355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Аркадий Белинков » Юрий Тынянов » Текст книги (страница 12)
Юрий Тынянов
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:40

Текст книги "Юрий Тынянов"


Автор книги: Аркадий Белинков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 32 страниц)

А незадолго до того, как решено, что трагедия прекрасна, Тынянов пишет несколько как будто бы непритязательных строк. Но в "Смерти Вазир-Мухтара" непритязательных строк нет. В романс стиховеда Тынянова, как в стихе, учтено все. Писатель извлекает из слова разнообразные обертоны значений. Для того чтобы не сказать сразу всего, а только заставить насторожиться, он в ответственных местах перекрывает главную тему побочной, начиная ее словом, которое в первое мгновение, по инерции восприятия, в интонации первой темы воспринимается как относящееся к главной, а не побочной теме. Таким образом, главная тема оказывается окрашенной свойствами побочной. Сделано это так:

"Трагедию он, во всяком случае, докончит и напечатает. Но вот какова она? Нужны переделки.

Что-то пустовата (курсив мой. – А. Б.) его квартира и холодна. Сашка тоже не топит.

Он приказал Сашке затопить камин, подождал, пока тот отгремит дровами и кремнем, и уселся.

Он взял листки и начал их перебирать. Трагедия была прекрасна".

Между "Горем от ума" и "Грузинской ночью" путь был длинный, унылый, как из Петербурга в Тейран. И шел он этим путем шесть лет. "Может быть, поэзия стала совсем не та, пока он терял время с Аббасом-Мирзой", – думает Грибоедов. А за это время Пушкин написал южные поэмы и "Бориса Годунова".

О том, что был написан "Борис Годунов", и о том, что Грибоедов (да еще вместе с Мицкевичем!) присутствовал на пушкинском чтении трагедии, Тынянов не говорит ни слова.

Тынянов старательно обходит литературу.

Если он и говорит о ней, то всегда как о неудаче.

Литература в романе только неудачная, ошибочная, умирающая. Поэтому "Горя от ума" и "Бориса Годунова" в нем нет, а есть "Грузинская ночь".

"Грузинская ночь" идет у Тынянова как тема неудачи и умирания Грибоедова-писателя.

Тема начинается в том месте романа, где происходит перерождение поэта в чиновника. Одна из мотивировок перерождения и одна из причин его отъезда в Персию – отчаяние от своей немоты. "Умею ли я писать?.. Отчего же я нем, нем, как гроб?" Чтение трагедии Грибоедовым – это попытка утвердиться, укрепиться в литературе, победить и в случае победы уйти в литературу, остаться в России. Нужна была большая, шумная, признанная победа. Поэтому на обеде, когда он читает трагедию, названы не все присутствующие (а этот обед был событием для позднейших мемуаристов), но именно представители наиболее значительных литературных партий, в борьбе с которыми решались литературные судьбы: Булгарин и Греч, братья Полевые, Крылов, Пушкин. Победа была необходима. Она была необходима не только его обиженному литературному тщеславию, но его скудной вере в необходимость жить. Грибоедов проигрывает битву: литература "была в чужих руках". Проиграв литературу, он пытается взять реванш на поприще, где нужны "способности человека государственного".

"Грузинской ночи" в романе отведено столько и такое место, что становится совершенно ясно, как старательно Тынянов обходит литературу в жизни своего героя. Эпизод с "Грузинской ночью" сделан между прочим. Между прочими делами. Между проектом и обедами:

"...Он развернул малые и большие, по большей части желтые листки. Это был не проект и не инструкция, а трагедия".

То, что он развернул не проект и не инструкцию, а трагедию, оговаривается специально. И это естественно, потому что в романе литература старательно обходится, и то, что герой романа не писатель, уже не писатель, подчеркнуто. Трагедия лежит в романе вместе с инструкцией и проектом. И, оказывается, главное – это не трагедия, а проект. Может быть, даже инструкция, выделенная не только напоминанием, но и сюжетным ходом. Трагедия и писалась между прочим. "Листки он исписывал персидскими ночами, во время переговоров с Аббасом-Мирзой".

