Текст книги "Танкист. 1941. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Есть в моем батальоне, – начал он, утирая слезы, – проблемные машины. Бывают такие, что с завода капризными выходят. Особого отношения к себе требуют. Прямо как наш КВ-2.

Я не ответил, глядя на Полуянова.

– Но знаешь, что я тебе скажу, парень? – подался он вперед. – Самыми проблемными машины делают не на заводе. Такими их делают их собственные экипажи.

* * *

– Куда прешь, Кравцов⁈ А? Стоять здесь и не двигаться! – зло бросил своим резким, прокуренным шепотом командир первой роты капитан Савельев.

– Товарищ капитан! Ну вы ж видели, что я сюда первый прибежал! – в тон ему, с отчаянным упрямством огрызнулся взводный тяжелых танков старший лейтенант Кравцов.

Два заматеревших командира столкнулись нос к носу прямо на обледенелых ступенях траншеи, ведущей в штабной блиндаж.

Каждый из них пытался скрытно, тайком друг от друга пробраться к комбату, чтобы выпросить себе дефицитного мехвода, и теперь они оба дико испугались, обнаружив конкурента у самой цели.

– Первый, не первый, а я старше по званию! – Савельев тактично, но увесисто пихнул взводного плечом в грудь, отчего латунная пряжка его ремня звякнула о косяк. – И комбат мне Бронина еще в первый раз пообещал!

– А вот и нет! А вот и нет, товарищ капитан! – Кравцов упрямо выпятил широкую грудь, шумно дыша на морозе. – Никого он вам не обещал! Он сказал, что не решил еще!

Капитан деланно скривил свое вытянутое лицо, украшенное большим носом. Глянул на старшего лейтенанта Кравцова с явной брезгливостью во взгляде.

– И как не стыдно? Как тебе не стыдно, Кравцов, лезть вперёд старшего по званию, а? Совести у тебя нету!

– У меня мехвода нормального нету, товарищ капитан! Ну будьте вы человеком! Ну войдите в положение!

– Это у тебя-то нету? У тебя-то нету⁈ – Савельев сделал вид, что прямо-таки задыхается от возмущения.

– Ну будьте вы человеком! – бормотал Кравцов, пытаясь протиснуться к двери.

– Это у тебя-то нету? – повторял капитан, пихая старлея плечом, чтобы окончательно вытеснить младшего по званию со своего пути.

Внезапно тяжелая дверь блиндажа с грохотом распахнулась, и Савельев с Кравцовым буквально ввалились внутрь, плечом к плечу, едва не потеряв равновесия и не грохнувшись на пол.

Когда они очухались и заметили, что дверь им открыл сам комбат, услышав их возню на улице, то оба мгновенно застыли по стойке «смирно», вытянув руки по швам перед Полуяновым.

– Вы мне тут опять комедию ломаете? – тихо и устало процедил Полуянов.

– Виноват!

– Виноват, товарищ майор!

Полуянов помассировал усталые глаза.

– Опять за Бронина пришли?

– Так точно!

– Так точно!

Оба командира, сначала сконфуженные тем, что комбат застукал их за этим глупым спором, вмиг подобрались.

Савельев уставился на Полуянова с настоящей, искренней надеждой во взгляде. Кравцов же – с настоящей детской мольбой.

– И вы… Вы уже решили, куда вашего найденыша девать? – не выдержал старший лейтенант.

Полуянов засопел.

– Твой КВ-2, Кравцов, завтра в первой линии прорыва на хрен не нужен, – угрюмо пробасил комбат. – Завтра маневр нужен, скорость. А КВ пойдут поддержкой. Так что там и твой школяр за рычагами справится.

– Но… Но как же… – забормотал было Кравцов, но тут же замолк под тяжелым взглядом комбата.

Савельев же при этих словах победно расправил плечи, преданно глядя на комбата, но Полуянов тут же развернулся к нему, угрюмо уперся взглядом в статное, в общем-то, если б, конечно, не большой нос, лицо капитана.

– И к тебе, Илья, в первую роту я его не отдам! И не проси! Нашелся умник. Я уже решил – выпишу тебе мехвода с РТО, временно, но хорошего.

– Но я ж…

– За тебя, между прочим, – прервал его Полуянов, – работу делаю! Потому как ты уже давно должен был сам с этим разобраться, раз уж тебе экипаж пополнить некем!

