Текст книги "Замок Кристо (ЛП)"

Автор книги: Арно Штробель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Он закрыл глаза, благодарный за эту крохотную передышку. Окружающий мир постепенно утрачивал значение, и он прислушивался к собственному дыханию – оно звучало всё отчётливее. Но вместо того чтобы замедлиться, каждый вдох давался всё тяжелее – словно лёгкие ненасытно, неустанно требовали воздуха.

И вдруг рядом послышался стон.

В замешательстве он открыл глаза. Вокруг царила тьма – абсолютная, непроглядная чернота. Однако справа от него, словно высвеченное неведомым источником света, отчётливо проступало женское тело. Длинные смоляные волосы. Неземная красота.

Франческа. Его Франческа.

Он улыбнулся. Он не знал другого человека, который так безоглядно любил бы жизнь, так непоколебимо верил бы в лучшее – в любой ситуации, даже самой отчаянной. Даже мёртвая, она излучала кротость и нежность…

Мёртвая? С чего я взял, что она мертва? Ведь только что она стонала.

Он склонился над ней, прижал ухо к груди. Тишина. Он торопливо схватил её за плечи, тряс, снова и снова звал по имени. Но она лишь безвольно обвисала в его руках.

Звон.

Он встрепенулся – и уставился на приборную панель BMW. Протёр глаза, огляделся, всё ещё не вынырнув из вязкого, дурного сна. На футлярах от компакт-дисков, втиснутых в отсек у рычага переключения передач, лежала его связка ключей.

Сон. Опять один из этих проклятых снов.

Он откинулся на спинку сиденья. Провёл тыльной стороной ладони по лбу – рука оказалась мокрой. Повернул ключ зажигания и бросил взгляд на дисплей магнитолы. 9:20.

Пятнадцать минут сна – и ощущение, будто его пропустили через жернова. Как почти каждое утро, когда он просыпался в мокрой от пота постели – иногда с криком, иногда рывком садясь в темноте.

Так продолжалось уже девять месяцев. Он почти потерял надежду, что когда-нибудь станет легче, что затянутся раны, выжженные в его душе тем роковым днём десять месяцев назад.

Измотанный, он прикрыл глаза, и картины снова поплыли перед ним – неумолимые, как кадры кинохроники.

Франческа. Деревня его родителей, рождественские каникулы. Прогулка с его прекрасной, единственной женой.

Смеясь и крепко обнявшись, они бредут по узкой тропинке между полями. То и дело останавливаются, целуются, нежно касаются друг друга кончиками носов, заглядывают в глаза. Опьянённые счастьем, они не замечают, как небо затягивается грозовыми тучами, – пока на лица не падают первые тяжёлые капли.

Они бегут, взявшись за руки, но всё равно хохочут – промокнуть им не страшно.

За полем проступает силуэт полуразрушенного дома. Они лишь переглядываются – слова не нужны. Стены ещё стоят, на прогнивших балках кое-где уцелела черепица, но дождь, набирающий силу с каждой секундой, хлещет сквозь прорехи в крыше.

Франческа радостно вскрикивает, заметив на полу открытый люк. Вниз ведёт лестница – ветхая, но на вид более или менее надёжная. Он колеблется – слишком опасно, – но Франческа уже внизу.

– Иди же, – зовёт она. – Здесь сухо. Иди и посмотри, что я для тебя приготовила, мой любимый.

Он спускается. Подвал невелик – голые стены без штукатурки, неровный земляной пол. Пахнет сырой землёй, чем-то первозданным.

В тусклом свете, сочащемся через люк, он видит Франческу: она прислонилась к песчаной стене, у её ног – груда мокрой одежды. Обнажённая. Прекрасная.

Песок осыпался со стены на её белые плечи, и Франческа медленно, не отрывая от него взгляда, втирает его в свою маленькую грудь, оставляя на коже тёмные полосы. Он чувствует, как желание вспыхивает внизу живота – горячее, почти лишающее рассудка.

Он подходит к ней. Они целуются. Но ей мало – она мягко увлекает его на землю, стремительно оказывается сверху и начинает двигаться, покачиваясь, стонет, когда он входит в неё. Неуловимо нежное создание мгновенно обращается в страстную, ненасытную женщину, кричащую от наслаждения.

Они забывают, где находятся, растворяясь друг в друге без остатка.

До тех пор, пока чудовищный удар грома не сотрясает стены.

Почти в тот же миг над ними разверзается ад: потолок обрушивается лавиной пыли и обломков, и мир гаснет.

Когда он приходит в себя, вокруг кромешная тьма. Дышать почти невозможно. Он не может пошевелиться – всё тело пронзает болью, грудь сдавлена неподъёмной тяжестью. Что-то щекочет лицо.

Ему требуется мучительно долго, чтобы понять: это волосы его жены.

Он шепчет её имя. Зовёт громче. Ещё громче. Отчаяннее. Пытается высвободить руку – тщетно.

Проходит целая вечность, прежде чем он заставляет себя признать: Франческа мертва. Целая вечность, пока их наконец находят.

Двадцать четыре часа он лежит погребённый под руинами старого дома. Двадцать четыре часа его мёртвая обнажённая жена покоится на нём. Двадцать четыре часа, за которые он теряет веру в Бога.

Варотто рывком открыл глаза. По щекам тянулись влажные дорожки. Он резко замотал головой, стряхивая страшные образы, словно налипшую паутину. Через несколько минут он уже бежал к лифту – купить наверху, в супермаркете, сэндвич. А четверть часа спустя снова влился в плотный поток машин.

Мысли его неотвратимо вернулись к убийствам.

ГЛАВА 07.

Ватикан. Апостольский дворец

Его Святейшество папа Александр IX долго и молча, с озабоченным лицом смотрел на префекта Конгрегации по вопросам вероучения – как это нередко случалось при их встречах.

Четыре года назад тогдашний кардинал-префект Конгрегации по делам епископов Массимо Фердоне вышел победителем из самого памятного конклава в истории Церкви. Возглавив её под именем Александра IX, он принял руководство институтом, который десятилетиями балансировал на краю пропасти из-за деятельности тайного братства.

Новый понтифик был вынужден отстранить от должностей сотни членов секты – некоторые из них проникли на самые высокие уровни Римской курии, – а многих и вовсе отлучить от Церкви. И хотя ему удалось при помощи горстки преданных людей скрыть наиболее чудовищные факты, антиклерикальные СМИ всё же ухватились за случай и на основании того немногого, что просочилось наружу, разожгли настоящую травлю, вызвавшую волну отступничества от веры.

Тяжкое бремя принял на себя этот Папа – и бремя оставило на нём свой след.

Кардинал Зигфрид Фойгт стал его ближайшим доверенным лицом в те трудные годы. И это несмотря на то, что сам он был немцем – как и основатель, и последующие руководители того братства.

В минуты, подобные этой, когда Церковь, казалось, вновь настигало её проклятое прошлое, Фойгт испытывал бесконечную жалость к усталому старику в белом папском облачении.

– Вы полагаете, он готов к этому заданию? – нарушил наконец тишину Святой Отец. Голос его дрожал.

Кардинал Фойгт пожал плечами:

– Не знаю, Ваше Святейшество, я ещё не говорил с ним лично. Он живёт в монастыре уже четыре года и за всё это время ни разу не переступал его порога. Как заверил меня настоятель, никто из братии не подозревает, кто на самом деле этот человек, нарёкший себя Маттиасом.

Фойгт помолчал мгновение, собираясь с мыслями.

– Он ведёт крайне замкнутую, благочестивую жизнь и целиком посвятил себя изучению тёмных братств, тайных обществ и лож. Его познания в этой области к настоящему времени должны быть поистине исключительны. Сегодня же я вылечу на Сицилию, чтобы лично убедиться, достаточно ли он окреп духом и можно ли идти на этот риск.

Он сделал паузу и тяжело вздохнул.

– Но, по существу, ни у нас, ни у него нет выбора. Вы помните условия: итальянское правосудие вправе привлекать его в качестве консультанта всякий раз, когда речь идёт о раскрытии преступлений, за которыми может стоять религиозная организация.

Слегка потускневшие глаза папы вспыхнули тревогой.

– Вы полагаете, это именно тот случай? Нам есть о чём беспокоиться, кардинал?.. После того кошмара четыре года назад…

– Надеюсь, что нет, Ваше Святейшество. Но позвольте мне сначала поговорить с ним. Вечером я вернусь и доложу.

Святой Отец кивнул – скорбно, тяжело – и осенил кардинала-префекта крестным знамением.

Покинув Апостольский дворец, Фойгт решил, невзирая на непогоду, пройтись по Ватиканским садам. Ему нужен был воздух.

Последний час с неумолимой силой воскресил в его памяти страшные события четырёхлетней давности, и он снова видел себя – сидящим в кабинете епископа Корсетти перед стопкой пожелтевших дневников.

ГЛАВА 08.

Рим. Квестура, виа Сан-Витале, 15.

– Что за таинственность, Франческо? Почему ты не сказал мне по телефону, что за новое дело?

Франческо Тиссоне оторвался от монитора.

Как же он невероятно устал, – мелькнула мысль при виде начальника, стремительно пересекавшего кабинет. Тиссоне молча указал на стул для посетителей, стоявший перпендикулярно к столу.

– Сначала буонджорно, Даниэле.

– Буонджорно. Надеюсь, отпуск прошёл хорошо, – проворчал Варотто, грузно опускаясь на стул. – Хотел бы я посмотреть, насколько любезным ты был бы, если бы четверо суток мотался по всему Риму и каждую ночь спал от силы жалкий часок-другой, потому что на рассвете тебя опять будят очередной скверной новостью.

Тиссоне растянул худощавое лицо с породистым римским носом в широкую ухмылку:

– Пожалуй, куда любезнее, ведь я лет на десять моложе тебя и способен вынести значительно больше.

Но, не успев договорить, он уже пожалел о сказанном. Поспешно добавил:

– Прости, Даниэле, это было бестактно. Я же знаю, что ты…

– Оставь, – резко оборвал его Варотто. – Итак, что произошло?

Тиссоне выдвинул ящик стола, извлёк листок и положил перед Варотто на безупречно чистую столешницу.

Варотто терпеть не мог тиссоновской маниакальной страсти к порядку, однако знал коллегу достаточно давно, чтобы понимать: с этим ничего не поделаешь.

Он склонился над распечаткой. Увеличенное фото мертвеца. Мужчина сидел прямо в кресле – судя по обстановке, в гостиной. На шее – цепочка с небольшим деревянным крестом. Никаких видимых следов насилия. Длинные светлые волосы, бежевая ряса и сплетённый из терновых ветвей венок на голове.

– Нашли что-нибудь ещё? – спросил Варотто, не отрывая взгляда от снимка. – Татуировка?

– На том же месте, что и у остальных.

Варотто поднял голову:

– Понятия не имею, какую станцию Крёстного пути это должно изображать. Поэтому ты и сказал, что всё становится всё более странным?

Тиссоне самодовольно провёл ладонью по коротким чёрным кудрям.

– Нет, – объявил он с уверенностью человека, приберегшего главный козырь. – Самое странное ещё впереди. Женщина, которая обнаружила его в таком виде, – его мать.

Варотто нахмурился:

– Безусловно, это ужасно – сын убит, а она ничего не слышала, Франко. Но разве это так уж необычно?

– Само по себе – нет, ты прав. Дом большой, синьора Костали спит на верхнем этаже, к тому же принимает снотворное. Но вот что действительно необычно: её сын был похищен восьмилетним ребёнком. И с тех пор бесследно пропал.

Варотто замер.

– Подожди. Ты хочешь сказать, что его похитили в детстве, а сегодня, спустя почти двадцать лет, он объявился? В её доме? Уже взрослым мужчиной – но, к несчастью, мёртвым? Я правильно тебя понял?

Тиссоне серьёзно кивнул.

Варотто откинулся на спинку стула. Долго молчал.

– Не может быть, – наконец пробормотал он. – Просто не верю. Как она вообще могла его узнать? Последний раз она видела его восьмилетним!

Тиссоне пожал плечами:

– Она сказала, что абсолютно уверена: мертвец – её Стефано. Я, разумеется, распорядился провести ДНК-анализ… Но вполне могу себе представить, что мать в таком деле не ошибается.

И лишь теперь – когда Тиссоне во второй раз произнёс слово «мать» – Варотто всё понял.

Он застонал.

– Он – её сын, – произнёс он глухо, тяжело поднялся, подошёл к окну и с поникшей головой уставился вниз, на тротуар.

– Почему ты вдруг поверил? Откуда такая перемена? – удивлённо спросил Тиссоне.

– Крёстный путь, Франко, – серьёзно сказал Варотто, оборачиваясь к коллеге. – Четвёртая станция. Иисус встречает свою Мать.

Тиссоне смотрел на него так, словно разум отказывался принять услышанное. Несколько секунд он сидел совершенно неподвижно.

– Боже мой, – произнёс он наконец. – А мы-то решили, что преступник выбирает станции произвольно. Мы думали – это восьмая. Когда Иисус встречает плачущих женщин. Потому что синьора плакала – это я тебе гарантирую.

– Но женщина была только одна, – возразил Варотто. – Кто бы ни стоял за этим безумным замыслом, он перфекционист. Он хочет воспроизвести каждую станцию в точности. Если бы ты изучил фотографии с места в лесу, где была разыграна пятая станция, вместо того чтобы здесь раскладывать карандаши по линейке, ты бы и сам до этого дошёл. – Он помедлил. – Впрочем, может, и нет.

Тиссоне шумно вздохнул, но промолчал.

Таков уж Варотто. Таким он был всегда – ещё до того, как встретил Франческу. И таким стал снова после того, как…

Варотто указал на фото жертвы, по-прежнему лежавшее на столе:

– Во всяком случае, это четвёртая станция. Мать в состоянии давать показания?

– Нет, ни в коем случае! – Тиссоне вскинул руку в отстраняющем жесте, словно заслоняя синьору Костали от своего начальника. – Она пережила тяжелейший шок, находится на стационарном лечении. Если только представить: она находит своего…

– А отец? – нетерпеливо перебил Варотто.

Тиссоне с сожалением покачал головой:

– Он не справился с похищением. Запил и через полгода после исчезновения Стефано бросился с моста.

Он постучал пальцами по толстой папке, лежавшей перед ним.

– Всё здесь. Материалы дела тех лет.

Варотто в ярости принялся мерить кабинет шагами:

– Бедная женщина… Сначала у неё похищают маленького сына – и он бесследно исчезает на двадцать лет. А потом его убивают лишь потому, что убийце нужен очередной исполнитель главной роли в его чудовищном мистериальном действе. Это же чистое безумие!

Внезапно он остановился как вкопанный. Лицо его побелело.

– Но… но это означало бы… что убийство было спланировано ещё двадцать лет назад!

ГЛАВА 09.

Сицилия.

Самолёт – современный пятидесятиместный Eurojet авиакомпании Alitalia – приземлился в Катании ровно в 12:45.

Мужчина, ожидавший в зале прилёта, давно миновал шестой десяток. Иссушённое аскезой тело было облачено в тёмно-коричневую рясу грубого сукна, перехваченную на узких бёдрах толстым верёвочным поясом.

Заметив куриального кардинала среди прибывших пассажиров, он двинулся навстречу – и ни единая эмоция не дрогнула на его обветренном, изрезанном глубокими бороздами морщин лице.

– Добро пожаловать на Сицилию, Ваше Преосвященство, – приветствовал он Фойгта, склонился к его ухоженной руке, коснулся губами перстня, выпрямился и, бросив «Прошу, следуйте за мной», быстро зашагал в сторону парковки.

Кардинал Зигфрид Фойгт не держал на монаха обиды за немногословие. Жизнь братии определялась тишиной и складывалась – помимо изучения старинных рукописей и тяжёлого физического труда на полях – прежде всего из молитвы и созерцания.

Именно эта отстранённость монашеской общины от мирской суеты четыре года назад послужила решающим доводом, чтобы поместить «его» именно сюда.

Внедорожник, к которому направился монах, был явно очень стар. На тех немногих участках, где из-под толстого слоя грязи ещё проступала краска, она вздулась пузырями, проеденными ржавчиной. Однако, к удивлению кардинала, салон оказался безукоризненно чист.

Фойгт невольно улыбнулся. Между укладом монашеской жизни и этим автомобилем обнаруживалась своеобразная параллель: внешнее значения не имело – зато внутреннее берегли тщательно, и потому оно оставалось безупречным.

Спустя полчаса после того, как они миновали Катанию, окрестности сделались сельскими. Убранные поля, виноградники, апельсиновые, лимонные и оливковые рощи. Фойгт припомнил, что где-то читал: здешняя почва необычайно плодородна благодаря выветрившейся лаве Этны.

Несколько километров спустя дорога начала петлять в крутых подъёмах, а за Николози пейзаж определяли уже буки, дубы, сосны и прежде всего этнейский дрок.

Кардинал помнил ещё по первому визиту четыре года назад: последний отрезок пути до укрытого от посторонних глаз монастыря был очень узок и круто уходил в гору. Молчаливый монах гнал Land Rover по ухабистой гравийной дороге, и из-под колёс то и дело вылетали камни – словно снаряды, с глухим стуком ударявшие о скальную породу.

Фойгт вцепился в ручку дверцы и послал к небесам краткую молитву.

Черты его лица разгладились лишь тогда, когда за последним крутым поворотом впереди показались монастырские стены. Сквозь распахнутые ворота он различил на небольшом плато несколько приземистых строений, расположенных П-образно вокруг просторного двора.

Цветочные клумбы и раскидистые каштаны создавали живописный контраст с почти чёрной вулканической землёй. Монастырь легко можно было принять за старинную усадьбу.

Монах остановил машину между двумя грядками. Навстречу им из-под аркады вышла целая группа братьев в коричневых рясах. Они замерли в нескольких шагах. Один отделился от остальных, приблизился и открыл дверцу перед Фойгтом.

Ветер растрепал его густые, почти снежно-белые волосы.

– Падре Эмилио, – приветливо произнёс кардинал, протягивая настоятелю руку для поцелуя. – Как я рад видеть вас после стольких лет.

Настоятель почти не изменился, – отметил он про себя. По-прежнему в нём чувствовалась неугасимая внутренняя живость, и светло-голубые глаза смотрели так же открыто, как прежде.

– Взаимно, Ваше Преосвященство, – ответил падре Эмилио. – Хотя, признаться, я был бы куда больше рад, если бы поводом для вашего визита послужило нечто иное. Но прошу – пройдёмте внутрь.

Когда Фойгт вслед за настоятелем переступил порог главного корпуса, он ощутил, как тугой узел тревоги снова стянулся в груди.

Незадолго до отъезда в аэропорт утренний звонивший вновь дал о себе знать – и сообщил об обнаружении ещё двух тел.

Пути назад нет. Ему придётся покинуть защиту этих стен.

– Как он отреагировал на нашу просьбу? – торопливо спросил кардинал.

Настоятель замедлил шаг и наконец остановился. Он обернулся и серьёзно посмотрел Фойгту в глаза.

– Ваше Преосвященство, Маттиас живёт здесь уже четыре года и прекрасно вошёл в нашу общину. Он тихий, глубоко отзывчивый человек – охотно делится знаниями и не чурается никакого физического труда. За всё это время он ни разу не заговорил ни с кем из нас о своём прошлом. Мы это уважали.

Падре Эмилио помолчал, словно подбирая слова.

– Его детство, насколько мне известно из донесений епископа Корсетти, было настоящим кошмаром – с самого начала нацеленным на воспитание слепого, безоговорочного послушания. Как вы знаете, его младший брат Франц под этим гнётом надломился. Смерть Франца разрушила что-то в душе Маттиаса – навсегда.

Настоятель помедлил ещё мгновение, не отводя от кардинала пронзительного взгляда.

– И теперь его хотят в одночасье вернуть к прошлому, которое он четыре года назад перечеркнул. Простите мою прямоту, Ваше Преосвященство, но это жестоко.

– Вы хотите сказать, что так и не рассказали ему об убийствах на Крёстном пути? – удивлённо спросил кардинал.

Настоятель выдержал его взгляд:

– Нет, Ваше Преосвященство. Но я полагаю, в этом и нет необходимости. Ваш приезд говорит сам за себя. С той минуты, как Маттиас узнал о вашем намерении посетить нас, он сидит в своей келье и молится.

Они вошли в длинный коридор со стенами, покрытыми бежевой штукатуркой. Между тяжёлыми деревянными дверями по обеим сторонам висели потемневшие от времени изображения библейских сцен.

Они миновали семь или восемь дверей, прежде чем настоятель остановился.

– Вот здесь, Ваше Преосвященство.

Когда кардинал поднял руку, чтобы постучать, падре Эмилио бросил на него неопределённый, полный невысказанной тревоги взгляд – и молча удалился.

Мужчина сидел спиной к двери на каменном полу, перед узкой кроватью, занимавшей всю ширину кельи. Мерцающий свет двух свечей – одной в тяжёлом кованом держателе на стене, другой на комоде напротив – заставлял беспокойные тени скользить по голым стенам.

Голова его была опущена. Длинные светлые волосы свободно свешивались на плечи.

Он не обернулся, когда кардинал вошёл в крохотную комнату. Не шевельнулся и тогда, когда Фойгт обратился к нему по-немецки:

– Добрый день, Маттиас. Я рад вас видеть.

Прошло несколько секунд – они растянулись в тишине до бесконечности, – прежде чем мужчина наконец поднялся и повернулся к кардиналу.

Он посмотрел ему прямо в глаза и ответил почти без акцента по-итальянски:

– Un piacere? Ваш приезд сюда, должно быть, означает, что случилось нечто дурное.

Фойгт окинул взглядом высокого стройного мужчину.

Он изменился. Выразительное лицо сорокасемилетнего мужчины казалось мягче – не таким ожесточённым, каким было при последней встрече. Ненависть, прежде таившаяся в глубине его глаз, исчезла без следа.

Кардинал с удивлением обнаружил, что этот человек теперь вызывает в нём невольную симпатию – несмотря на то что четыре года назад он совершил нечто чудовищное.

– Да, к сожалению, это так, господин фон… – Фойгт осёкся, кашлянул, – …Маттиас. Мы бы, разумеется, предпочли, чтобы ваша… помощь больше никогда не понадобилась.

Он тоже перешёл на итальянский.

Маттиас указал на простой деревянный стул у небольшого стола:

– Прошу, Ваше Преосвященство.

Дождавшись, пока кардинал сядет, он опустился на край кровати и произнёс:

– Рассказывайте.

ГЛАВА 10.

Рим. Квестура, виа Сан-Витале, 15.

– Священник?!

Варотто вскочил и гневно уставился на начальника.

– Какого чёрта мне делать со священником? Молить Бога, чтобы Он вывел нас на верный след? Если вы не заметили – Он никому не помогает! Всемогущий притворяется глухим именно тогда, когда в Нём нуждаются больше всего.

Комиссарио-капо Паскуале Барбери нахмурился:

– Даниэле, я понимаю, что после страшного несчастья с твоей женой ты утратил веру в благость Господа и в глубоком отчаянии из-за гибели Франчески заодно проклял и Его наместников на земле. Но сейчас речь идёт не о твоих переживаниях, а об ужасающей серии убийств! До сих пор мы не можем предъявить ровным счётом ничего. Мечемся от одного места преступления к другому, а преступник смеётся нам в лицо. В такой ситуации любая поддержка должна быть кстати – откуда бы она ни исходила.

Голос Барбери с каждой фразой становился всё жёстче. Он подался вперёд:

– Доктор Парелла признал тебя трудоспособным два месяца назад, Даниэле. Будь добр – веди себя соответственно. Иначе мне придётся отстранить тебя от дела.

Они молча мерились взглядами, пока Варотто не сдался и не опустился обратно на стул.

– Прости, Барбери. Просто…

– Это распоряжение сверху, Даниэле. Здесь не о чем дискутировать.

Барбери опустил взгляд на листок с пометками.

– К тому же этот человек вовсе не священник. Скорее что-то вроде мирского брата. Живёт в монастыре на склоне Этны и, судя по всему, является крупнейшим специалистом по сектам и религиозным тайным обществам. А после того, что ты доложил мне сегодня о четвёртой и пятой станциях, такой эксперт нам очень пригодится.

Комиссарио-капо понизил голос:

– Правда, кое-что я и сам не могу себе объяснить. Ему предоставляют самые широкие полномочия – и со стороны Ватикана, и от нашего главного начальника. Ему даже собираются выдать служебное удостоверение. А ещё более странно то, что квесторе лично попросил меня внимательно за ним наблюдать и немедленно докладывать, если что-то покажется подозрительным.

– Тот, кто рассчитывает на «помощь» вон того, – проворчал Варотто, – уже сам по себе кажется мне подозрительным.

Барбери смерил его предостерегающим взглядом:

– Даниэле! Напиши рапорт, потом езжай домой и выспись. Ты совершенно вымотан и уже не способен здраво мыслить. Завтра утром продолжим.

Варотто молча кивнул и встал. Он уже был у двери, когда голос начальника снова его остановил:

– Возьми его с собой, Даниэле. Пусть видит то, что видишь ты. Пусть роется в своих книгах. Может, найдёт что-то полезное – нам, ей-богу, это необходимо. На кону человеческие жизни.

Не оборачиваясь, комиссарио Даниэле Варотто вышел из кабинета.

ГЛАВА 11.

Сицилия.

Маттиас медленно опустил письмо – то самое, что утром было вручено секретарю папской Библейской комиссии, – на стопку газет, которые кардинал тоже привёз с собой.

– Исаия, глава пятьдесят три, – пробормотал он. – Последний стих. Пророчество о распятии Иисуса…

Несколько минут он сидел ссутулившись, явно погружённый в напряжённые размышления, пока наконец не выпрямился и не поднял глаза на кардинала.

– Подведём итог. В Риме происходит серия убийств. Судя по тому, как расположены тела, преступник воспроизводит станции Крёстного пути Господа нашего. Одновременно Ватикан получает это письмо – с пророчеством Исаии о смерти Христа. Вывод очевиден: преступник намерен разыграть весь Крёстный путь целиком, используя свои жертвы в качестве живых – вернее, мёртвых – декораций.

Он помолчал.

– Пока всё логично. Но почему за этим должно стоять тёмное братство? На мой взгляд, здесь действует душевнобольной, одержимый маниакальной идеей, что он призван снова убить Иисуса Христа. Любое религиозное тайное общество преследует куда более далеко идущие цели. Кроме того, оно не убивает собственных членов.

Он поднялся и сделал два шага до двери.

– Ваше Преосвященство, вам нужен не эксперт по сектам, а профайлер.

Фойгт тоже встал. Ему стоило немалых усилий сохранить достоинство.

– Это означает… вы не поедете?

Маттиас уже нажал на ручку и держал дверь открытой.

– Ваше Преосвященство, мне жаль, что вы проделали этот путь напрасно.

Фойгт был обескуражен. Он допускал, что Маттиас станет колебаться, прежде чем вернуться в мир после стольких лет затворничества. Но столь категоричного отказа не предвидел.

Несколько секунд мужчины стояли молча друг против друга. Затем кардинал взял себя в руки:

– Прошу вас, Маттиас, обдумайте это ещё раз – спокойно. Министр юстиции твёрдо убеждён, что именно сейчас настал момент исполнить вашу и нашу часть тогдашнего соглашения. Если вы откажетесь – у вас возникнет множество неприятностей. Не забывайте: ваше дело могут в любой момент поднять снова…

Маттиас не ответил. Лишь с непроницаемым лицом повернул голову в сторону коридора – так что кардиналу ничего не оставалось, как уйти.

Едва дверь за Фойгтом затворилась, немец с длинными светлыми волосами медленно опустился на стул, положил предплечья на стол и уткнулся в них лицом.

Четверть часа спустя – после короткого стука – дверь кельи снова распахнулась.

Маттиас растерянно поднял взгляд.

Если ещё несколько минут назад кардинал Зигфрид Фойгт сохранял самообладание, то теперь от его выдержки не осталось и следа. Он стремительно подошёл к немцу и схватил его за плечо:

– Произошло кое-что, что изменит ваше решение. Эта чудовищная серия убийств приобрела новое, невообразимое измерение.

Маттиас по-прежнему молча и неподвижно смотрел на него.

Фойгта прорвало:

– Я только что долго говорил с министром юстиции. Обнаружена ещё одна жертва. На этот раз – четвёртая станция. Вдова нашла своего сына мёртвым. У себя в гостиной.

Кардинал наклонился вперёд – так близко, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

– На нём та же татуировка, что и на всех предыдущих жертвах. И он был похищен ребёнком… двадцать лет назад… Ему тогда было восемь.

Тишина. Слышно было лишь дыхание двух мужчин.

Пока наконец – после целой вечности – Маттиас не пробормотал:

– Восемь. Столько же было моему младшему брату Францу, когда…

Когда на обратном пути в аэропорт мобильный телефон кардинала снова поймал сеть, Зигфрид Фойгт провёл разговор, уместившийся всего в две фразы:

– Он приедет. Да поможет нам Бог, чтобы мы поступали правильно.

ГЛАВА 12.

Рим. Виа Аурелия.

Даниэле Варотто в очередной раз потёр горящие глаза.

Дождь хлестал по лобовому стеклу. Ночь давно опустилась на город, и он мечтал лишь об одном – наконец добраться до кровати.

Вопреки распоряжению начальника он всё же задержался в управлении: после составления рапорта подробно изучил дело о похищенном мальчике. Однако усилия оказались напрасными – даже после третьего прочтения он не нашёл ничего, что помогло бы продвинуться.

Двадцать лет прошло с тех пор, как Стефано не вернулся домой. Это случилось в выходные: родители повезли его к бабушке в деревню, и мальчик отправился в ближайший лесок – встретиться с друзьями. Туда он так и не дошёл.

Судя по материалам дела, тогдашние коллеги сделали всё возможное и невозможное, но словно был наложен заговор: никто ничего не видел, ни единой горячей улики. Стефано растворился в воздухе.

В лужах плясали яркие отражения встречных фар. К счастью, центр он уже миновал и теперь катил по виа Аурелия на запад.

Три года назад они с Франческой купили квартиру на виа Микеле Пиронти – на третьем этаже любовно отреставрированного дома восемнадцатого века. После чего его утончённая Франческа полгода обходила галереи, антикварные лавки и блошиные рынки в поисках ваз, картин, скульптур и старинных часов, которыми потом украсила их жильё.

Через пять месяцев после её смерти, когда с помощью доктора Парелла он начал постепенно замечать окружающий мир, он хотел продать квартиру. Но когда первые покупатели позвонили в дверь, не смог их впустить.

Отдать дом Франчески в чужие руки – значит осквернить её память.

Ощущение было внезапным и абсолютно отчётливым. Он думал о маленькой комнате, куда перенёс все её личные вещи. Раньше это был её кабинет – там по-прежнему стоял письменный стол с компьютером, за которым она вечерами писала репортажи для «Il Cortanero».

Он превратил эту комнату в часовню – место уединения, куда уходил, когда невозможность жить без неё становилась невыносимой. После этого, как правило, чувствовал себя ещё несчастнее. И всё же не мог заставить себя раздать её вещи, попрощаться с прошлым, которое было неразрывно связано с ней.

Сзади взвизгнули тормоза.

Варотто вздрогнул. Мерседес с яростными гудками пронёсся мимо, и лишь тогда он осознал, перед каким зданием остановился – неосознанно и наверняка не включив поворотник.

Он стоял перед церковью.

Их церковью. Здесь они венчались.

Он заглушил мотор.

Старый храм стоял чуть в глубине, посреди небольшого парка. Они часто приходили сюда вместе – по воскресеньям на службу, в те времена, когда он ещё находил смысл в том, что священник говорил с амвона. Иногда приходили и в будни, поздним вечером, когда их машина после ужина в ресторане словно сама собой сворачивала к тому месту, где их счастье получило Божье благословение.

Благословение, которое теперь казалось ему одним сплошным фарсом.

С того рокового зимнего дня массивные стены этой церкви были для него уже не защитным оплотом храма их любви – лишь предостережением: никогда больше не обольщаться словами наместника силы, которая отнюдь не была милостивой.

И всё же сейчас он машинально открыл дверцу и вышел. Словно робот на дистанционном управлении.