Текст книги "Замок Кристо (ЛП)"

Автор книги: Арно Штробель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Снова Александр IX посмотрел на Маттиаса – словно хотел увидеть, какую реакцию вызывают его слова. Тот старался держаться спокойно. По лицу Папы было видно: то, что ему предстояло рассказать, причиняло сильную боль.

Они сидят друг напротив друга за грубо сколоченным деревянным столом. Над ними – подвесная лампа, свет которой теряется в размытых полутенях у стен небольшой комнаты. Слышно лишь монотонное тиканье настенных часов. В углу тонкая занавеска отделяет кровать от остальной части комнаты. Кухни нет, но она и не нужна – хозяйка Массимо, вдова Коллечи, кормит молодого священнослужителя.

Массимо качает головой, встаёт и подходит к буфету. Половицы скрипят при каждом его шаге.

– Нико, Нико, о чём ты только думал! – говорит Массимо, нагибаясь и вытаскивая из нижней части буфета бутылку деревенского вина. Пробка едва прижата и падает, когда он выпрямляется с полупустой бутылкой в руке. Он оставляет её лежать на полу.

– Как это – о чём я думал, – отвечает Никколо Гатто, и голос его звучит раздражённо. – Ни о чём, разумеется. Будь я в своём уме, этого бы не случилось. Но вопрос не в том, что произошло и почему, а в том, что мне теперь делать.

Массимо достаёт из буфета два простых стакана для воды, ставит их на стол и наполняет красным вином. Один придвигает к Никколо. Затем садится и смотрит на него серьёзно.

– Тебе нужно исповедаться епископу Агостинелли, Нико. Это единственный способ спасти свою душу.

Никколо широко раскрывает глаза.

– Никогда! – Он наклоняется над столешницей. – Массимо! Я нарушил целибат. Он отлучит меня от Церкви, когда узнает.

Никколо берёт стакан, подносит к губам и выпивает до дна.

Массимо пожимает плечами.

– Это не так уж очевидно. То, что ты сделал, – тяжкий грех, но вполне возможно, что тебе простят. Одно лишь несомненно: если ты не скажешь ему, ты не только нарушил целибат – ты будешь навсегда жить во грехе и лжи. Ибо ребёнок будет расти, и ты постоянно будешь оказываться в ситуациях, когда не сможешь говорить правду. Ты в самом деле этого хочешь, Нико?

Глаза старшего наполняются слезами. Он начинает рыдать. Быстрым движением кладёт руку на стол и прячет в ней лицо.

Массимо терпеливо ждёт, пока рыдания стихнут.

– Ты любишь эту девушку? – спрашивает он.

Никколо медленно поднимает голову и смотрит на него с непониманием.

– Как ты можешь спрашивать об этом, Массимо? Ты думаешь, я бы нарушил обет, данный мной перед Богом, если бы не любил её?

Массимо кивает.

– Тогда остаётся только одно: ты должен оставить служение Церкви и жениться на ней.

Никколо энергично качает головой.

– Нет. Это исключено. Всю жизнь я хотел быть священником! – Он несколько раз решительно мотает головой. – Нет, Массимо, должен быть другой выход. У меня есть друг, бывший однокурсник, у родителей которого на Сицилии ферма – очень уединённая, далеко от ближайшей деревни. Я однажды был там. Я отвезу её туда. Она сможет родить моего ребёнка и…

– Нико, – прерывает его Массимо мягким голосом. – Нико, ты даже не сказал мне, как зовут девушку, которая так много для тебя значит. Почему? Разве не это должно было быть первым, что ты хотел рассказать? Её имя?

– О чём ты? Я просто забыл, потому что растерян.

В том взгляде, которым Массимо смотрит на друга, столько же снисходительности, сколько прежде было в его словах.

– Ты уверен? Или, может быть, всё дело не столько в девушке, сколько в ребёнке?

Никколо хочет взорваться, уже набрал воздуху… и выдыхает его, встретив взгляд Массимо. Снова глаза наполняются слезами. На этот раз, однако, он не прячет голову – а неотрывно смотрит на друга.