Оба командира помрачнели. Уныло опустили плечи. Савельев сконфуженно прочистил горло. Кравцов же вздохнул и отвел глаза в сторону.

– Так а… Так а куда ж вы найденыша решили пристроить в таком случае? – спросил Савельев, но потом опомнился и быстро добавил: – Разрешите обратиться…

– А что? Вам так интересно? – хмыкнул Полуянов.

Командиры переглянулись. Почти синхронно закивали.

– Бронин, – начал Полуянов, – пойдет во вторую роту. На тринадцатую машину.

Капитан Савельев аж побледнел, сделав короткий шаг назад. Кравцов даже поперхнулся воздухом.

– К Седому⁈ – выдал старший лейтенант, но осекся.

– Товарищ майор, – подключился Савельев, – да парня ж там сгноят!

Полуянов хмыкнул.

– Плохо вы нашего найденыша знаете, – разулыбался комбат. – Он парень крепкий. Много что выдержать может. Уж я-то знаю.

– Разумно ли? Товарищ майор, – удивился Савельев. – У Седова что не экипаж, так всегда одни ссоры!

– От него танкисты бегут, – вклинился Кравцов, – машины он не бережет! В бой ходит так, будто бессмертный!

– Как ходит, мы все знаем, – сказал Полуянов. – Зато у него единственного на весь батальон два ордена на груди.

– Потому-то ему все и прощается, – мрачно заметил Савельев, и Полуянов точно уловил в голосе капитана нотки плохо скрываемой зависти.

– Бронин Симонову ум на место вставил? Вставил, – со знанием дела покивал Полуянов. – Вот мы и глянем, получится ли у него и с Седым так же сделать.

Глава 20

Сумерки опустились на ремонтную поляну батальона так быстро, словно кто-то задул фитиль в гигантской керосинке.

Мороз крепчал, прижимая к земле редкие, сизые шлейфы дыма от печек-буржуек.

Пахло горелой березой, застывающим автолом и резким, удушливым запахом солярки – танкисты второй роты в темноте прогревали двигатели, чтобы рано-рано утром сходу уйти на марш.

Я шел по обледенелой, разбитой гусеницами лесовозной колее, неся на плече свою брезентовую сумку с пожитками, которыми порадовал меня интендант Кузовок.

Найти в этой сумятице капонир с нужной машиной оказалось задачей не из легких. Сто четырнадцатая бригада обжила этот кусок подмосковного леса основательно, зарывая машины глубоко под лапник и маскировочные сети.

– Где тринадцатая машина⁈ – крикнул я одному из танкистов, суетившихся на башне тридцатьчетверки, – не видал⁈

– А! – он поднялся от моторного отделения. – Тама! Тама она! Дальше стоит! Мимо не пройдешь!

– А где именно⁈ – не унимался я, пересиливая стук и звон работающих экипажей, а вместе с ними и рокот двигателей.

– Тама! В самом конце поляны! Мимо не пройдешь!

Вдруг из люка высунулся другой танкист, что-то крикнул первому, и вместе они исчезли в башне танка.

Я проводил взглядом скрывшихся под люком-чемоданом бойцов и спокойно пошел к краю поляны.

На повороте у полузасыпанного блиндажа РТО я вдруг услышал голоса.

В густой тени за стоящей под высокой елкой машиной летучки ЗИС-5 кто-то упрямо спорил. Даже нет, не спорил. Ругался.

– Отдай… Дяденька, ну отдай, старшина увидит – взыскание влупит! – раздался жалобный голосок.

Я нахмурился. Пошел посмотреть, что там делается.

– Отдай, а? Ну дядь!

Я зашел за машину. И увидел там двух бойцов.

Один из них, совсем молодой, щуплый паренек-обозник в огромных, не по размеру кирзачах почти слезно, дрожащим голосом просил о чем-то другого.

А вот другим оказался танкист. Он стоял напротив обозника, зажав пацана между бортом грузовика и сугробом.

Крепкий, приземистый, широкий в плечах, он высился над ним, как дуб над молоденьким тополенком.

Лицо танкиста выражало сытую, ленивую уверенность, хотя на вид парню едва исполнилось лет двадцать.

Танкист лениво крутил в брезентовой рукавице новенький, пахнущий фабричной шерстью подшлемник со счесом – дефицитнейшую зимнюю вещь, которую обознику, видать, чудом выписали, чтоб уж совсем уши не отморозил.