Грибоедовские слова: "Поэзия!! Люблю ее без памяти, страстно..."* были сказаны меньше чем за полтора года до того времени, о котором написан роман. Роман же написан так, как будто бы этих слов не было никогда. Тынянов старательно обходит литературу. Но особенно старательно Тынянов обходит рождающуюся, новую, пушкинскую литературу. Так обойдено важнейшее событие не только в жизни Грибоедова (последнее крупное событие в его жизни перед отъездом в Персию), но и в истории русской литературы 20-х годов чтение Пушкиным "Бориса Годунова"**.

* А. С. Г р и 6 о е д о в. Сочинения, стр. 607.

** Пушкин читал "Бориса Годунова" 16 мая 1828 года в доме графа И. С. Лаваля.

Писатель-пушкинист, придающий особое значение литературным связям Пушкина, пренебрег возможностью сделать сцену чтения Пушкиным его ненапечатанной и непоставленной трагедии – первой трагедии нового русского театра – в присутствии Грибоедова, автора ненапечатанной и непоставленной первой новой русской комедии.

Это произошло не по забывчивости, а было сделано как сознательная и тяжелая жертва во имя соображения высшего порядка. Таким соображением высшего порядка для Тынянова была уверенность в том, что после поражения революции обязательно наступает гибель литературы. Тынянов не забывает "Бориса Годунова". Он прячет его, потому что "Борис Годунов" мешает концепции.

Но для такого строгого писателя, каким был Ю. Н. Тынянов, нужна была еще и реальная мотивировка исключения этой встречи. Такой реальной мотивировкой было то, что пушкинское чтение нигде не упоминается Грибоедовым. Может быть, этому событию сам Грибоедов не придавал особенного значения (или убеждал себя в том, что этому не следует придавать особенного значения). Кроме того, оно произошло в чрезвычайно напряженное время вскоре после назначения посланником и незадолго до отъезда в Персию. Возможно, оно не отразилось в переписке, потому что его письма преимущественно отправлялись в Петербург (или в Москву), а не из Петербурга. Так как в романе весь материал (за исключением последней главы) дается через Грибоедова, то у Тынянова мотивировка исключения этой встречи, может быть, и есть.

Ни разу не упомянув о пушкинском чтении трагедии, Грибоедов вместе с тем дважды говорит о "Борисе Годунове". Первый раз он пишет о трагедии 9 декабря 1826 года С. Н. Бегичеву, второй – 16 апреля 1827 года Ф. В. Булгарипу. Оба письма написаны вскоре после первых чтений трагедии Пушкиным, от которых, по словам М. П. Погодина, "кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом"*. Оба упоминания кратки. Он просит прислать "целого "Годунова"**, а о прочитанной в "Московском вестнике" сцене "В Чудовом монастыре" отзывается сдержанно: "В первой сцене "Бориса" мне нравится Пимен-старец, а юноша Григорий говорит, как сам автор, вовсе не языком тех времен"***. Больше ничего Грибоедов о "Борисе Годунове" не сказал.

* М. П. П о г о д и н. Из воспоминаний о Пушкине. "Русский архив", 1865, изд. 2-е, стр. 1248. Пушкин читал трагедию 10 сентября 1826 года у Соболевского, 29 сентябри у Вяземского и 12 октября у Веневитинова. Слова Погодина связаны с чтением у Веневитинова.

** А. С. Грибоедов. Сочинения, стр. 610.

*** Там же.

Но сцена чтения Пушкиным "Бориса Годунова" отсутствует, конечно, не только потому, что Грибоедов о ней не упоминает, а потому, что пушкинская линия в русской литературе 20-30-х годов была восходящей. Грибоедовская же судьба у Тынянова, независимо от роли, которую он придавал архаистам, связана с упадком. Победа Пушкина упрочилась и стала школой. (Эта победа не признавалась многими людьми. Среди них был и автор "Горя от ума".) Литературная позиция Грибоедова была враждебна пушкинской, и неправ был не Пушкин, а Грибоедов.

Литературный упадок лишь часть главной темы Тынянова – умирание искусства, личности, общества в эпоху реакции.

И поэтому его лучший роман начинается со встреч с умирающими (Ермолов, Чаадаев) и кончается встречей с умершим.