– Я так часто думаю о Лючии – твоей, нашей маленькой сестрёнке, умершей у меня на руках. Ей было два года – всего на два года моложе тебя тогда, почти младенец. У неё были страшные боли в животе. Она плакала и цеплялась за меня, потому что думала, что я могу ей помочь. Но мне самому было семь лет, Массимо. Что я мог сделать? Я был дома с вами, малышами, один – твоя старшая сестра Мария была с родителями в поле. Лючия умерла в страшных муках у меня на руках – ты помнишь? Я никогда не забуду её взгляд. Тот самый взгляд – прежде чем она закрыла глаза.

Сердце Массимо почти разрывается при виде его отчаяния. Он бы обнял его сейчас, но знает: Нико никогда этого не допустит. С тех пор никто в семье больше не смел его обнимать.

– Она так плакала, Массимо. Она думала, что я могу ей помочь, – прошептал он ещё раз сквозь слёзы.

Массимо кивает.

– Но ты ведь был ни в чём не виноват, Нико. Если уж кого и следует винить, то скорее моих родителей – они оставили тебя, семилетнего, дома одного с нами, малышами. Дело в том, что ты, католический священник, зачал ребёнка – по каким бы причинам это ни произошло. И для тебя нет иного пути, кроме как довериться епископу и уповать на его милость.

Никколо вскакивает – так резко, что стул с грохотом опрокидывается.

– Ты разве не слышал меня? Ты разве не понял, что мне нужно, чтобы ребёнок был у меня на руках? Ради твоей сестры Лючии? Епископ в лучшем случае только запретит мне видеть ребёнка и его мать. Этого не может быть, Массимо. Это мой ребёнок.

Массимо смотрит на него с мучительным выражением. Никколо поворачивается и захлопывает за собой дверь.

– В тот вечер мы впервые в жизни расстались в гневе.

С этими словами Папа тяжело поднялся и зашаркал к письменному столу. Маттиас видел, какую боль доставляет ему каждое движение. Всего несколько недель назад Александр IX отпраздновал семьдесят восьмилетие, и Маттиас слышал, что тот страдает артритом.

– Думаю, вы не откажетесь от угощения, – сказал Святой Отец, снимая телефонную трубку и прося кого-то принести сок.

Графин с золотисто-жёлтой жидкостью, по всей видимости, был приготовлен заранее: Александр IX ещё не успел вернуться к своему стулу, как открылась дверь. Личный секретарь поставил поднос на стол, придвинул к окну небольшой приставной столик, наполнил два высоких бокала и удалился с лёгким кивком.

Александр IX сделал маленький глоток и осторожно поставил бокал.

– В ту ночь я не сомкнул глаз. Долго взвешивал, рассматривал все мыслимые возможности – пока наконец к утру не пришёл к судьбоносному решению.

Он помолчал.

– Возможно, мне следовало предоставить выбор Нико. Но тогда я смотрел иначе. Я считал, что Нико не способен принять решение – слишком сильно его снова мучило чувство вины из-за Лючии. Я видел лишь одно: Нико рискует согрешить ещё больше. Перед Церковью и прежде всего перед Богом, которому посвятил жизнь. Потому что он хотел жить с великой ложью, которая неизбежно повлекла бы за собой другие. А это для слуги Божьего было немыслимо.

Маттиас обдумал последние слова и быстро понял: они могут означать лишь одно.

– Вы рассказали об этом епископу, не так ли? – спросил он осторожно.

Глава Церкви посмотрел на него; казалось, воспоминания прорезали ещё более глубокие морщины на его лице.

– Да, так и есть, – тихо произнёс он. – И Нико так и не простил мне этого.

Папа снова уставился в окно. По его лицу можно было прочесть, как сильно терзают его тени прошлого. Прошли долгие минуты, прежде чем он почувствовал себя в состоянии продолжать.

– Я был готов к тому, что епископ Агостинелли будет недоволен. Но я никогда не думал, что он отреагирует именно так.

Он снова умолк. Тыльной стороной руки вытер слезу, сбежавшую по щеке и потерявшуюся в глубокой складке у уголка рта.

– Он отстранил Нико. Не потому, что тот нарушил целибат, – а потому что тот не пришёл к нему сам.

