355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Аркадий Белинков » Юрий Тынянов » Текст книги (страница 25)
Юрий Тынянов
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:40

Текст книги "Юрий Тынянов"


Автор книги: Аркадий Белинков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 32 страниц)

Только качество кофе за эти годы (1929-1943) значительно повысилось.

Тынянов начал понимать, что жизнь стала лучше, веселее.

И поэтому все в "Пушкине" становится лучше, веселее и благоуханнее.

Тынянов стал наконец серьезно задумываться над своими ошибками, а в некоторых случаях проявил тенденцию к решительному исправлению. Подобные же явления стали отмечаться и в отношении героев его романа. В связи с этим они, то есть герои, уже не пьют отвратительный желудочный кофе. Теперь они пьют благоуханный.

Кроме кофе значительно улучшился в романе сам Чаадаев.

Чаадаеву в "Пушкине" столько же лет, сколько Чаадаеву в "Кюхле", но в "Пушкине" он выглядит просто красавчиком.

Это вам не "тонкие язвительные губы" да "белесоватые глаза", которые "равнодушно скользнули" на странице девяносто восьмой романа в 1925 году.

Вот какой молодец перед нами в "Пушкине":

"Танцевал он ни скоро, ни медленно и, когда улыбался, его улыбка была медленной наградой всех женщин. И они улыбались. Пушкин смотрел на него как зачарованный...

Чище его мундира не было. Стройней не было".

Может быть, художник стал подклеивать к истории?

Все стало теперь милым, веселым, благоуханным и улучшенным.

Может быть, как все прошедшее?

Что прошло, то будет мило?

Или безразлично?

Или по каким-нибудь другим причинам?

В основе каждого научного и художественного произведения Тынянова всегда лежит документ. В статье документ служит для доказательства или опровержения. Иногда предлагается новое толкование его. Пройдя через статью, документ попадает в роман. В романе он играет лишь роль сценария и здесь претерпевает более значительные превращения. Документ попадает в роман в качестве главного предложения, которое писатель расцвечивает орнаментом придаточных. Но особенно важным оказывается то, что в нем выделяются более существенные или опускаются менее существенные черты.

У Тынянова от "Кюхли" до "Пушкина" повышается роль документа и снижается его автономия в художественном контексте.

Документы:

1. "29(ноября). – ...

Я счастлив был!.. нет, я вчера не был счастлив: поутру я мучился ожиданьем, с неописанным волнением стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу – ее не видно было! – наконец я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, сладкая минута!

Он пел любовь – но был печален глас.

Увы! он знал любви одну лишь муку!

Жуковский.

Как она мила была! как черное платье пристало к милой Б[акуниной]!

Но я не видел ее 18 часов – ах! какое положенье, какая мука. –

Но я был счастлив 5 минут –"*.

2. "Она (Бакунина. – А. Б.) часто навещала брата своего и всегда приезжала на лицейские балы. Прелестное лицо ее, дивный стан и очаровательное обращение произвели всеобщий восторг во всей лицейской молодежи"**.

* А. С. II у ш к и н. Полное собрание сочинений, т. 12, 1949, гтр. 297.

** "Записка С. Д. Комовского". В кн.: "Пушкин, его лицейские товарищи и наставники". Статьи и материалы Я. Грота. СПб., 1899, гтр. 220.

Статья:

"Эту безнадежную страсть, в которой поэт не может сам себе признаться без ужаса (перед этим цитировалась "Элегия" 1816 года.– А. Б.), комментаторы по инерции приписывали все той же "литературной" героине лицейских элегий Е. П. Бакуниной, благо ни она, ни отношения Пушкина к ней, ни даже самое знакомство его с нею сколько-нибудь определенно ближайшим образом не засвидетельствованы.