На воротнике гимнастерки танкиста, выглядывающем из-под комбинезона, угадывалась новенькая суконная петлица с одиночной узкой полоской ефрейтора.

– Кончай скулить, пехота, – глухо, молодым, но уже прокуренным баском проворчал здоровяк, и папироска нагло прилипла к его нижней губе. – Нам завтра в лоб на немецкие пушки идти, нам тепло нужнее.

Парень-обозник от таких слов аж скуксился еще сильнее.

– А ты в своем тылу, – продолжал наглый танкист, – у кухни и в ушанке дырявой не замерзнешь. Свободен, пацан. Скажи спасибо, что ремень не снял.

«Мда… – подумалось мне, – куда ж командир этого бугая смотрит, что ефрейтора своего так распоясал?»

Вот такая «дедовщина» в танковых войсках была редкостью. Я тут уже несколько дней с разными людьми повстречался, с разными поговорил и прекрасно видел, что все они, какими бы сложными личностями ни оказались, радели за одну цель.

Советская, старинная порядочность, которой в 2022 иной раз днем с огнем не сыщешь, ярко проявлялась в поведении и характерах всех этих людей.

Но это армия. Это война. А на войне всякое бывает. В том числе и такое, что кто-то считает себя лучше других. Считает, что раз он в огонь первым кидается, значит, ему все должно на блюдечке ложиться по одному только праву сильного.

Заблуждались такие людишки. Ой, как сильно заблуждались.

Если б советские люди всем скопом думали, как этот ефрейтор сейчас, то никогда б в жизни мы фашистскую гадину со своей земли не скинули.

Я бросил сумку прямо в сугроб, уверенно зашагал вперед, да так быстро, что эти двое и опомниться не успели. Левой рукой я вцепился хаму в жесткий от мазута воротник комбинезона.

Ефрейтор даже пикнуть не успел. Я напрягся всем телом (туша-то у него была не малая) и с глухим, сочным стуком прижал его спиной к ледяному, заиндевевшему борту грузовика. Ведро, стоявшее у его ног, со звоном перекинулось, когда он столкнул его ногой, отступив на шаг. Папироска его упала в наст.

Парень спохватился, резко схватил меня за одежду, но я оказался быстрее. Вцепившись ему в запястье, я легким, натренированным движением заломил ему руку за спину.

Ефрейтор был явно крепче и сильней меня. Но против правильной, заученной до состояния рефлексов техники не попрешь.

Танкист и сам не понял, как оказался согнутым в три погибели, а потом, когда я чуть-чуть поднажал, он и вовсе опустился на одно колено.

– Слышь, ты… – сипло выдавил он, – ты кто, мля такой⁈ Че тебе надо⁈

Я вырвал из его левой рукавицы шерстяной подшлемник, швырнул испуганному обознику и тихо, леденящим шепотом процедил хаму прямо на ухо:

– Забрал манатки и пошел отсюда, пока я тебе ребра не пересчитал. Еще раз увижу, что у пацанов вещи крысишь, – лично к Климову в блиндаж за шкирку притащу. Усёк, боец?

– Ты… Ты кто?.. – только и смог просипеть тот. – Ай… Больно…

– Сейчас еще больнее будет. Усек, спрашиваю?

– У… У вора брать не грех, – процедил танкист сквозь зубы.

Парень оказался и правда крепким, тут ему стоит отдать должное. Пусть он и переживал за вывернутую за спину руку, боялся сделать от боли резкое движение, но не обмяк совсем. Стоял на своем.

Я поднял взгляд на парня-обозника. Холодно спросил:

– Откуда это у тебя?

– Я… Мне врач выписал носить, – перепуганно процедил паренек, шмыгнув носом. – А то от мороза уши стреляют… Чтоб не застудил совсем…

– Вора говоришь? – опустился я ниже к уху ефрейтора.

– Да он… Да он тебе все что хочешь скажет, чтоб сухим уйти…

– А доказательства у тебя есть? – холодно проговорил я и снова нажал ему на запястье.

Ефрейтор ойкнул. Опустился ниже, уперевшись широкой грудью в колено.

– Пусти…

– Есть?

Ефрейтор помолчал несколько мгновений. Подышал. Потом тихо просипел:

– Откуда у такого шкета может взяться дефицитная вещь…

– Он сказал, откуда, – покачал я головой.