Пауза. Папа давал Маттиасу возможность что-то сказать. Когда тот лишь молча смотрел на него, продолжил:

– Вы должны понимать: в то время ко многому подходили значительно строже, чем сегодня. И всё же – такая суровость не была обязательной даже по тогдашним меркам. Отстранение до рукоположения практически означало конец церковной карьеры. Было ясно: после этого Нико никогда не станет священником.

Папа снова устремил взгляд в окно.

Маттиас чувствовал: старик всё ещё погружён в горькие мысли. К тому времени история так захватила его, что он с трудом мог дождаться продолжения. Что стало с Никколо Гатто? И какое отношение всё это имело к убийствам?

Внутренне взволнованный, но внешне совершенно спокойный, он ждал.

– После этого я видел Нико лишь один раз – вскоре после отстранения. Он обвинял меня ужасными словами. Я пытался объяснить, что хотел лишь помочь, что он может на меня рассчитывать, – но это не имело никакого смысла. Мы страшно поссорились.

Голос Папы упал почти до шёпота.

– Всё закончилось тем, что он заявил: с этого дня я для него не существую. Лучше не иметь никакого друга, чем жить в убеждении, что человек, бывший ему почти братом, – доносчик.

Святой Отец вздохнул.

– Всё, что последовало, легко изложить – я знаю об этом лишь с чужих слов. Нико и девушка, имени которой я не знаю по сей день, уехали на Сицилию. Ещё до рождения сына Нико вышел из Церкви, полный горечи от несправедливости, которую, по его убеждению, претерпел.

Он помолчал.

– Многие, многие годы я ничего о нём не слышал. Затем пришли два письма. Первое – примерно через двадцать пять лет. В начале ноября 1973 года; я был тогда секретарём Конгрегации по делам духовенства. Оно было отправлено отсюда, из Рима. Отправитель значился лаконично: Н. Г. Письмо было напечатано на машинке – по всей видимости, чтобы устранить последний след личной связи.

Голос его дрогнул.

– Это было самое страшное письмо, которое я получил за всю свою жизнь. Нико сообщал, что его сын убит. Я до сих пор вижу эти строки перед глазами – читал их, наверное, тысячу раз. Знаю наизусть.

Он закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул.

– «После того как ты, предатель, позаботился о том, чтобы у меня отняли смысл жизни и католическая церковь отвергла меня, как прокажённого, моя жена умерла при рождении нашего ребёнка. Но вашему садистическому Богу и этого было мало. Теперь он довершил своё дело и отнял у меня последнее, что у меня оставалось: моего сына. Ночью, во сне, один из прислужников твоего ничтожного Бога убил его камнем. Довольны ли вы теперь – ты, твоя церковь и ваш Бог, который хуже всех дьяволов, описанных когда-либо тебе подобными? Но я говорю тебе здесь и сейчас: я отомщу за своего сына, и это отныне будет единственным смыслом моей жизни. Ты, твоя церковь и ваш садистический Бог почувствуете мою месть. Око за око, зуб за зуб».

Маттиас приподнял бровь:

– А второе письмо?

Папа снова глубоко вздохнул – казалось, ответ даётся ему с особым трудом.

– Оно пришло вскоре после моего избрания, четыре года назад. В нём было только два предложения. Снова напечатанных на машинке.

«Папа! Достаточно ли близко ты теперь к своему всеблагому Богу? Ты, стало быть, как его наместник, погибнешь вместе с ним. Н. Г.»

Александр IX посмотрел на Маттиаса.

– Я бы хотел объяснить вам, что именно он имел в виду. Но одно я знаю наверняка – и это наполняет меня паническим ужасом.

Мысли неслись в голове Маттиаса, и ему было трудно сосредоточиться. Связи, казалось, начинали складываться – и вновь распадались, не успевая оформиться настолько чётко, чтобы разум мог их ухватить.

Он вопросительно посмотрел на Папу. Тот опустил взгляд и тихо произнёс:

– Его сын был убит двадцать четвёртого октября 1973 года. А через пять дней наступит двадцать четвёртое октября. Если эта страшная серия убийств продолжится, в день его смерти будет достигнута двенадцатая станция: Иисус умирает на кресте.

Маттиас произвёл подсчёт.