Ю. Н. Тынянов написал о том, как роковая власть самодержавия старается превратить поэта в чиновника, об умирании поэта в эпоху реакции. Восходящая пушкинская линия оказалась неуместной в таком романе. Поэтому пропуск встречи Грибоедова с Пушкиным так же композиционно выразителен, как и написанная встреча Пушкина с трупом Грибоедова.

Но в романе о Кюхельбекере, который, когда читался "Борис Годунов", сидел в крепости, об этом сказано. Об этом сказано в письме невесты Кюхельбекера, а таких писем лишь два. (Одно из них к Кюхельбекеру не попало.)

Девушка пишет своему жениху в Сибирь, и из всех происшествий петербургской жизни выбирает важнейшие.

"Только что вернулась от графини Лаваль, где Пушкин читал "Бориса Годунова", – пишет она.

Это было событием в интеллигентной жизни Петербурга, и люди, для которых эта жизнь была важна, торопятся о нем рассказать.

Но невеста Кюхельбекера рассказывает не только о чтении. Она рассказывает и о слушателях: об одном – Михаиле Глинке – вскользь, о другом подробно:

"Вообразите, кого я встретила на чтении, – Вашего Александра! Грибоедов был там!"

Следом за этим идет обстоятельный рассказ о назначении Грибоедова, о его характере, об отношении к нему Пушкина.

Грибоедов об этом чтении промолчал. Тынянов в романе о Грибоедове тоже промолчал. В романе о Кюхельбекере написал, а в романе о Грибоедове промолчал. И это характеризует не только свойства обоих романов, но главным образом отличие второго от первого. В значительных произведениях искусства над хроникой событий преобладают значительные концепции, умеющие настоять па своем.

Но Тынянов слишком легко согласился с тем, что в Эпоху реакции уже ничего быть не может: ни искусства, ни значительных характеров, ни гордых людей, ни жажды свободы. Он не написал о том, что в эпоху самой беспросветной, тупой, перегородившей историю реакции нужно сопротивляться, и о том, что в реальной истории именно так и было: сопротивлялись. Сложна и обособленна была позиция Пушкина, но враждебность ее государству несомненна. Позиция Лермонтова была достаточно ясной. И уж совершенно недвусмысленной была позиция Герцена.

В относительно благополучные годы начинает свой путь Пушкин и заканчивает его в годы тягчайшей русской реакции. Но самые значительные свои вещи он создает не в относительно благополучные годы, а в годы тягчайшей реакции. И "Вечера на хуторе близ Диканьки", не сыгравшие в русской литературе решающей роли, с которых начинает Гоголь, и "Мертвые души", без которых русская литература была бы чем-то иным, чем она стала, которыми он кончает, созданы в эпоху реакции.

Самый неверный вывод, который можно сделать из сказанного, заключался бы в том, что замечательные произведения могут быть созданы и в относительно благополучные годы и в годы реакции, что искусству безразлично, в какой атмосфере оно создается, что в атмосфере реакции ему даже еще лучше.

Это соображение прямо противоположно тыняновскому, только еще более неверно.

Верно другое: в эпоху обыкновенной реакции искусство существовать может. Оно не может существовать, когда в эпохе нет ничего, кроме реакции. Когда все подчинено единовластной самовластительной воле. Когда у искусства отбирается его самостоятельное значение и оно используется только по той или иной необходимости этой всесокрушающей, беспощадной, губительной и бессмысленной властью.

Для Тынянова важно на судьбе Грибоедова показать, как время погубило великого писателя. И поэтому не случайно то, что в романе Тынянова Грибоедов не пишет уже ничего.

Тынянов показывает, как самодержавная монархия сначала уничтожает искусство, а следом за ним – людей, думающих об искусстве и государстве иначе, нежели думает о себе и о своем искусстве эта самодержавная монархия.

Но в романе рассказано только о том, как время погубило великого писателя.

Время погубило великого писателя.

Под гнетом роковой власти погибала и с неистощимой силой цвела великая национальная культура.

Давление роковой власти раньше всего испытывает национальная культура, и спасти ее от уничтожения может только высокая сила сопротивления.

Поэтому и в реакционные эпохи могут появиться стихи Катулла, "Освобожденный Иерусалим", "Мертвые души".

Разные люди с большей или меньшей силой сопротивления выдерживают или не выдерживают роковой гнет, и великая национальная культура может выдержать длительное и жестокое давление.

Великая национальная культура была в состоянии выстоять, выдержать гнет роковой власти николаевского самодержавия.

Но сопротивления даже великих национальных культур имеют предел, и история знает случаи, когда нарушение этого предела кончалось непоправимой катастрофой.

В годы после поражения восстания, когда каждое слово сомнения в правильности того, что делалось, попадало в папки III отделения, а человек, произнесший это слово, попадал в Сибирь, цвела и тучнела измена.

Извиваясь, ползет по роману измена.

Об измене Ю. Н. Тынянов пишет много, обстоятельно, с эрудицией и привлечением цитат из авторитетных источников.

"Уже столетие назад слово "измена" казалось взятым из оды или далекого предания. Уже столетие назад заменил Мицкевич "изменника" – "ренегатом".

Перешедший границу государства изменял не государству...

"Измена" стало словом военным и применялось только в том случае, если человек изменял один раз – двукратная измена уже переходила в разряд дел дипломатических.

Самсон-Хан, выдачи которого добивался Александр Сергеевич, друг Фаддея, был изменником но потому...

Фаддей, верный и любимый друг Александра Сергеевича, русский офицер, передался французам, сражался против русских войск в 1812 году, попал в плен к своим и стал русским литератором...

И все же нет слова более страшного, чем измена. Государства оскорблены ею, как человек, которому изменила любовница и которого предал друг.

В проклятую ночь написаны стихи:

Я слышу вновь друзей предательский привет...

Вероятно, Пушкин был ближе всего к смерти именно в эту ночь".

Скованность, духота, регламентация, вмешательство государства в частную жизнь, цензура, иерархия, субординация, бюрократия николаевского режима создали атмосферу, в которой внешняя, подчеркнутая вещественность бытия прикрывала внутреннюю нереальность, призрачность и фантастичность. И когда человек делает что-то, что разрушает эту скованность, он изменяет привычную форму бытия, он изменяет привычным формам бытия, он превращается в изменника для тех, кто оберегает эту привычную форму бытия.

Поэтому мятежник – это всегда изменник для тех, против кого он поднимает мятеж.

Щелочью разъела время измена. И это была не добровольная, веселая измена за деньги, из-за карт, шампанского и женщин, измена маркизов эпохи регентства, а фатальная измена, которая не только разъедает время, но которую ждет и требует время.

"Тогда стали рыться в разговорах и нумеровать шепоты". И какие-то шепоты донесли, что Ермолов хочет отложиться от империи, создать свою империю, изменить.

Ермолову изменяет Грибоедов. Он "был питомец старика. Питомец не сморгнул глазом, когда полководца уволили, остался при месте, а потом вознесся".

Где бы ни появился Грибоедов, он все время с изменниками.

Казацкая жена Маша изменяет мужу с Грибоедовым, а Грибоедову с его камердинером и молочным братом Сашкой.

У руководителя русской иностранной политики Нессельрода "терялась граница между дипломатическим дамским письмом и изменничьим шифром".

Персия наводнена изменниками – англичанами, французами, русскими. "Когда Аббас-Мирза ввел петровские реформы... случайно при нем оказались: майор британской службы Монтис, капитан Харт, ставший начальником всей пехоты, британский лейтенант Ши, высланный после 14 декабря из Петербурга (по неисследованным причинам), и лейтенант Джордж Виллок, брат старого посла в Персии... Франция была представлена теперь только артиллеристом Бернарди, унтер-офицером, ставшим офицером во время Ста дней, а потом бежавшим из Франции, да бродягой Семино.

Россия – Самсоном.

Из всех них только англичане служили своей родине".

То есть французы и русские изменили Франции и России, а англичане, не изменившие Англии, изменяют Персии.

Грибоедов изменяет Кате с Леночкой.

Катя изменяет Грибоедову с преображенцем.

О преображенце становится известным в гостиной у изменника Булгарина сразу же после того, как жена Булгарина изменила мужу с Грибоедовым. Сидят за чаем: Леночка Булгарина, Фаддей Булгарин и Александр Сергеевич Грибоедов. "Все вместе представилось на миг Грибоедову нелепым. Он только что обманул своего друга, который в этот день продал двух человек самое малое, а теперь они пьют чай, он подсмеивается над хозяином, и разливает им чай – третья, Леночка".

В "Вазир-Мухтаре" между женской и политической изменой различия не делается, потому что роман написан о времени, которое было превосходной питательной средой для выращивания бактерий измены. С психологической точки зрения важны побудительные причины измены, а не такие пустяки, как отличие женской измены от государственной. Жанровая принадлежность измены Тынянова не интересует.

А вот какую компанию собрал у себя в чумном карантине Грибоедов.

Начинается обыкновенный пир во время чумы.

"Начинается карантинный пир...

Только чумной ветер мог свести их, только Александр Сергеевич мог усадить их рядом.

Полковника Эспехо, дравшегося за испанского Фердинанда, он усадил рядом с унтер-офицером Квартано, который, будучи полковником русской службы, дрался против Фердинанда..."

Здесь поляки, испанцы, русские – изменники, предатели и шпионы.

Говорят они так:

"– Ты бендзешь висял на джеве, як тен Юда... (Ты будешь висеть на дереве, как Иуда.)

– Изменник! Что ты выиграл под флагом Мина?..

– Ты предал польское дело, собака!..

– Ты не поляк, ты татарин, ты предал знамена народовы".

Пир.

На пиру:

Эспехо |

Квартанo | – изменники

Мартиненго |

Карвицкий |

Бутурлин – доносчик.

Мальцов – предатель.

Грибоедов Александр Сергеевич.

"Александр Сергеевич все похаживает по палатке, все усаживает людей за голый стол. Люди пьют и едят, пьют здоровье Александра Сергеевича".

А вот парад и бал.

"Солдаты! Вы имели случай изгладить пятно минутного своего заблуждения и запечатлеть верность свою к законной власти, проливая кровь при первом военном действии!"

Это на параде перед дамами, духовенством, персидскими пленными и перед полками, бунтовавшими на Петровской площади и переведенными за это в Персию, произносит речь генерал Сипягин.

"Солдаты! Сии трофеи! Сии куруры!.."

Это его, Грибоедова, куруры – тридцать миллионов рублей контрибуции. Это из-за них он хитрил, изворачивался в изнуряющей дипломатической войне за разорение Персии, это за них он получил алмазную звезду, четыре тысячи червонцев, статского советника, полномочного министра и этот парад.

"И он никогда не знал, что его куруры привезет человек с лицом цвета сизого, лежалой ветчины... капитан Майборода, предатель, доносчик, который погубил Пестеля, своего благодетеля, который их на виселицу...

– Александру Сергеевичу дурно!.." А на балу "в углу залы стоял, с длинной талией, капитан Майборода.

– Я вот не люблю сего создания века, – сказал генерал и зевнул. – Это роняет, если хотите, гвардию. Ну пусть бы оставили в армии, наградили бы как-нибудь, не то зачем же в гвардию? Это шермицель... (оскорбление, выпад. – А. Б.)

– А в армии можно? – спросил с любопытством Грибоедов.

– В армии можно. Куда ж его деть? – уверенно ответил генерал...

– И в гвардии можно. Теперь... теперь, генерал, можно и в гвардии. И полковником. И... – Он хотел сказать: генералом...

Тут случилось странное перемещение: его превосходительство (Грибоедов. – А. Б.) спрятался за хана и несколько согнулся... близко проходил высокий, стянутый в рюмку пехотный капитан (Майборода. – А. Б.). Лицо его (Майбороды. – А. Б.) было узкое, гладкий пробор напоминал пробор его превосходительства" (Грибоедова.– А. Б.).

Тынянов начинает тему общего дела Грибоедова и Майбороды с внешнего сходства.

Вторая встреча Грибоедова, человека, добившегося куруров, с человеком, привезшим их, обошлась без обморока.

Майборода – герой времени, и встречают его как героя. "Ура!" – кричат солдаты, которым велено в определенное время кричать "Ура!". Тынянов это делает так, как будто они приветствуют героя. Герой – капитан Майборода предатель. Вот как это написано:

"...Тонкий прямой человек, шутовское имя коего произносится шепотом...

– Ура...

...Майборода..."

Это сделано приемом киномонтажа.

И рядом с извивающейся, ползущей изменой топчется в романе тупое бесплодие.

О бесплодии Ю. Н. Тынянов пишет долго, подробно, с отличным знанием литературы предмета и с упоминаниями Геродота, Ксенофонта, Еврипида, Петрония, Апулея и Абеляра.

Начинается тема с того, что сам Грибоедов – евнух. Сказано это обычным для Тынянова способом – через другое, похожее. "Тело Грибоедова... не напоминало зрелого мужа... Такие же были тела у молодых евнухов на Востоке". "...Якуб Маркарян, оскопленный в городе Тебризе... По росту он был не ниже Вазир-Мухтара, по бесстрастному лицу не хуже".

Целая главка и конец главки об измене посвящены бесплодию. Измену и бесплодие Тынянов соединяет таким образом:

"Пустоты, оставляемые в теле государства (изменой.– А. В.), таковы же, как пустоты человека, которому изменили. Оно меняется так же, как и человек от измены".

Дальше идет история евнуха Ходжи-Мирзы-Якуба. Заканчивается главка так: "И Александр Сергеевич Грибоедов, друг изменника Фаддея Булгарина, требовавший немедленной выдачи изменника Самсона, слушал рассказ Ходжи-Мирзы-Якуба". Про Ходжу-Мирзу-Якуба сказано, что он "не был изменником". Если человек случайно не оказывается изменником, то столь исключительное обстоятельство оговаривается специально

"Измен не было, он не предавал Ермолова, не обходил Паскевича. Он был прям, добр, прямой ребенок", – думает о себе Грибоедов.

Все это было бы прекрасно, но оказывается, что все это лишь пьяный бред, кончающийся приличным интеллигентным разговором:

"Он просил прощения за промахи, за свою косую жизнь, за то, что он ловчился...

Прощения за то, что отклонился от первоначального детства. И за свои преступления.

Он не может прийти к ней, как первый встречный, пусть она даст ему угол.

Все, что он нынче делает, все забудется. Пусть она утешит его, скажет, что это правда...

Смолоду бито много, граблено.

Под старость нужно душу спасать".

Это уже не о ком-нибудь, не о Мирзе-Якубе. Это уже о самом себе, о Грибоедове Александре Сергеевиче.

Измена и бесплодие объединены понятием пустоты.

Эти две темы определили трагический и противоречивый образ гениального поэта и незаурядного политического деятеля, человека, которому не поверили, которого боялись и которого отправили умирать в Персию.

Пустота, пустыня... Он выпадает из времени, из пространства, из человеческой памяти. Когда его убьют, на его место продвинут другую фигуру, которая тоже будет называться "Вазир-Мухтар". Убийство окажется жертвой фигуры за более выгодную позицию. Он один. Бесплодие. Он ничего не может и ничего не хочет после себя оставить. Ненапечатанная комедия, незаконченная трагедия, ненаписанные сонаты, неосуществленный проект... Жена, венчаясь с которой он обронил обручальное кольцо, родила прежде времени. Ребенок был мертв.

Все тлен, пустыня и пустота, и его убьют, и ото всего, что называлось "Александр Сергеевич Грибоедов", не останется даже тела. И тела его не нашли бы, если бы не высокий пост того, кого называли "Александр Сергеевич Грибоедов". Этот труп нужен. Русское правительство требует выдачи трупа. И его находят. Так как труп волочили по городу, он лежал в выгребном рву, он обезображен, то узнать его среди других трупов невозможно. И тогда человек, отрывающий трупы, сказал:

"Не все ли равно... не все ли равно, кто будет лежать здесь и кто там?.. Этот однорукий.. лучше всего сохранился... Возьми его и прибавь руку с перстнем, и тогда у тебя получится Грибоед.

Однорукого взяли, руку приложили. Получился Грибоед".

В сцене нападения на посольство сказано, что руку отрубили доктору Аделунгу. Возможно, руку с перстнем приложили к нему. Не все ли равно? Получился Грибоед. Грибоеда повезли в Петербург.

Грибоедова или его двойника.

Тема двойника началась у Тынянова давно, в самом начале его пути, и прошла через все его творчество. И эволюция темы подобна всей его писательской эволюции и, вероятно, особенно для нее характерна.