– В-врет…

– Я ему больше верю, чем тебе. Понял? – мрачно сказал я. Потом глянул на обозника. – Давай отсюда. Ну?

Обозник, прижимая подшлемник к груди, испуганной птицей метнулся в темноту просеки. Танкист судорожно сглотнул, его бычья шея налилась багровой кровью. Он хрипло шипел и стонал, пока я держал его руку в захвате.

– Попадешься мне еще на таких делишках, повыбиваю зубы, – тихо и почти буднично проговорил я. – Усек?

– Усёк… Пусти, – прохрипел он сквозь зубы.

Я брезгливо оттолкнул его. Нахал тяжело выдохнул воздух, упал на четвереньки, прямо на снег. Потом глянул на меня, злобно сплюнув кровь с прикушенной губы.

Во взгляде его на миг блеснуло настоящее удивление. Он, видать, в темноте и не смог разобрать, что держит его, по сути, пацан.

Я уже приготовился к тому, что он кинется. Что придется мне хитрить, потому что грубой силой мне такого бугая точно не взять. Однако ефрейтор лишь поднялся, встряхивая все еще болевшую руку, и бросил на меня мрачный взгляд.

– Ходи теперь, – проговорил он, – оборачивайся, пацан.

– Ну раз уж так, – кивнул я ему нахально, – мож давай прямо тут все решим?

Он молчал, сверля меня взглядом своих небольших, злых глаз.

– Или боишься, что командир какой застукает? – спросил я, когда не дождался ответа.

Ефрейтор так ничего больше и не сказал. Он только обернулся и пошел прочь. Лишь перед тем как скрыться за носом ЗИСа, он напоследок снова пронзительно глянул на меня. И исчез.

Проводив ефрейтора взглядом, я подхватил сумку и просто пошагал дальше по колее.

Метрах в пятидесяти правее, в глубине ельника, я обнаружил глубокий капонир, укрытый густым слоем соснового лапника.

Под навесом, хмуро поблескивая в темноте каленой броней корпуса, замерла линейная тридцатьчетверка.

На ее башне белой краской был написан номер – «13». А рядом размашисто кто-то написал «За Сталина». Танк выглядел мрачно, словно притаившийся хищник.

Я подошел ближе, спрыгнул в капонир, закинул сумку на надгусеничную полку. Потом провел ладонью по холодному, шершавому металлу броневого листа. И в эту самую секунду из-за темной кормы танка неторопливо вышел человек.

На нем был засаленный комбинезон, а в руке он держал жесткое железное ведро.

– Ну здорова, пацан, – проговорил он негромко, – ты тут что? Заблудился, что ли?

– Так… Хорошо, давай еще один, – проговорил радист-пулеметчик Иван Назаров, вновь показавшись в люке мехвода.

Я сидел на корточках прямо на широком, покрытом ледяной коркой крыле тридцатьчетверки, у самого открытого носового люка механика-водителя и подавал Ване ящики с пулеметными дисками. То и дело приходилось сходить с брони, чтобы принести новый ящик, однако дело шло быстро.

В глубоком капонире, укрытом густым слоем соснового лапника, стоял плотный коктейль, собравшийся из запахов моторного масла, солярки и автола.

В прошлом бою тринадцатой машине подчистую обрубили светомаскировочные фары, так что работать приходилось вслепую, на чистом тактильном чутье.

Когда загрузились, я тоже полез внутрь.

Теперь, под тусклым светом фонарика ЗТК, повешенного брезентовым ремешком за чехол казенника пушки, Иван подавал мне круглые коробки магазинов снизу, из боевого отделения, а я ювелирно укладывал их в бортовые ячейки корпуса.

На вид Ивану было года двадцать два. Лицо обветренное, с намертво въевшимся под кожу черным мазутом на щеках, но взгляд его всегда оставался спокойным и рассудительным, а тон голоса – приветливым.

– Слушай, Витя, – Назаров вытер рукавом комбинезона обильно вспотевший лоб, прищурившись в полумраке. – А точно ли тебя к нам Полуянов прислал? Семён Афанасьевич нам за нового мехвода вообще ничего пока не говорил.

– Я думаю, он и сам еще не знает, что у него в экипаже новый человек, – спокойно ухмыльнулся я, аккуратно загоняя очередной диск в пазы гнезда.