Никому не пришлось задуматься над тем, что признаться себе в страсти к молоденькой, красивой царскосельской фрейлине, сестре лицейского товарища, Пушкин мог без всякого ужаса; более того, если не страсть, то легкая полувымышленная влюбленность в нее не только Пушкина, но и одновременно двух его других товарищей, Пущина и Илличевского, была совершенно и заведомо известна, так что Пущин упоминает о ней в своих записках, а сам Пушкин в 1825 году в вариантах стихотворения "19 октября". (Имеется в виду строка "Как мы впервой все трое полюбили".– А. Б.) Это юношеское, скоропреходящее увлечение, как бы имевшее главным образом цель доставить пищу для элегий, до того мало задело Пушкина, что за всю жизнь он не нашел случай заинтересоваться ни героиней этих элегий, ни ее жизнью. Она очень мало нам известна. Лицейские "отшельники" ловили всякий мелькавший мимо женский образ, и образ Бакуниной, можно смело сказать, скользнул мимо Пушкина совершенно бесследно"*.

* Ю. Т ы н я н о в. Безыменная любовь. "Литературный критик", 1939, № 5-6, стр. 162.

Роман:

"Потребность видеть ее стала у него привычкой, – хоть не ее, хоть край платья, которое мелькнуло из-за деревьев. Раз он увидел ее в черном платье, она шла мимо лицея, с кем-то разговаривая. Он был счастлив три минуты, пока она не завернула за угол. Черное платье очень шло ей. Ночью он долго не ложился, глядя на деревья, из-за которых она показалась. Он написал стихи о смерти, которая присела у его порога, – в черном платье. Он прочел их и сам испугался этой тоски, – он знал, что это воображаемая тоска и воображаемая смерть, – от этого стихи были еще печальнее. Он удивился бы, если бы обнаружил, что хочет ее только видеть, а не говорить с нею. Что бы он сказал ей? И чем дальше шло время, тем встреча становилась все более невозможной и даже не нужной. Он по ночам томился и вздыхал...

Жанно неохотно признался, что вот уже две недели, как влюблен и это мешает ему спать. Через две минуты Александр узнал с удивлением, что он влюблен в ту же Эвелину, то есть Екатерину, в Бакунину...

Назавтра Пущин, весь красный, сунул ему листок и потребовал прочесть. Александр прочел листок. Это было послание, довольно легкое по стиху... Пущин настаивал на том, что это был Илличевский, длинный, как верста...

Александр с удовольствием на него поглядел. Все трое любили одну и при этом одновременно...

Потом они однажды столкнулись все трое, лбом ко лбу: Пущин, Илличевский и он. Илличевский остолбенел и долго смотрел на них, разиня рот, пока не убедился, что открыт...

Александр по-прежнему был счастлив, когда видел Бакунину, он подстерегал ее, но ночные вздохи стали все реже. Он спал теперь спокойно, ровно, не просыпаясь до утра. Однажды ему стало вдруг по-настоящему грустно; он так и не увиделся с нею; он больше не хотел и почти боялся встретить ее; может быть, он не любил ее и раньше. Он отложил стихи к ней и постарался как можно реже о ней вспоминать".

Такое использование документа характерно для Тынянова. Писателю важно дело человека, о котором он пишет. Поэтому в романе он выделяет то, что в документе было второстепенным мотивом, – стихи. Главным в романе становится поэзия – главное дело героя. Писатель взял из документов "черное платье", "был счастлив пять минут", "встреча", "всеобщий восторг во всей лицейской молодежи" и сделал вывод: "Это юношеское, скоропреходящее увлечение, как бы имевшее главным образом цель доставить пищу для элегий..."

В романе тема превращения жизненных впечатлений в стихи становится основной.

Но развертывание сухого сообщения в подробность для Тынянова не метод, а один из приемов. Часто он разрешает строку документа чисто композиционным ходом. Тынянову важно опровергнуть предположение, что героиней лицейских элегий была Бакунина. Он пишет в статье: "Образ Бакуниной, можно смело сказать, скользнул мимо Пушкина совершенно бесследно". В романе этот вывод он не развивает в повествование, а решает исключением повествования. Тема начинается с эмфатически насыщенного эпизода: "Весь день Пушкин был в волнении: это был первый его выход в свет. Эвелина ждала его... он не знал, как встретиться с Екатериной Бакуниной". Повествование становится все более напряженным. Идут строки о стихах, посвященных Бакуниной, о "втором влюбленном": "...он вдруг задохнулся, засмеялся..." Потом идет портрет Бакуниной. Выделено то, что она "бледная" и "с неровным румянцем". Пушкинское отношение передано глаголом "боялся" (ее улыбки). И – все. Больше пушкинского восприятия Бакуниной нет. Дальше идут бал, мать Бакуниной, молодые люди, странно похожие друг на друга, подруги, дамские угодники и гусары. Бакунина замещена. Она вытеснена Чаадаевым: "Пушкин смотрел на него, как зачарованный".

Тынянов убежден в том, что Бакунина не сыграла серьезной роли в жизни Пушкина, что не она героиня послелицейских элегий и элегии "Счастлив, кто в страсти сам себе", и поэтому легко отпускает ее. Это художественный эквивалент одного из положений статьи: "...образ Бакуниной... скользнул мимо Пушкина совершенно бесследно". Это прием, заменяющий рассуждение о малой роли Бакуниной в жизни Пушкина.

Но основные документы, которыми пользуется Тынянов в своих романах, это произведения его героев. Произведения не пересказываются; из них извлекается биографическая деталь или тема, часто побочная, которая, попав в эпизод романа, приобретает значение иное, чем то, которое было у нее в стихотворении. Стихи другого времени, нежели время повествования, вводятся главным образом в тех случаях, когда в них самих мотивировано обращение к прошлому. Подчеркивание побочной темы приводит к переосмысливанию текста-прототипа.

Стихотворение "Зорю бьют... из рук моих" Тынянов использует в ответственном месте романа – там, где его герой оканчивает лицей. Мотив "зори" взят аллегорически, как начало жизни: кончен лицей, начинается молодость, жизнь. Это сделано на проведении через всю главку вариации полустишия "Зорю бьют...".

"Зорю бьют.

Рассветало. День еще не наступил. Все было как всегда...

Зорю бьют.

Первый звук трубы, унылый, живой и сразу потом – тонкий, точный, чистый, голосистый звук сигнального барабана.

Зорю бьют".

Четыре последних пушкинских строки служат только мотивировкой, по которой использовано стихотворение 1829 года для повествования о лицейских годах:

Звук привычный, звук живой,

Сколь ты часто раздавался

Там, где тихо развивался

Я давнишнею порой.

На этом парафраза стихотворения заканчивается, тема его – чтение, вызвавшее воспоминание о лицее, – исчерпывается. Все остальное связано уже не со стихотворением, а с Данте, взятом независимо от стихотворения, использованном как повод для темы, к стихотворению отношения не имеющий.

Главка, написанная как стихотворение в прозе, шедшая сначала параллельно пушкинскому тексту, уходит от него в ассоциации, связанные с именем Данте. Начинается главная тема, из-за которой, собственно, написана вся главка; стихотворение и нужно было лишь как импульс для этих ассоциаций. Стихотворение в прозе сделано как русский перевод темы Данте (Данте – Беатриче). Русский перевод темы: Пушкин – Екатерина Карамзина. Пушкинская "давнишняя пора" переосмысливается в давнишнюю пору Данте, историю.

"Зорю бьют. Из рук его выпал ветхий том, который ночью он листал, Данте...

Зорю били.

Эта точность, голосистая и быстрая... снимала неверные, тлеющие сны. Его любовь была точна, как время..."

Возникает новый мотив – времени.

"...Как время... как будущее. Больше всего, точнее всего будущее было предсказано прошлым, прошедшим.

История Российская, русская, Катерины Карамзиной, была в уме и сердце".

Тема любви-преклонения, тема Беатриче – Карамзиной вырастает из ассоциации, вызванной именем Данте, и сменяется темой истории. Теперь Карамзина связывается с этой темой.

Зорю бьют. Голосистый и живой звук будит его. Он просыпается. Первая мысль – о его любви. Любовь точна, как будущее. Будущее предсказано прошлым. Прошлое – это история русская, История Российская. История Российская – это И. М. Карамзин. Жена его, Катерина Карамзина, была в уме и сердце. А незадолго до этого было сказано: "Он вдруг понял, что всю историю русскую, от времен Владимира Красного Солнышка, он узнал точно здесь, у Карамзиных, да только не от него, а от нее, от Катерины Андреевны. Она была по отцу Вяземская, княжна, с головы до ног княжна, а говорила детям певуче: детёнки мои. Ведь так, почти так, только Арина говорить умела. Аминь! Аминь! Рассыпься!"

(Я не останавливаюсь на том, что роль Катерины Андреевны в русской истории, в истории русской культуры, в судьбах Мироздания, равно как и в жизни Пушкина, вероятно, несколько преувеличена.)

Связь тыняновского творчества с документом, с источником всегда была очень сильна. Это относится и к его научной работе, и к беллетристике, к беллетристике особенно. Все художественные произведения Тынянова поставлены на документах, причем художественные произведения в большей степени, чем теоретические исследования. (Именно потому, что они носили во многих случаях чисто теоретический характер.) Роль документа в научном творчестве Тынянова после того, как началась работа над художественными произведениями, повышается. Статьи первого периода, вошедшие в книгу "Архаисты и новаторы", меньше связаны с документом, чем исследования 30-х годов. Для ранних литературоведческих работ Тынянова характерно скорее чистое теоретизирование, чем использование материалов, полученных в результате анализа источников. После "Архаистов и новаторов" научная работа Тынянова в большей степени, чем раньше, приобретает вспомогательное значение: она начинает служить его беллетристике. Она становится материалом, из которого строится роман. С этим, несомненно, связан и более пристальный интерес к документу.

В начале 30-х годов начали складываться две традиции, одинаково неправильно толкующие Пушкина. В одном случае поэта прятали под покровы хрестоматийного глянца, а в другом, сорвав всяческие покровы, превращали его в человека без поэзии.

Тынянов написал роман, стараясь опровергнуть обе традиции. Он никогда не работал по привычным, часто непроверенным и неправильным схемам. Это сказано не для того, чтобы похвалить человека, о котором пишешь книгу, а для того, чтобы обратить внимание на то, что было одним из свойств его исследовательского метода. Скептическое отношение к непроверенным и неправильным представлениям свойственно Тынянову-ученому, и Тынянов-художник продолжал с той же неприязнью относиться к вещам, казавшимся правильными только потому, что их повторяли чаще других. Он изучал писателя, пытаясь понять, как получилось, что человек такой биографии в таких исторических условиях становился автором таких произведений. Но жизнь писателя и исторические условия интересовали его только в той мере, в какой они прмогали понять то, что писатель сделал. Для этого Тынянов старался пробиться сквозь литературоведческие Завалы. Оставались писатель и его произведения. Деликатные покровы, которыми стыдливо драпировали писателя и его жизнь щепетильные литературоведы, оказались твердыми, как панцирь, и разбивать их было трудно. Первые удары всегда приходились по благонравию.

Литературоведение занимается жизнью великого человека, предполагая, что существует связь между жизнью этого человека и его делом. Это методологически определяющее положение связано с представлением об истории, по которому жизнь и деятельность человека обусловлены социальным и историческим воздействием. Иногда это дает возможность понять, почему люди, которые вошли в историю как создатели очень хороших книг, сыгравших важную роль в жизни человеческого общества, не всегда удовлетворяли даже умеренным условиям нравственных кондиций.

В плохом литературоведении это вызывало недоумение и наспех называлось "противоречиями". То, что главным были книги этих людей, а не то, что они делали в перерыв, не давало решительно никаких оснований замалчивать сделанное в перерыв или утверждать, что вообще никакого перерыва не было, а была только одна поэзия. Отступавшие под ударами большой литературы блюстители благонравия вынуждены были со вздохом признаваться: "Да, Бомарше давал взятки. Ну и что же? Это не мешало ему..." То, что "не мешало", никто не проверял. Что мешает и что не мешает художнику с тем, что он делает как художник, у таких писателей и исследователей не связывается. Научное литературоведение ищет связи между человеком, временем и произведением, между пустившимся в финансовые спекуляции Бомарше, взятками, которые он давал жене судьи г-же Гезман, четырьмя разоблачительными "Мемуарами" и художественным произведением "Женитьба Фигаро".

Исторический деятель может быть понят только в реальной истории, влияние которой распространяется на все его социально-психическое восприятие. Но в истории действуют разнонаправленные и разнокачественные силы, которые вызывают иногда даже у одних и тех же людей и высокое деяние и низкий поступок. Для потомков равенство "хороший писатель – хороший человек" казалось само собой разумеющимся. Бывало же это, увы, не всегда так, и тогда возникали попытки перечеркнуть равенство. Тынянов по опыту своих более ранних вещей знал, что все это не просто. Нужен был новый аспект, иной характер вопроса. Ответ был до сих пор неопределенен или неверен, потому что был неправильно поставлен вопрос. Тынянов не соглашался ни с равенством, ни с перечеркиванием его. Он считал, что задача литературоведе-ния заключается в том, чтобы объяснить художественное произведение, и если для этого нужно изучать, почему Бомарше дал взятку или почему Пушкин написал Соболевскому крайне безнравственное письмо, то изучать надо и не следует бояться уронить в глазах читателя великого человека.

Но иногда испуг перед красивостями приводил к тому, что Тынянов едва ли не намеренно искажал хотя и традиционные, но правильные представления. Так случилось с историей литературных отношений конца 20-х годов, когда, стараясь доказать преувеличенную роль сентиментализма, Тынянов вдруг начинает настаивать на том, что Пушкин был ближе к архаистам, чем к кругу Карамзина. Боязнь красивостей и благонравия вызывает ряд парадоксальных восстановлений в нравах и не менее парадоксальных осуждений. Так нелюбовь к традиционным представлениям приводит к тому, что встреча Василия Львовича с Херасковым, о котором принято говорить с улыбкой, кончается у Тынянова моральной победой Хераскова над сентименталистом Василием Львовичем. Реабилитация Хераскова и понадобилась, только чтобы посрамить сентименталиста, а вовсе не потому, что Тынянов считает Хераскова заслуживающим ее.

Самого Пушкина Тынянов чаще всего подает намеренно сниженным. Иногда это касается портрета, иногда поступка, иногда проскальзывает в авторской оценке. Первая прямая характеристика Пушкина начинается в тоне, мало имеющем общего с акафистом и манерой, в какой писались книжки серии "Жизнь знаменитых мальчиков": "...он был тяжел, неповорот-лив... У него была неопределенная сосредоточенность взгляда, медленность в движениях... Детей, товарищей игр, не запоминал... У него появились дурные привычки...", "...ничего любезного не было в его лице". Это сделано, несомненно, из боязни превратить героя в сусального ангела. За всем этим сквозит определенная тема. Это тема гадкого утенка. Тынянов раскрывает не свое отношение к Пушкину, а отношение окружающих. В мелочной, суетной, недоброй семье, в казенном Царскосельском лицее, в окружении враждебных людей он был гадким утенком.