Но в "Кюхле" эта тема кажется невинной, и если бы не был написан "Вазир-Мухтар", то она была бы не темой, а эпизодом.

Двойник Кюхельбекера дан иронично, мотивирован поиском беглеца и глупостью с.-петербургского обер-полицеймейстера Шульгина. Написано это так:

"Высокий сухощавый человек с выпуклыми глазами сидел в загородном трактире за отдельным столом. Он смотрел по сторонам и бормотал:

– Что же будет со мной, что же теперь со мной будет?"

Высокого молодого человека с выпуклыми глазами хватают и привозят к обер-полицеймейстеру Шульгину.

"– Ваше имя, отчество, звание?

– Протасов Иван Александрович, – пробормотал высокий.

– Не запирайтесь, – сказал Шульгин строго. – Вы Кюхельбекер...

– Почему Кюхельбекер? – удивился высокий. – Я ничего не понимаю. Я от Анны Ивановны формальный отказ получил, а потом меня схватили, а вы говорите – Кюхельбекер. К чему все это?

– Не притворяйтесь, – сказал Шульгин, – приметы сходятся".

Потом выясняется, что приметы не совсем сходятся: у высокого были черные волосы, а в приметах указаны коричневые. Шульгин, конечно, сразу догадался, что высокий выкрасился. Жандармы моют щетками голову высокому. Не помогает: волосы как были, так и остались черными. Шульгин посылает домой за спиртом от немца-аптекаря. Моют спиртом. "Полиняет, – говорит Шульгин, – от спирта непременно полиняет". Высокий не линял. Тогда Шульгин вызывает для опознания Греча. Греч в пойманном Кюхельбекера не признает. Пойманного отпускают.

Недоразумение, продолжавшееся несколько часов и изложенное в романе на трех с половиной страницах, на этом заканчивается.

Вся история сделана с применением традиционных приемов непритязательного детектива: читателю сообщаются только черты сходства, а черты отличия замалчиваются. Не в пример детективу, история подана с подчеркнутой иронией. Эта ирония вскоре станет основой интонационных построений другого произведения о двойнике – "Подпоручика Киже".

Но тема двойника, которая пройдет почти сквозь все вещи Тынянова, начинается здесь. И в этой теме ничем не примечательный, безобидный человек, существующий несколько часов на трех с половиной страницах, превратится в серию двойников. Во втором романе двойники будут сопровождать героя на протяжении всего произведения, сыграют важную роль и окажутся не безобидными. А строчки из "Кюхли" о двойниках: "В ту же ночь было арестовано еще пять Кюхельбекеров: управитель и официант Нарышкина, сын статского советника Исленев и два молодых немца-булочника" – превратятся в высокоразвитую систему двойников "Смерти Вазир-Мухтара", "Подпоручика Киже" и "Восковой персоны". "Смерти Вазир-Мухтара" особенно.

Двойник у Тынянова – это метафора, в которой уподобление строится по какому-нибудь частному сходству. Сначала частное сходство только внешнее. В "Кюхле" Этим сходством тема двойника исчерпывается, и двойник из романа уходит. Но в "Вазир-Мухтаре" тема только завязывается на сходстве.

В "Смерти Вазир-Мухтара" двойник появляется сразу после того, как герой понял, что он проиграл сражение.

Он проиграл его позже своих товарищей-декабристов, он дольше других надеялся на то, что не проиграет. Он поступает на службу военно-феодальной монархии. С точки зрения декабристов, фигурирующих в романе, служба военно-феодальной монархии, с которой они боролись, – Это измена. Двойник Грибоедова – изменник.

Двойник-изменник появляется в конце разговора Грибоедова с Нессельродом, когда провалился проект, который Грибоедов считал делом своей жизни, когда он почувствовал себя пойманным и связанным, когда он согласился на все и сдался. Он сдался потому, что все было уже предрешено, потому что были расстреляны, повешены, были отправлены в ссылку 20-е годы и сам он только ждал, когда наконец все совершится. И вот все совершилось.

"...Он вышел на улицу и вздохнул первый раз за все время свободно и полно.

Не испытавшие большой неудачи вовсе не знают, как можно свободно и полно вздыхать.

С весов сваливаются все гири, весы с человеком легко и высоко взлетают".

Так разрешается тема "еще ничего не было решено", с которой начинается роман. Так все решилось.

Сдаваясь, он думал о следствии, которое прошли декабристы и он вместе с ними.

Главное решение, принятое Грибоедовым в романе, – его капитуляция сделано на теме следствия.

Ему предлагают ехать в Персию.

"Карлик" (Нессельрод.– А. Б.) и грек (Родофиникин. – А. Б.) протянули головы к нему, и выражение у них было выжидательное.

Так, вероятно, в этих комиссиях, где заседали Левашов с Чернышевым, вытягивали головы и ждали, когда человек заврется.

И человек этот так же водил их вокруг да около, как тот человек, который сидел теперь на его месте, в чиновничьей одежде".

Тема поражения, капитуляции построена как параллель темы суда над декабристами.

Его судят тем же судом. Его отправляют в Персию. "Они отправляли его на съедение".

Двойник появляется сразу же после сдачи и подается как разоблачение Грибоедова:

"Молодой человек был Мальцов, Иван Сергеевич, литератор, как он отрекомендовался, и, вероятно, его почитатель.

Так в этих Чернышевских комиссиях, верно, вводили к человеку другого, на очную ставку".

Сходство пока только внешнее, но параллель уже введена:

"Неприятно было то, что человек, этот Мальцов, был до странности похож на него, Грибоедова.

Унылая усмешка была заготовлена у него на губах. Прическа, очки, все было на месте.

Человек списал себя с него, как копиист".

Пока еще дается бытовая мотивировка сходства: "Молодые люди подражали то пушкинским бакенбардам, то его очкам и пробору".

Бытовая мотивировка повторена:

"В дверях нагнал Грибоедова Пушкин.

В сенях тоненький Мальцов скидывал на руки лакею тяжелую шинель. Пушкин быстро повел глазами и проговорил:

– Вам нынче подражают".

В первом романе появление двойника мотивировано поиском героя людьми, которые его не знают и поэтому принимают одного человека за другого. Мотивировка реальна. Во втором романе тема двойника не мотивирована. Появление его не объяснено, зачем он нужен – не сказано. Реальной мотивировки двойника нет.

Двойник в "Смерти Вазир-Мухтара" – это удвоение, разложение характера. Уподобление разлагает героя и показывает его с той стороны, которую герой старательно прячет. Это свое второе "я" герой не любит: он "обнаружил, что терпеть не может Мальцова, почтительного, старательного и даже дельного человека". Почтительный, старательный и даже дельный человек – мерзавец. (О самом Грибоедове тоже сказано, что "он был прежде всего честный и дельный чиновник".) Мерзавец при появлении толпы, бегущей громить русскую миссию, заплакал, затолкал в карманы золото и убежал. Пока толпа убивала Грибоедова, Сашку, доктора Аделунга, Ходжу-Мирзу-Якуба, Рустам-бека, он молился. Молился он так: "Я не виноват, я не виноват, господи. Это он виноват... (Грибоедов.– А. Б.) Пусть все гибнут, если так нужно, господи, все пусть погибнут, только спаси, сохрани, помилуй меня". Когда все получилось так именно, как он просил, – все погибли, а он спасся, пришлось клеветать на Грибоедова: "Я знаю, кто виноват во всем, что случилось... Виноват, к великому моему сожалению, русский посол. Он и только он... Господин Грибоедов не оправдал доверия... он заставлял меня насильно участвовать в черных делах своих", – твердил уцелевший мерзавец. "...Он так привык ругать Грибоедова, что редко уже опоминался..." После страха, пережитого в те дни, когда персидский двор обсуждал, как объявить русскому императору печальное происшествие, насмерть испуганный случившимся, "он, размыслив, решил более не вступать в государственную службу, а основать в Петербурге какую-нибудь мануфактуру на наследственные деньги или заняться литературою. "Сочинения Ивана Мальцова", – подумал он, приободрившись. Или: "Большая Мальцовская мануфактура". На этом повествование о человеке, который "был до странности похож" на Грибоедова, Иване Сергеевиче Мальцове, заканчивается*.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю