? Почему я очутился именно в теле этого парня?

Хотелось бы узнать. Да разве ее выспросишь? Да и девчушка была в настоящем шоке. И ей самой требовалась помощь. Бросать ее тут, в этой полумертвой деревне, было нельзя.

А все остальное, включая тайну моей собственной, новой личности, что стояла сейчас передо мной, могло пока подождать.

– Пойдем, – сказал я, – пойдем наружу. А то замерзнешь.

С этими словами я попытался помочь ей подняться на ноги. Закинул ее руку себе на шею и попытался приподняться, но девушка лишь всхлипнула, сильней ко мне прижалась, утягивая меня обратно к земле тяжелым грузом.

Она казалась худой и слабой, но вцепилась и тянула так, будто весила гораздо больше, чем на самом деле.

– Ладно-ладно, – напрягся я. – Сейчас. Погоди.

Я аккуратно взял ее на руки, стараясь, чтобы ватник не мешался. А потом поднялся. Этого она, казалось, не заметила даже. Будто бы единственное, что ей нужно было сейчас, – это прижаться к моей груди.

– Т-а-а-к… Т-а-а-а-к, – шептал я, успокаивая ее звуком собственного голоса, – голову аккуратней. Вот так.

Я пошел на свет, стараясь не спотыкнуться и не поскользнуться в этой темноте.

Когда добрался до света, тут же увидел лица танкистов и старика. Они заглядывали внутрь погреба. На чумазых лицах экипажа и обветренном лице деда горели удивленные глаза.

– Сейчас, сейчас, – сказал я, аккуратно ступая по ступеням.

– Сейчас я помогу! – сказал Петя и тут же полез вниз.

– Стой, – бросил ему я. – Не надо.

Но он не слушал, чуть спустившись, он попытался взять девушку на руки, чтобы поддержать. Почувствовав это, она пискнула, потом закричала, забила ногами в воздухе, замотала головой. Вцепившись мне в спину, она прижалась так, что даже воздух на миг из груди вышел.

Петя отпрянул от нее так, будто девчушка была горячей, словно раскаленная балка.

Девушка же, как только почувствовала, что ее у меня никто не отнимает, чуть-чуть успокоилась. Перестала кричать и вырываться, но плач ее больше не был беззвучным. Она тихо, бессильно всхлипывала, уткнувшись носом мне в грудь.

– Говорю ж, – холодно глянул я на Петю поверх головы девушки, – не надо.

– Да я… Я ж помочь хотел, – удивленно поднялся он на одну ступеньку.

– Знаю. Но я сам.

Он выбрался из ямы, и я медленно и аккуратно вынес девушку на свежий воздух.

Танкисты уставились на этот укутанный в чужой ватник беззащитный комок тяжелыми взглядами.

– Надо ее в избу, – сказал я, глядя на них. – Где хоть чуть потеплее.

– Я знаю, что ты уже задумал, – хмуро проговорил мехвод, прикуривая самокрутку. – И знаешь что? Как по мне, очень это плохая идея.

Я нашел его во дворе. Он стоял на протоптанной тропинке у покосившегося набок сарая и курил. Петя и Никита остались в избе. Пытались обхаживать больную девчонку.

Петя вызвался заварить немного горячего чая, чтобы ее отогреть. Никита ему в этом помогал. Девочку же усадили на лавку у стены и укутали нашими ватниками.

Она так и не проронила ни слова. Лишь пугалась, когда к ней кто-нибудь подходил. Кто-нибудь, кроме меня.

– Я тебе еще ничего не сказал, Сидорыч, – хмыкнул я. – А ты уже в штыки.

– Ты ж знаешь ее? – обернулся он. – Какая-то твоя родня?

Я нахмурился. Поджал губы. И не ответил ему.

– В танке места нету, – продолжил Сидорыч. – Куда ее пристроить? И так Федя там уже лежит… А ее куда девать будем?

– Значит, ты хочешь ее тут оставить, – не спросил, а констатировал я.

– Да пойми же, – он повернулся ко мне всем телом. – Опасно это! Ее надо сажать в боевое отделение! Иначе замерзнет! А это значит, кому-то из экипажа придется ехать на броне десантом! А если засада? Если враг? Тут везде фашисты шастают! Ты сам стрельбу слыхал, когда мы останавливались час назад! И что тогда будет? А я тебе скажу что! Погибнем мы! И девчонку погубим. Вот что!

Он отвернулся, поджав губы. Потом вложил в них самокрутку. Затянулся.

– Ты же сам знаешь, – уже тише проговорил он. – Я никакое не чудовище. Мне тоже ее жалко, сил нет никаких. – Он глянул на меня. – У меня дочка, чуть помладше нее. Ну так это что значит? Что надо танком рисковать? Экипажем? Война идет. Сколько таких девчонок по всей стране? А сколько еще будет, если мы все силы не приложим, чтобы гадину эту черную с нашей земли выдавить?

Я покивал.

– Складно говоришь. Мудро.

Он вздохнул.

– Давай вот не надо. Я себя чувствую так паршиво, что сил нет. Да и с утра кости ломит. Нету от них никакого спасу.

– Никто из экипажа снаружи не поедет, – тихо сказал я.

Он нахмурился.

– Это… Как?

– Потому что снаружи поеду я, – сказал я Сидорычу прямо в глаза. – А я – не из вашего экипажа.

Танк гудел двигателем, застыв на дороге. У его носа стояли Сидорыч, Петя и Никита. Сидорыч и Петя спорили, кричали что-то друг другу, размахивали руками.

– Сынок, – раздался у меня за спиной голос старика.

Я обернулся.

Дед торопливо, но аккуратно сошел вниз по невысоким ступеням. Медленно направился ко мне.

– Уезжаете? – спросил он тихо.

– Пора, деда, – ответил я ему.

Он вздохнул.

– А чего хлопцы твои спорят? – снова спросил старик, кивая на танкистов.

Я промолчал.

– А я и так знаю, чего они спорят, – уже тише проговорил он. – Спорят, забрать ли девчушку аль тут с нами оставить.

Я снова ему не ответил.

Дед поджал крупные морщинистые губы. Покашлял.

– Рад я, что вас повстречал, молодчики, – проговорил он тихо. – Очень рад. Уж давно я славянского лица не видал. Только немецкие. А тут вы с вашей добротой. Спасибо вам, что приехали.

– Да будет тебе, отец, – отозвался я. – Не за что.

Он помялся немного, попыхтел, будто бы желая, но не решаясь что-то сказать. А скорее всего – о чем-то попросить.

Ведь я знал, о чем.

– Может… Может и неприлично вас об этом выспрашивать, – наконец заговорил старичок, – но… Но не можете ли вы с собой девчушку увести?

Я опустил взгляд. Глянул на него. Сгорбленный старик смотрел на меня сверху вниз своими припухшими влажными глазами. В них стоял один немой вопрос – «Да? Или же нет?»

– Я стар уже стал, – выдохнул он. – Уж не знаю, сколько мне на белом свете еще жить. Марфуша моя болеет. Но у ней хоть дочки в городе учатся. – Он покашлял. – Есть кому вместо нас еще на этом свете жить.

Старик замолчал.

Я наблюдал за тем, как Петя что-то втолковывал Сидорычу. Тот же непрерывно курил и зло плевался себе под ноги.

Они тоже спорили о девочке. Спорили, несмотря на то, что я уже все давно решил.

– А она… Эта найденушка… – проговорил старик негромко. – Она совсем одна-одинешенька. Ей еще жить да жить. Ей еще самой детей растить. – Он снова поднял на меня взгляд. – Пожалуйста. Возьми ее с собой, внучок. Чтоб она не здесь… Чтоб она жила еще.

– Не переживай, отец, – немного помолчав, сказал я, а потом похлопал его по костлявому плечу. – Все уже решено. И все будет хорошо.

С этими словами я обернулся и пошел к избе.

Лесной заградительный пост встретил нас нацеленным в лоб тупым рылом сорокапятимиллиметровой пушки.

Из заснеженного окопчика выскочили два обледенелых бойца в белых маскхалатах. Оба были вооружены СВТ.

До расположения бригады мы добрались относительно спокойно. Девочку усадили на место радиста-пулеметчика, а Петя с Никитой ехали в башне.

Я же остаток пути проделал на броне. Укутался в ватник потеплее, натянул перчатки и ушанку, что отдал мне Сидорыч. Благо, ветер бил в нос танку, и башня неплохо от него защищала. Потому подмерз я не сильно.

Да и, признаться, поездка на ледяной броне была самой незначительной моей проблемой.

Я встал на моторном отделении. Поднялся, осматривая часовых.

Те тут же всполошились. Подняли винтовки.

– Свой он! Свой! – крикнул Сидорыч, когда заглушил двигатель и высунулся по пояс из люка.

Он, сорвав шлемофон, сипло заорал им что-то, потрясая красноармейской книжкой.

Откинулся люк башни. Из него высунулся Петя.

– Здоров, мужики! – крикнул он часовым. – Ну че? Так и будем тут стоять, или что? Мы задницы отморозили, сил нету!

– Обожди, – сухо ответил один из красноармейцев, проверяя документы мехвода.

– Какой обожди! У нас тут в танке мирные люди! Мерзнут же!

– Вот этот, что ли, – кивнул на меня часовой.

Петя обернулся. Как-то озадаченно глянул на меня.

– Девочка, – ответил я вместо него бойцу, – контуженная, наверно. Ей нужно в госпиталь.

– А ты кто такой? – бросил мне часовой. – Документы есть?

– Ей нужно в госпиталь, – повторил я. – У нее признаки обморожения.

– Сойти с машины, – часовой сорвал винтовку с плеча, – быстро!

Потом он обернулся и крикнул своему компаньону:

– Серега! Доложи!

– Есть! – бросил тот и ушел за шлагбаум, представлявший собой тяжелое бревно. А потом куда-то убежал.

– Сойти с машины, – повторил часовой.

– Витя… – зашептал мне Петя, – ты что? Скажи ему тоже, что воентеху тогда сказал!

– Врать нельзя, – покачал я головой. – Все равно узнают. Тогда будет хуже.

– Да они ж тебя за шпиона примут!

– Все будет хорошо, – я хлопнул Петю по плечу. – Не ссы. Выкручусь.

С этими словами я спрыгнул с танка на землю.

– Ты оставайся тут, – кивнул часовой винтовкой, – а вы проезжайте!

– Э! Это как⁈ – высунулся Сидорыч из люка. – Он с нами!

– Он – не установленное лицо! Таких приказано задерживать!

– Да он нас из-под огня вытащил! – возмутился Сидорыч.

– Если б не он, – добавил Петя с башни, – мы б уже замерзли черт знает где по дороге!

Боец зыркнул на Петю. Было видно, что он сомневается, однако молодое его лицо оставалось жестким.

Сидорыч, пыхтя, выбрался из танка. Подбежал к часовому.

– Ну будь ты человеком, дружище, – заговорил он и указал на меня. – Ему медаль надо, а не задерживать! Он…

– Все нормально, Сидорыч, – перебил я мехвода. – Я разберусь.

Мехвод зыркнул на меня. Потом снова на часового.

– Эх ты… – бросил мехвод и сплюнул. Пошел к танку.

– У меня приказ! – как бы пытаясь оправдаться, бросил ему в спину часовой.

– Понимаю, – я кивнул ему. – У тебя свой приказ. У них свой. Небоись. Сопротивляться не буду. Так сдамся. Но говорю сразу – танк сейчас уводить нельзя.

– Это кто ж так решил? – кивнул мне красноармеец. – Ты, что ли?

– В танке раненая девочка, – невозмутимо ответил я. – И если не хотите с ней лишних проблем, в госпиталь доставить ее придется мне. Собственными руками.

– Чего? – боец нахмурился.

– Она никого, кроме Вити, к себе не подпускает! – крикнул с брони Петя.

Красноармеец помялся, переводя взгляд с меня на Петю и обратно.

– Мое, – уже не так решительно, как раньше, начал он, – мое дело на часах стоять. А щас старший придет, он разберется.

– Ну тогда давай ждать твоего старшего, – пожал я плечами.

Их приближение я сначала только услышал.

В морозном хрустальном воздухе отчетливо разнесся тяжелый, мерный скрежет – так уверенно, четко шагают по обледенелому насту люди, привыкшие к фронтовым будням.

Из-за густых, заваленных снегом сосновых лап показались трое. Первые два – конвойные из комендантского взвода охраны бригады. Рядом шел третий – часовой в белом маскхалате.

Шли они ходко, слаженно, держась на дистанции трех шагов друг от друга – фронтовая привычка на случай внезапной вражеской очереди.

На ходу бойцы из комендантского взвода казались огромными, неуклюжими из-за намотанного на них тряпья. И все же двигались они с опасной, звериной легкостью людей, привыкших ходить в атаку и драться в траншеях.

Старший конвоя был хмурый, жилистый мужик лет сорока пяти с лицом, похожим на дубленую кожу. Он был одет в длинную пехотную шинель серого, грубого сукна.

Шинель на коленях и полах заскорузла от грязи и застыла колом на усилившемся морозе. Поверх неё боец туго затянул брезентовый ремень с массивной латунной бляхой.

Шапка-ушанка бойца была густо покрыта изморозью.

Из-под расстегнутого крючка воротника виднелся выцветший воротник гимнастерки с черными суконными петлицами без единого кубаря. Старший конвоя был рядовым, но сразу видно – опытный, матерый мужик. За плечом у него уныло покачивался примкнутый к винтовке Мосина четырехгранный штык.

Второй, шедший чуть позади – парень помоложе, лет двадцати, со злыми, воспаленными от недосыпа глазами – был одет в стеганую телогрейку защитного цвета. Поверх ватника на брезентовом ремне у него висел ППШ.

Тяжелый круглый «бубен» пистолета-пулемета тускло поблескивал вороненой сталью, а указательный палец парня в огромной, прожженной на костре трехпалой рукавице лежал прямо на спусковой скобе.

Парень даже на ходу держался настороже, косясь на кусты так, словно ждал засады.

От обоих конвойных за три метра разило густым фронтовым духом: застарелым кислым потом, махорочным чадом, сырой шерстью и горелым березовым дымом.

– Который тут? – старший конвойный остановился, хрустнув настом, и окинул меня тяжелым, оценивающим взглядом с ног до головы. Винтовку он с плеча не снял, но руку на ремне перехватил поудобнее. – Ты, что ли? Документы где?

– Там, – я указал взглядом на нос танка, но потом тут же снова заглянул в глаза старшему конвоя, – девчонка. Беженка. Ей нужна помощь.