– Ваше Святейшество, сколько именно лет было сыну Никколо Гатто, когда он погиб? – спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.

– Ему должно было быть двадцать четыре года, – ответил Святой Отец печально.

У Маттиаса закружилась голова.

Связи были очевидны. Он посмотрел на Папу и прочёл на его лице немой вопрос – вопрос, на который ему теперь предстояло ответить, как бы всё в нём ни сопротивлялось.

– По меньшей мере двое убитых на станциях крёстного пути были двадцати четырёх лет, Ваше Святейшество, – объяснил он, стараясь говорить твёрдым голосом. – И я боюсь, что остальные окажутся того же возраста. Потому что оба уже установленных погибших родились в один и тот же день. Четвёртого марта 1981 года – когда произошло большое соединение планет. В день…

– Вифлеемской звезды, – прервал его Папа и в ужасе закрыл лицо руками, осознав все взаимосвязи.

– Всемогущий, помоги нам! – прошептал он безжизненным голосом.

– Ваше Святейшество, – обратился Маттиас настолько деликатно, насколько мог, – не могли бы вы рассказать мне всё, что знаете о Никколо Гатто?

– Я знаю не намного больше того, что уже вам поведал, – ответил понтифик. Его руки заметно дрожали. – Друг детских лет поддерживал с ним связь довольно продолжительное время. В первые годы тот, по-видимому, трудился на какой-то ферме. Чем именно он занимался – даже этот человек не ведает. В течение недели он исчезал, и никто не знал, куда именно. Это всё, что я могу вам сообщить.

– Этот знакомый, Ваше Святейшество... Вы знаете, где его можно найти?

– О, да, разумеется, – произнёс Папа. – Он даже проживает здесь, в Риме. Его зовут Сальваторе Бертони, он секретарь Папской библейской комиссии. Родом из Мессиньяди – это соседняя деревня с Молоккьо. Нико и он в детстве часто играли вместе, да и во время учёбы проводили много времени друг с другом.

Маттиас удивился:

– Монсеньор Бертони? Тот самый человек, которому подбросили два странных письма?

– Да, это он. – Папа задумчиво кивнул. – Я об этом даже не подумал.

ГЛАВА 38

Ватикан. Палаццо Сант-Уффицио.

В приёмной кардинала молодой священнослужитель в чёрной сутане немедленно вскочил, едва увидел входящего Маттиаса. Кардинал, судя по всему, его ожидал.

Маттиас вошёл, не дожидаясь ответа на свой стук.

– Ах, вот и вы. Прошу, присаживайтесь и расскажите, что поведал вам Святой Отец.

Маттиас чувствовал себя взволнованным как никогда за последнее время.

– Святой Отец рассказал мне, что монсеньор Бертони был знакомым Никколо Гатто и поддерживал с ним связь ещё долгое время после того, как двое братьев – или почти братьев – поссорились. Вы прежде упоминали, что Папа сообщил вам, о чём намерен со мной говорить. Неужели вы не знали, что Бертони и этот Никколо были знакомы?

Голос Маттиаса невольно повысился. Кардинал это заметил. Его до того доброжелательные черты лица затвердели.

– Прежде всего прошу вас говорить в тоне, подобающем моему сану.

– Прошу прощения, Ваше Высокопреосвященство, – тут же осадил себя Маттиас. – Это дело просто действует мне на нервы.

Фойгт снисходительно кивнул:

– Отвечая на ваш вопрос: о какой-либо связи между этим Никколо Гатто и монсеньором Бертони мне ничего не было известно. Знай я об этом и догадайся, что это имеет значение, – я, разумеется, поставил бы вас в известность.

– Могу я поговорить с монсеньором Бертони? Прямо сейчас? – спросил Маттиас.

Вместо ответа кардинал потянулся к телефону и набрал трёхзначный номер.

– Кардинал Фойгт, – произнёс он в трубку уже через две секунды. – Синьор Маттиас хочет с вами поговорить. Я его к вам направляю.

Фойгт объяснил дорогу, однако, когда Маттиас пошёл по запутанным коридорам Палаццо Сант-Уффицио, выяснилось, что заблудиться в них совсем нетрудно.

Он невольно поёжился, осознав, что идёт по зданию конгрегации, призванной с момента основания в 1542 году ограждать Церковь от ересей, – той самой, что некогда под именем Святой инквизиции сеяла страх и ужас.

Быть может, именно эти мысли делали коридоры такими мрачными, хотя освещены они были вполне достаточно и украшены множеством ценных картин.

Кабинет Бертони представлял собой длинный узкий пенал, под завязку набитый книгами и папками с документами. Повсюду – на полках, на столиках и даже на полу – громоздились целые стопки. Пахло здесь точно так же, как в библиотеке монастыря на Сицилии: старая типографская краска на старой бумаге.

Если рабочий кабинет кардинала напоминал офис менеджера, то здесь Маттиас почувствовал себя в кабинете почтенного профессора истории.

Хрупкий, болезненно бледный монсеньор встретил его приветливо и почти не выказал удивления, когда Маттиас после краткого приветствия первым делом спросил о его связи с Никколо Гатто.

– Кто вам сказал, что я знаком с Никколо? – спросил Бертони, освобождая стул для гостя. – Кардинал Фойгт?

– Кардинал? – растерянно переспросил Маттиас. – Кардинал не знал, что вы и синьор Гатто знакомы.

Приветливость мгновенно исчезла с узкого морщинистого лица Бертони. Он нахмурился.

– Он в самом деле так сказал? – переспросил монсеньор и потёр подбородок; при этом рукав его сутаны слегка задрался, обнажив синяк на запястье.

У Маттиаса снова появилось то тупое, тяжёлое ощущение в желудке. Неужели Фойгт сказал неправду?

– Значит, он мне солгал?

– Нет… нет, не то – ответил он.

Бертони кивнул так, словно ждал именно этого ответа.

– После смерти Лючии злоба Никколо на Церковь и на Массимо Фердоне всё нарастала. Он возлагал на них вину за гибель жены: был убеждён, что если бы его не отстранили, Лючия рожала бы в иных обстоятельствах и осталась жива.

Бертони вздохнул.

– В то время я ещё регулярно с ним виделся. Никколо взял с меня обещание – никому, и в первую очередь Массимо Фердоне, не раскрывать, где он живёт. Мне было очень тяжело видеть его страдания и не иметь возможности ничего изменить.

Он помолчал.

– Во время одного из визитов, примерно через два года после смерти Лючии, я снова попытался объяснить ему, что пути Господни для нас, людей, не всегда понятны, но всегда являются выражением Его любви. До того вся его злоба была направлена исключительно против Церкви и Массимо Фердоне. Но тут он начал богохульствовать против самого Бога.

Я попросил его воздержаться от этого в моём присутствии. Он лишь засмеялся и сказал, что я могу уходить. Что он, мол, познакомился с людьми, которые его не только понимают, но у которых ему ещё многому предстоит научиться.

Когда я стал расспрашивать, он уклонился от ответа и лишь обмолвился о некоей общине – члены которой задолго до него распознали лживость Церкви и «истинный лик Бога».

Бертони посмотрел на Маттиаса.

– Это был последний раз, когда я его видел.

– Что это были за люди, монсеньор? Вы впоследствии узнали о них что-нибудь ещё?

– Мы ещё несколько раз разговаривали по телефону, но отношения становились всё сложнее. Через слово он нападал на Церковь и попрекал меня тем, что я – глупец, позволяющий так себя морочить.

– И вы это просто терпели? – изумлённо перебил Маттиас.

Бертони на мгновение казался озадаченным, но затем пожал плечами:

– Одним из важнейших начал веры является любовь. Любовь Бога к нам, людям, но также и любовь людей друг к другу. Я знал Никколо с детства. Как мог я просто бросить его в то время, когда он утратил веру и больше всего нуждался в поддержке?

Маттиас кивнул:

– Я понимаю это. И восхищаюсь вашей преданностью.

Лицо Бертони тронула улыбка:

– Тут нечем восхищаться. Но возвращаясь к вашему вопросу: я пытался узнать об этих людях побольше, однако Никколо не соглашался говорить ничего сверх уже сказанного.

Потом, много лет спустя – незадолго до гибели его сына Паоло – он позвонил мне и сообщил, что перебрался с этой общиной в какой-то монастырь и теперь живёт чуть более чем в ста километрах от меня. Сказал, что отныне будет ещё интенсивнее заниматься делами общины. Паоло остался на Сицилии.

Он помедлил.

– Это был мой предпоследний разговор с ним.

Бертони умолк. На его лице отразилась печаль об утраченной связи с другом.

Маттиас охотно подождал бы, пока тот соберётся с мыслями, но нервозность не отпускала его – он чувствовал, что медлить нельзя.

– Простите мою нетерпеливость, монсеньор. Когда состоялся последний разговор?

– Вскоре после гибели его сына. Я хорошо это помню – и до сих пор меня бросает в дрожь при этой мысли. Никколо позвонил и произнёс только: «Твой Бог отнял у меня теперь и сына. Но он за это заплатит. Око за око, зуб за зуб». И повесил трубку.

– Страшно, – тихо сказал Маттиас.

Око за око, зуб за зуб.

– Да. И знаете, что было самым ужасным? Он говорил так, словно его угроза была совершенно серьёзной. Будто Никколо и впрямь знал, как отомстить Богу. Словно он…

– …лишился рассудка? – спросил Маттиас.

Бертони посмотрел на него взглядом, который трудно было определить.

– Да.

– И это был последний раз, когда вы с ним общались?

– Да. Почти двадцать пять лет назад, – ответил Бертони. – Я хотел бы знать, как он поживает. Обрёл ли за это время мир с Богом… или причастен к этим страшным убийствам.

Он сцепил пальцы.

– Я вполне допускаю, что за эти годы Никколо так глубоко погрузился в свой бред, что способен на нечто ужасное. Особенно если он остался в этой «общине», которая, судя по всему, состоит из людей с расстроенным рассудком.

Бертони поднял на Маттиаса усталый взгляд.

– Знаете, я много думал о том, почему именно мне достались эти странные послания. Это имело бы смысл, если Никколо причастен к происходящему. Но с другой стороны, сама эта мысль настолько омерзительна, что я боюсь от неё сойти с ума.

Он замолчал. Спустя некоторое время Маттиас нерешительно поднялся.

– Ещё одно, синьор Маттиас, – сказал Бертони, вставая в свою очередь. – Вы не сочтёте это дерзким, если я спрошу: почему вы живёте в монастыре? И почему вас привлекли к расследованию этого страшного дела с таких высот?

Маттиас улыбнулся.

Когда-нибудь он, возможно, расскажет старику свою историю. Только не сейчас.

– Я не хотел и не мог продолжать прежнюю жизнь – потому что пережил слишком много тяжёлого. В монастыре я нашёл покой и уединение, которые мне были необходимы. И время, чтобы посвятить себя изучению тайных обществ, лож и братств. Это и есть причина, по которой считается, что я могу быть полезен следственной группе.

По лицу старика было ясно видно, что ответ его не удовлетворил. Маттиас не мог его за это осуждать. Оставалось лишь надеяться, что тот не станет расспрашивать дальше.

– Благодарю вас за то, что ответили на мой вопрос, – ограничился Бертони, к большому облегчению Маттиаса. – Что касается кардинала Фойгта – я теперь уверен, что ошибся насчёт его осведомлённости. Прошу извинить. Я уже не в том возрасте.

Маттиас уже собирался попрощаться, когда ему кое-что пришло в голову:

– Монсеньор, кардинал рассказал мне о вашем предложении.

Бертони покачал головой и улыбнулся принуждённо – словно ему было неловко, что начальник упомянул об этом.

– Вы были совершенно правы, монсеньор. Нам уже известно, что рождение похищенного мальчика пришлось на год важного звёздного соединения. Более того – все похищенные родились в том же году.

Лицо старика внезапно стало очень бледным.

– Боже мой, – произнёс он, – это была спонтанная мысль. Я не рассчитывал всерьёз, что…

Он запнулся и покачал головой, словно пытаясь упорядочить мысли.

– Если смогу чем-то ещё помочь… Подождите.

Он нацарапал что-то на маленьком листке и протянул Маттиасу.

– Это мой личный номер телефона. Вы можете звонить мне действительно в любое время.

И чуть тише добавил:

– Быть может, вы поймёте, что для меня это личная необходимость.

Маттиас пообещал дать о себе знать.

Возможно, старик и впрямь мог помочь.

ГЛАВА 39.

«Castello».

Он стоял на коленях в своей келье перед кроватью – глаза закрыты, руки сложены в молитве.

Отче, помоги мне в эти дни решений. Скажи мне, что делать.

Он говорил, что Ты обратишься ко мне, когда придёт время. Он говорил, что я должен уповать на Тебя. Я уповаю, но молю – помоги мне в этот тяжкий час, который ныне наступает. Подай мне знак.

Он говорил, что они набросятся на меня. Будут сомневаться в моих словах. Лжецом назовут они меня – как тогда.

Я должен быть сильным и вынести то, что придёт.

Отче, будь со мной, ибо… я боюсь.

ГЛАВА 40.

Рим. Виа Микеле Пиронти.

Был уже поздний полдень, когда Маттиас вышел из такси у дома Варотто.

Пока они ехали через центр города, он ломал голову над тем, как вести себя с комиссарио и Алисией. Как бы он ни хотел этого, как бы важно это ни было – он не мог рассказать им ни слова о разговоре с Папой. Он дал слово Александру IX, который хотел уберечь Церковь и прежде всего своё папское служение от беды.

Но это ставило Маттиаса в крайне затруднительное положение.

Алисия и Варотто сидели в гостиной посреди груды бумаг и лишь мельком подняли глаза, когда он вошёл. Очевидно, Тиссоне передал документы на сорок девять мальчиков.

– Вы уже что-нибудь нашли? – спросил Маттиас, убирая с кресла три папки и усаживаясь.

– Вполне можно так сказать, – ответил Варотто прежде, чем журналистка успела раскрыть рот. – Алисия обнаружила кое-что, что мне никогда бы не пришло в голову: она сопоставила даты рождения мальчиков с датами свадеб их родителей. Оказывается, все родители шли под венец уже после того, как женщины были беременны. Мы пока проверили лишь около двадцати случаев, но я полагаю, у остальных будет то же самое.

– Какая колоссальная организационная работа, – вслух размышлял Маттиас.

– Что вы имеете в виду? – спросил Варотто.

– Только подумайте: собрать данные обо всех рождениях, произошедших в один день по всей Италии, – да ещё с подробными сведениями о родителях. Это безумно трудоёмко. По всей Италии. Сколько всего нужно было разузнать.

Он помедлил.

– Я абсолютно уверен: чем дольше мы будем исследовать, тем больше связей обнаружится. Например – что для всех этих женщин ребёнок был первенцем. И всё это – ради мести? Можно ли так сильно ненавидеть, чтобы планировать подобное до мельчайших деталей и осуществлять до горького конца? На протяжении стольких лет?

– Подождите! – Варотто поднял руку. – Вы только что сказали «месть»? За что? И прежде всего – чья месть?

– Ну, какой ещё может быть причина, если не месть Церкви – или, быть может, самому Богу? – произнёс Маттиас, надеясь, что голос не выдаёт его внутреннего беспокойства. – Вспомните о Вифлеемской звезде. Что, если кто-то действительно похитил этих мальчиков, будучи убеждён, что среди них есть совершенно особенный? Настолько особенный, что, захватив его, можно отомстить его Небесному Отцу?

Варотто брезгливо поморщился:

– Это что, выяснили в Ватикане? Там полагают, что кто-то хочет отомстить Церкви? Или Богу? Серьёзно?

– Ну а вы как думаете, комиссарио? – спросил Маттиас. – Разве не может быть, что эти убийства на крёстном пути действительно являются актом мести? Попробуйте отвлечься от того, что вы думаете о Боге и Церкви. Возможно ли, чтобы чья-то ненависть была настолько велика?

Варотто положил предплечья на бёдра, сложил руки и уставился перед собой.

– В жизни вполне могут происходить события, которые способны заставить верующего человека усомниться в существовании Бога. Со мной было именно так. Бог, в которого меня учили верить, был Богом любви и доброты. Сила, простирающая над нами защитную длань и не позволяющая случаться плохому.

Голос его дрогнул.

– Но если я представлю себе, что моя вера в этого Бога была бы столь глубоко укоренена, что я никогда не смог бы усомниться в Его существовании, что бы ни произошло, – а этот Бог сотворил бы со мной нечто настолько ужасное, что я почти лишился бы рассудка…

Он несколько секунд кусал нижнюю губу.

– …тогда я вполне могу понять, что к этому Богу может возникнуть глубокая ненависть за то, что Он с тобой сделал.

Пауза.

– Отвечая на ваш вопрос: я не знаю, может ли человек быть настолько безумен, чтобы всерьёз верить, будто похитил Сына Божьего. Но в принципе я вполне могу допустить, что к этому делу причастен кто-то, кто полон ненависти и хочет за что-то отомстить.

– Пресвятая Мария! – воскликнула Алисия. – Вы думаете, тот, кто тогда похитил этих мальчиков, теперь убивает их всех, потому что хочет убить Иисуса Христа?!

Оба мужчины молчали, глядя на неё.

Алисия произнесла вслух то чудовищное, что висело в воздухе.

– Одно я, однако, не понимаю.

Она старалась говорить твёрдо, но голос дрожал заметнее прежнего.

– Если эта банда преступников действительно верит, что среди этих мальчиков есть…

Она запнулась, несколько раз провела обеими руками по лицу.

– Боже мой, это настолько чудовищно, что я едва решаюсь произнести это вслух… Если они и впрямь верят, что четвёртого марта 1981 года родился Сын Божий – почему именно в Италии? Почему не на Западном берегу Иордана, в Вифлееме? Разве это не было бы куда логичнее? Как это согласуется с той тщательностью, с которой они всё планировали? Это противоречит всякой логике.

– Я тоже об этом думал, – сказал Маттиас. – И считаю, что это не так уж нелогично. Рим стал центром католического христианства. Эти безумцы, по всей видимости, исходят из того, что Бог, если захочет вновь послать Сына на землю, сделает это в Италии. Здесь находится Его наместник.

– Наместник, назначенный людьми для Бога, который… – вспылил было Варотто, но Маттиас не дал ему договорить.

– Комиссарио, не могли бы вы воздержаться от пренебрежительных высказываний и сосредоточиться на наших гипотезах относительно мотива?

Варотто скривился и молча кивнул.

– Но у меня есть ещё один вопрос. Это странное расположение планет наблюдалось только один раз – в 1981 году?

– Нет, оно встречалось уже несколько раз прежде. Я не вполне уверен, но, кажется, где-то читал, что возникает оно примерно раз в столетие.

Алисия нахмурилась:

– И почему же именно в 1981 году должен был… вы понимаете, о чём я…

– Это может быть связано с тем, что многие религиозные братства, тайные общества и секты на основании древних текстов и пророчеств связывают переход к третьему тысячелетию с грандиозными переменами. Подобное сообщество вполне могло счесть, что именно в это время Бог пошлёт Сына на землю.

Маттиас ожидал новых возражений от комиссарио. Но когда тот удовлетворился объяснением, сказал:

– Сейчас я поеду в квестуру и постараюсь незаметно выяснить, как далеко продвинулся Тиссоне.

– Вы хотите его прощупать? – спросил Варотто. – Почему бы просто не рассказать ему или Барбери о наших выводах?

Маттиас мог бы дать себе пощёчину за оплошность.

– Потому что я не уверен, стоит ли в полицейском управлении озвучивать мою догадку о мотиве преступлений. Ничего личного против вашего начальника, комиссар, но тот факт, что он по указанию сверху немедленно отстранил вас от дела, наводит на мысль: он тут же доложит обо всём вышестоящему руководству.

Маттиас сделал паузу, собираясь с мыслями.

– А те, как мы уже видели, настолько ощущают давление прессы, что непременно созовут пресс-конференцию. Представьте, что произойдёт, если общественность узнает о нашем предположении: кто-то более двадцати лет назад похитил Сына Божьего, чтобы спустя столько времени отомстить Церкви или самому Господу, убив Его. Можете вообразить, какой резонанс это вызовет? Нет, эти соображения ни в коем случае не должны стать достоянием гласности, пока у нас нет неопровержимых доказательств.