Тынянов не терпит ни чинного благонравия, ни его родных и любимых сестер – красивостей. Лебеди у него плавают "в канаве", "старые и грязные". "Над прудами в хижинах зимовали лебеди – в каждой хижине пара супругов: на сухой камышовой подстилке, зарывшись носом в перья подруги, лежал старый лебедь и, чуя их приближение, шипел и глухо бормотал сквозь сон – сонный грязный Зевес, который из-за своей Леды принужден был дрогнуть зимою в шалаше". "Дворец Разумовского на сей раз показался Александру сырым, неконченым зданием, вовсе не таким великолепным..." Представление читателю лицеистов происходит совсем не так, как это было в "Кюхле". В "Пушкине" вместо приемной министра, как это было в первом романе, – бедная квартира директора. У министра промелькнули лишь несколько человек и ушли, не задержавшись. В квартире же директора происходит следующее: "Просторная комната поразила его наготою... За высокой английской конторкой стоял бородатый мужик в поддевке и записывал мерку. Трое или четверо кандидатов стояли в одном белье посреди комнаты. Александр остановился в нерешительности, стыдясь своего белья, чиненного Ариною. Однако и у товарищей было не лучше... Все присматривались друг к другу, как рекруты, которым забрили лбы. Бородатый мужик совещался с экономом о прикладе". История у Тынянова выглядит не очень парадно, не очень нарядно. Для того чтобы понять исторического деятеля и историческое событие, Тынянову необходимы реальные вещи, оставленные деятелем или событием. Иначе он не верит в историю. "Счет – счет гостиницы, в которой стоял Генрих в Каноссе: постель – столько-то, вино – столько-то... Хлеб – столько-то. Вы слышите? Вино! Он пил вино! Все представляли себе вино. Он стоял в гостинице. Представляли гостиницу. В факт верили. Он не пал, он стоял в гостинице и пил вино, Каносса была, Каносса была сделкой, факт вошел в сознание"*. Для Тынянова событие начинает существовать, лишь когда оно из "явления" превращается в предмет. Расчистка от красивых вещей, загораживающих подступы к историческому деятелю, была в то время одной из важнейших проблем исторического романа. Но сложность проблемы определяется не тем, сколь много удастся преуспеть в разоблачениях, а тем, чему эти разоблачения служат. Новое в последнем романе Тынянова было не столько в том, что красивые вещи были убраны с дороги и вместо благовоспитанного мальчика появился мальчик со слабостями и некрасивым лицом. Новое было в том, что Тынянов написал не отдельно Пушкина в жизни и отдельно Пушкина в литературе, а сумел показать единство жизни и труда поэта. Поэтический труд стал биографическим фактом.

Для Тынянова, разумеется, важно не развенчание во что бы то ни стало, не срывание одежд, не желание убедить других в том, что король гол, а опровержение неверной традиции, которая дальше добрых намерений не идет. Дело именно в опровержении плохо проверенных мнений, а вовсе не в разоблачениях. Поэтому у Тынянова столь же часты опровержения застоявшихся незаслуженно плохих представлений о событиях и людях, как и опровержения незаслуженно хороших. Таким опровержением незаслуженно плохого мнения о Пушкине были статья "Безыменная любовь" и история его взаимоотношений с Катериной Андреевной Карамзиной в романе. "В книге о живом Пушкине не будет места и легендам о нем как светском льве, как о ветреном любовнике, цинично относившемся к женщинам. Тынянов восстает против этой общепринятой версии"**, – пересказывает репортер выступление писателя.

* "Как мы пишем". Издательство писателей в Ленинграде, 1930, стр. 160.

** Л. Дельман. Встречи с Ю. Тыняновым. "Литературная газета", 15 ноября 1935 года, № 63 (554).

Спорить о том, правильно или неправильно мнение Тынянова, настаивающего на том, что любовь Пушкина к Карамзиной была его единственной любовью, значит заниматься не Тыняновым, а Пушкиным. Я же старался, где мог, заниматься только Тыняновым. Может быть, мне удастся не выйти за эти пределы и сейчас. В связи с Тыняновым важно, что дало ему соображение, на котором он так упорно настаивает. Тынянов настаивает: "В жизни Пушкина была любовь; необычайная по силе, длительности, влиянию на всю жизнь..."* Это, несомненно, важно само по себе, но, конечно, куда важнее то, что дает (как полагает Тынянов) возможность опровергнуть "долго державшееся, одно время даже ставшее ходячим представление о Пушкине, как о ветреном, легкомысленном, беспрестанно и беспечно меняющем свои привязанности человеке. .."**

* Ю. Т ы н я н о в. Безыменная любовь. "Литературный критик", 1939, № 5-6, стр. 160.