Радист удивленно покачал головой, и шлемофон смешно зашуршал по его воротнику.

– Да не может быть такого. Чтоб Седой и не участвовал в подборе экипажа? Не бывало такого никогда в сто четырнадцатой бригаде! Он у комбата Полуянова каждого бойца лично чуть не через лупу разглядывает, прежде чем в люк пустить.

– Ну теперь, – я пожал плечами, – полагаю, будет.

Иван помрачнел. Посмотрел на меня с каким-то странным сочувствием.

Я нахмурился в ответ.

– Ты ж, это, найденыш, да? Я правильно помню? – спросил он.

Я хмыкнул.

– Мда. Я уже начинаю привыкать, что меня тут каждая собака, видать, уже знает.

– Насчет собак не знаю, – хмыкнул Ваня, – но весь батальон за вас гудит, как вы притащили КВ с ничейки. Все болтают, никак не успокоятся.

Я не ответил. Только пожал плечами.

– Но ты ж… Ты ж новенький у нас совсем. Так? И память потерявший. Про Седого ты, я так думаю, и не слыхал? – спросил Ваня.

– Я уже понял, что этот командир не простой.

– Значит, слыхал?

– Понял, когда поговорил с комбатом. Хотя он ничего конкретного о командире тринадцатой машины и не сказал.

Иван вздохнул.

– Пойдем покурим?

– Спасибо, не курю, – покачал я головой. – Ну ты пролезай. Давно уже горбатимся. Передохнем.

Я подвинулся на месте радиста и позволил Ване пробраться через сиденья мехвода к люку.

Иван сел на корточках прямо на носу танка, возле люка. Достал из кармана замятый кисет, ловко, вслепую свернул козью ножку и чиркнул трофейной латунной зажигалкой. Жадно затянулся горьким, приторным дымом самосада и заговорил вполголоса, косясь на темный силуэт башни с пустым от спаренного пулемета броневым щитком.

– Командир у нас своеобразный, Витя, – выдохнул он вонючий дым. – Настоящий ас, кавалер, слов нет. У него на полушубке Халхин-Гольский орден Красного Знамени горит и Красная Звезда за Мценск. Про него даже в газете «Красный воин» большая статья была, «Мастер танковой засады старший лейтенант Громов» называлась.

Я хмыкнул, но промолчал.

– Политотдел бригады его другим командирам в пример ставит, – продолжал Ваня. – На лекциях по тактике поминает. Однако… – он осекся и вздохнул.

– Что? – спросил я, поудобнее устраивая неудобно согнутые на месте мехвода ноги.

– Ай… – радист махнул рукой. – Наверное… Наверное, негоже про своего командира дурные слухи распускать.

– Да ладно, не переживай, – пожал я плечами. – Не заставляю я тебя никакие слухи распускать. Сам, вон, лично с ним скоро познакомлюсь.

Радист смолчал. Задумался.

– В этом-то и проблема, Витя. Ты молодой совсем. Пусть говорят про тебя, что найденыш с машиной на ты. А все равно молодой… А молодые… Молодые хуже всего нашего командира переносят.

Я смолчал. Потянулся, чтобы проверить диск, который, как мне показалось, плохо сел в гнездо. Но все было нормально.

– В общем… – внезапно начал Ваня. – В личном общении Семён Афанасьевич тяжел, как лобовая плита КВ. Сложный мужик.

Ваня вздохнул.

– Обычно в экипаже как бывает? Покопошились два дня в мазуте, перезнакомились, спирт из одной кружки глотнули – и уже каждый друг за друга горой, кунаки навек. А Седой не такой, – снова вздохнул Ваня. – Он с танкистами своими не дружит. Глухую, ледяную дистанцию держит. Пищу всегда один принимает, с котелком в сторонку уйдет под сосну и сидит, молчит часами. Не похвалит никогда, когда надо. Слова доброго от него не дождешься. Не поддержит, если тошно станет.

Иван сделал глубокую затяжку, и багровый огонек на секунду выхватил его сосредоточенные, но усталые глаза.

– Зато, если ты в танке, в бою, да при Седом – дисциплина будет железной, – продолжил он. – Страх в секунду отпускает, только кулиса щелкает да команды его в ТПУ звучат.

Радист потер шею, поправил шлемофон и продолжил:

– Он воюет с самого начала войны, с июня из боев не вылезает. Но по службе не продвигается, понимаешь? Так и ходит на линейном танке старшим лейтенантом, хотя по опыту давно мог бы ротой командовать, а то и батальоном. А все потому, что у него экипажи не держатся.

– Вот, значит, как, – задумался я.

«Интересное кино, – промелькнула в голове мысль. – Экипажи не держатся, а комбат меня к нему посылает? Эт еще почему?»

– На моей памяти, – тем временем продолжил Ваня, – только с момента, как Седой заступил в сто четырнадцатую, у него уже третий состав сменился. Тяжело с ним люди сходятся. Сами просят от него перевестись при первой возможности. Рапорты Полуянову пишут, лишь бы от него подальше.

Ваня затянулся, и в свете табачного уголья я увидел его робкую улыбку.

– Я сам слыхал, как один раз Седой одного молодого заряжающего, который в бою чем-то провинился, заставил трижды танк в одиночку загружать и разгружать. Представляешь? А сам стоял над ним и подгонял, ежели что не так. И что ты думаешь? Заряжающий завыл, а сам Седой отделался только тем, что на него Полуянов наорал. А что ему, Седому, этот ор? А ему хоть бы хны!

– А ты давно у него в экипаже воюешь? – спросил я.

– Я-то? – Ваня недобро ухмыльнулся. – Я сам при нем только две недели как служу, осмотреться толком не успел. А заряжающий наш, Трофимка Лобов, завтра с нами во второй бой пойдет. Он из вологодских кузнецов парень. Лет двадцати такой. Сильный как бык, зараза. 40-килограммовые чушки для пушки как спички кидает. Но толковый, Седой абы кого к себе в башню не берет, лично его отбирал.

Я внимательно слушал этот рассказ, мотая на ус все, что мне говорил Ваня. Слушал и мало-помалу складывал все в единую картину.

Что-то с ним, с этим старшим лейтенантом Громовым, по прозвищу Седой, случилось за время службы. Что-то такое, что сломило его. Изменило до неузнаваемости.

Не хитра была наука. На войне таких людей пруд пруди. Вопрос лишь в том, сумеешь ты свою рану превратить в силу. Или же добьет она тебя в самый ответственный момент. Заставит пойти у нее на поводу и ошибиться. И хорошо, если ошибка эта заденет лишь тебя самого, а не товарищей, что с тобой бок о бок бьются.

– А где ж ваш мехвод старый? – спросил я, заглядывая Ивану в глаза. – Который до меня на тринадцатой сидел?

Назаров мгновенно погрустнел.

Огонек его самокрутки медленно угас, и лицо радиста круто, тяжело помрачнело в сумерках капонира.

Он хмуро посмотрел на меня сквозь полумрак, поджал губы так, что они превратились в узкую линию.

Видимо, пока не время было спрашивать.

Я собирался было сменить тему, чтобы не бередить человеку душу, но тут радист обернулся, и взгляд Назарова ушел куда-то в глубину темной лесной просеки.

– О! Трофим, явился? – разулыбался он весело. – Ты где лазил-то, а? Тут к нам пополнение комбат прислал! Иди знакомься!

С этими словами радист подвинулся, а я решил выбраться из танка, чтобы поздороваться с новым знакомцем.

Не успел я спрыгнуть на землю, как из густых лесных сумерек в капонир тринадцатой машины спустился человек. Его темная фигура была крепкой и размашистой в плечах. А еще – она показалась мне знакомой.

– Вот, знакомься, Трофим, – радист спустился с брони танка, – Витька Бронин. Наш новый мехвод.

Фигура заряжающего, темная у стены канонира, приблизилась, и на расстоянии нескольких метров я смог разглядеть ее подробности.

А потому – я тут же похолодел взглядом, рассматривая заряжающего.

– Да? – холодно протянул заряжающий, тот самый ефрейтор, которого я прижал у летучки. – Вот, значит, как?

– Ага, – буркнул я еще более холодным тоном.

Иван Назаров удивленно приподнял брови. Принялся водить взглядом от меня к заряжающему, явно ощущая накалившуюся между нами атмосферу.

– А… А че такое, мужики? – проговорил он растерянно. – Чего-то не так?

– Да просто, – выдохнул заряжающий Трофим Лобов мрачно, – да просто мы с ним уже немножко познакомились.