** Там же, стр. 180.

Конечно, такой писатель, как Тынянов, делает это не для того, чтобы привести пример, достойный подражания, а для того, чтобы попробовать объяснить поэтическую целостность Пушкина человеческой.

Но получилось так, что статья Тынянова доказывает совсем не то, что хотел доказать автор. Автор хотел доказать, что Пушкин не был легкомысленным человеком, а доказал, что он не был холодным.

В самом деле, для того, чтобы доказать, что Карамзина была единственной женщиной, которую он любил и в эти годы и во все последующие (а в романе говорится об этом так часто, что у людей, занятых не только пушкиноведческими вопросами, может возникнуть мысль – не хотят ли ввести их в заблуждение), нужно сначала убедить в том, что у Пушкина или не было других привязанностей, или что женщин, с которыми он был близок, он не любил. Это неверно; Пушкин не только говорил женщинам, как он их любит, но и любил многих из тех, кому это говорил. Статья Тынянова опровергает представление о нем как о холодном эгоисте.

Это Тынянову, несомненно, удается. Факты пушкинской жизни опровергают мнение о его постоянстве, но такой жизненный факт, как творчество писателя, часто поддерживает тыняновскую версию. А так как поэтический факт не хуже и не лучше бытового и в качестве доказательства не уступает ему и не превышает его, потому что и тот и другой реальные факты, то получается, что стихи Пушкина говорят об одном, а биография совсем о другом. Что же может быть лучше?! Вот и прекрасно! Именно этому нас учат почтенные дяди и тучные тети, полные достоинства, предлагая нашему вниманию насыщенные поэзией строфы и уверяя, что жизнь поэта не представляет научного интереса. Следуя их указаниям, не будем ли и мы со всем вниманием рассматривать отдельно "жизнь" и отдельно "творчество" и уверять, что художник может думать одно, а писать другое? Но ведь всем известно, что только особенно выдающимся представителям это удавалось делать хорошо. А как же быть другим?

Что же тогда остается? Чистейшее стихотворение "Я помню чудное мгновенье" и сомнительное письмо Соболевскому: "Безалаберный! Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь мне о M-mе Kern..." Жизнь и творчество? Поэзия и правда? Поэт и человек? Или это закон разности жанров? Или трагическое противоречие человеческой души? Или то, что человек и художник независимы друг от друга? Или то, что Пушкин был натурой противоречивой и сложной?

В мнении о единстве жизни и творчества художника Тынянов разошелся не только с Вересаевым, но и с Пушкиным. Пушкин считал, что:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен...

................................................

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

"Дитя ничтожное мира", призванное "к священной жертве" "Аполлоном", "бежит", полное "и звуков и смятенья", "в широкошумные дубровы". Кончается "хладный сон", и начинается поэтическое творчество. Бедный итальянский артист, с "дикой жадностью" пускающийся в "меркантильные расчеты", почувствовав "приближение бога", становится вдохновенным поэтом. Это все та же "поэзия" и "правда". Через восемьдесят один год после Пушкина Блок повторит эти мотивы в стихотворении "Поэты":

Когда напивались, то в дружбе клялись,

Болтали цинично и прямо.

Под утро их рвало...

..................................................................

И плакали горько над малым цветком,

Над маленькой тучкой жемчужной...

Но Пушкин не всегда видел в одном человеке "дитя ничтожное мира" и "поэта". Он настаивал и на прямых связях между поступками и "божественным глаголом". Что такое "гений и злодейство", "создатель Ватикана" и "убийца"? Это тоже человек и художник. Но Пушкин их разъединяет. Он говорит:

...гений и злодейство

Две вещи несовместные...

Тынянов не хочет отрывать человека от поэта.

В истории человеческих споров есть такие объекты, которые одерживают победу или терпят поражение не потому, что они истинны или ложны, но потому, что разным людям и разным временам они нужны такими, а не иными.

Ю. Н. Тынянов писал статью "Безыменная любовь" и роман "Пушкин", когда уже требовалось убеждать в том, что человек, и особенно художник, не должен быть ветреным, легкомысленным, беспрестанно и беспечно меняющим свои привязанности.

Таким образом, статья Тынянова с успехом доказывает, что Пушкин был натурой противоречивой и сложной. Это было бы особенно удачно, если бы мы уже не знали многого на эту тему из других источников.

При сложившихся обстоятельствах я вынужден покуситься на пушкиноведческий суверенитет.

Открытие Тыняновым безыменной и единственной любви Пушкина было шумной пушкиноведческой сенсацией, веселой и несерьезной.

Если бы Тынянов ограничился высказанным предположением, то осталась бы прекрасная и ни для кого не обязательная статья "Безыменная любовь", отчего была бы лишь одна польза. Но Тынянов настаивал. Он стал писать роман о Пушкине так, как будто бы все это действительно серьезно, и тогда появились вещи, уже не просто сомнительные, но и откровенно недоброкачественные. Тогда оказалось, что "история русская, стародавняя" и прочее (что само по себе не могло не вызвать судорожных приступов восхищения) к Карамзину, видите ли, отношения не имеет, а имеет отношение к его жене, что Карамзин (это было модно в те годы), видите ли, был придворным историографом (чуть ли не "лукавым царедворцем"), и поэтому, конечно, чего-нибудь прогрессивного от него ждать не приходится.

Вся история с Карамзиной в романе – нестерпимое преувеличение, несостоятельная полемика, попытка убедить в том, чего не было, шумная сенсация.

Я говорю это, имея в виду главным образом третью часть романа.

Но третьей части романа нет. Она получилась третьей частью романа потому, что ее издают в одном переплете с двумя первыми частями. Две первые части – это законченные художественные произволения, а третья часть – это наброски, черновики, варианты, планы, куски записной книжки. К ним нельзя относиться серьезно, их нельзя читать как роман, а вот, когда будет академическое издание Полного собрания сочинении Ю. Н. Тынянова, то их следует печатать в отделе "Из черновиков", или "Ранние редакции", или "Другие варианты и редакции", или даже "Отрывки и наброски". Их же печатают так: "Юрий Тынянов. Пушкин. Часть третья. Юность". Как две предшествующие: "Часть первая. Детство". "Часть вторая. Лицей". В романе Юрия Тынянова "Пушкин" "Часть третья. Юность" не существует. Существует незаконченная работа писателя над третьей частью. К третьей части нельзя относиться серьезно. Она безответственна, как всякая недописанная вещь.

В романе о Пушкине литература занимает главенствующее место. В истории 10-20-х годов прошлого века литературная тема выделена как важнейшая. Александр I, Аракчеев, Голицын и фон Фок занимались, как легко догадаться, не только литературой. Но то, что больше всех претерпели гонений в эту пору именно литераторы и именно от Александра I, Аракчеева, Голицына и фон Фока, не случайно. В эти годы люди, стоявшие во главе государства, имели к литературе самое непосредственное отношение, и, вне всякого сомнения, именно поэтому литераторы и претерпели. Мечтал о литературной деятельности Сперанский, писавший роман "Отец семейства", на посту государственного секретаря его сменил писатель Шишков. Соперником и Сперанского и Шишкова был Карамзин, удостоенный официального звания историографа Российской империи, звания, ставившего его в ряд высших сановников. В печальной истории падения Сперанского Карамзин сыграл, вероятно, не последнюю роль. В эти же годы был приближен ко двору Жуковский. Значительную роль играет министр юстиции И. И. Дмитриев – писатель.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю