355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Аркадий Белинков » Юрий Тынянов » Текст книги (страница 19)
Юрий Тынянов
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:40

Текст книги "Юрий Тынянов"


Автор книги: Аркадий Белинков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

IV. НЕЗАСЧИТАННАЯ ПОБЕДА  (1927 )

Рассказывая о событии, почерпнутом из исторического источника, Тынянов часто подозревает сомнительность события и ненадежность источника, но сомневается не в возможности узнать из истории истину, а в концепциях, на которых строится историческая наука. В реальной истории Тынянов пока как будто не сомневается, так же как, вероятно, не сомневается в том, что может существовать научная историография.

Но в то же время можно ли говорить хотя бы об относительной правильности исторического воспроизведения, если участники событий воспринимают происходящее самым искаженным образом?

За триста двадцать лет до того, как Ю. Н. Тынянов написал рассказ "Подпоручик Киже", был проделан такой опыт.

Знаменитый английский политический деятель, завоеватель, авантюрист, поэт и историк сэр Вальтер Рали из окна своей камеры в Тауэре увидел драку.

Драка завязалась именно в те минуты, когда сэр Рали дописывал последние строки второго тома "Всемирной истории".

Он видел, как сначала дрались двое, потом к ним присоединилось еще четверо, потом еще один, и еще один, и еще двенадцать.

Вокруг свалки образовалось кольцо заинтересованных лиц. Она кипела и вспучивалась, как суп в оловянной миске.

Свалка каталась по тюремному двору, затем стала постепенно разваливаться, на краях ее появились отпавшие человеческие фигуры.

Постучав, в камеру почтенного историка вошел из соседней камеры пожилой пират.

– Сэр, – сказал почтенный историк, – какая замечательная драка. Не правда ли, сэр?

– Не нахожу, сэр, – с оттенком едва заметного пренебрежения ответил пират. – Замечательные драки бывают только в Мертиртидфилской тюрьме, графство Гломорген. Извиняюсь.

– Но, сэр, – возразил несколько уязвленный сэр Рали, – двадцать человек участвовало в драке, о которой вы отзываетесь, как мне показалось, с оттенком едва заметного пренебрежения.

– Но, сэр, вы склонны к неуместным преувеличениям, – прервал почтенный пират. – Шесть человек вы пытаетесь всучить за двадцать.

– Но, сэр, – с живостью возразил бывший фаворит ее величества, некогда владевший в Ирландии сорока тысячами акров, – благодарю создателя, я еще умею сложить два с четырьмя, с одним, и еще с одним, и еще с двенадцатью.

– Два да три, да один, и весь счет, – перебил почтенного авантюриста почтенный пират. – Но откуда же еще четырнадцать? Благодарю создателя, я не хуже любого школяра из Итона умею считать до шести.

– Но, сэр, я дрался под знаменами Колиньи! Я хорошо знаю, что если два сложить с четырьмя да прибавить к полученной сумме единицу и еще прибавить один и двенадцать, то получится как раз...

Пожилой пират, которому в свое время отважные моряки флота ее величества в многодневном кровопролитном бою отрубили верхнюю половину головы, захохотал.

– Сэр! – вскричал Вальтер Рали, завоеватель, авантюрист, поэт и историк. – Если люди, в одни и те же минуты наблюдавшие за одним и тем же событием, могут столь решительно разойтись в рассказе о нем, то чего же стоит рассказ историка о событиях, происшедших за тысячелетие до него?!

С этими словами почтенный историк схватил рукопись второго тома "Всемирной истории", в котором осталась лишь недописанная строка, и со стоном бросил ее в камин.

За время, прошедшее между только что приведенным эпизодом и рассказом "Подпоручик Киже", подобные явления повторялись неоднократно.

В связи с этим не следует удивляться тому, что герои рассказа Тынянова ведут такой разговор:

"– Дяденька, а кто у нас императором?

– Павел Петрович, дура, – ответил испуганно старик.

– А ты его видал?

– Видел, – буркнул старик, – и ты увидишь...

Прошло минут десять.

– А ты пошто спрашиваешь? – вдруг спросил старик молодого.

– А я не знаю, – охотно ответил молодой, – говорят, говорят: император, а кто такой – неизвестно. Может, только говорят...

– Дура, – сказал старик и покосился по сторонам, – молчи, дура деревенская.

Прошло еще десять минут...

– Он есть, – сказал вдруг старик на ухо молодому,– только он подмененный".

Перед этим рассказано о деревянной кобыле, на которой секут не имеющего фигуры разжалованного подпоручика, о приказе, в котором перепуганный писарь написал по ошибке вместо "Подпоручики же..." "Подпоручик Киже", а живого поручика записал в мертвые, о двух солдатах, ведущих в Сибирь пустое пространство, которое в бумаге именуется "арестант секретный и фигуры не имеет". Он есть – император, есть кобыла, отполированная другими подпоручиками, и есть приказ. Вещи и события реальны. Но реальны они одинаково: человек и описка. Описка может стать человеком, человек – опиской. Более того, описка оказывается реальнее человека, и в конце концов его судьба определяется опиской.

Тынянов смещает привычные соотношения вещей и возвращает их к соотношениям того времени, когда они существовали. Мы воспринимаем эти соотношения как смещенные, потому что прошло полтора столетия о тех пор, как они были нормой. Эти соотношения в каждую эпоху оказываются своими. Тынянов берет из истории не только факт, но и отношение к нему. Факт вынимается из истории, как пересаживаемое дерево – с землей, в которой оно росло. Достоверность написанного связана с тем, что писатель передает естественное отношение к факту его современников. Поэтому одно и то же или сходное событие в разные эпохи выглядит по-разному. Действие "Подпоручика Киже" совершается в павловскую эпоху, и приказ приобретает значение решающее. В борьбе с человеком приказ оказывается победителем.

В "Кюхле", через двадцать пять лет после смерти Павла, также происходит столкновение человека с официальной бумагой, и официальная бумага терпит поражение. К санкт-петербургскому полицеймейстеру приводят молодого человека, по приметам, перечисленным в официальном документе, похожего на бежавшего Кюхельбекера. Молодой человек говорит, что он не Кюхельбекер, ему не верят и для опознания вызывают другого человека. Другой человек не признает в пойманном Кюхельбекера. Мнимого Кюхельбекера отпускают. Выясняется, что произошла ошибка. Через двадцать пять лет после смерти Павла ошибка приобретает право на существование, она признается. Допускается, что человек и официальная бумага могут разойтись. Преимущественное право на решение, что истинно, а что ложно, остается за человеком.

Ничего подобного не могло быть в павловское время, и поэтому ничего подобного нет в рассказе об этом времени. В павловское время столкновение человека с официальной бумагой всегда кончалось триумфом официальной бумаги.

Тынянов обстоятельно и подробно рассказывает о том, как прожил жизнь несуществующий человек, превратившийся в человека из писарской ошибки, и о том, как погиб живой человек, которого ошибка превратила в несуществующего.

Мотивы, которые потом станут главными в творчестве Тынянова, зародились в это время и в этом рассказе.

Государство, идея государства, самодержавие, самовластие становятся в "Подпоручике Киже" решающей темой.

Этот рассказ стал переломным в творчестве Тынянова, с него начинается новая тема писателя – тема человека и государства, которой в последующих вещах было суждено стать главной.

Тема эта пришла к Тынянову от Пушкина и была в наибольшей мере Пушкину же и возвращена. Она была побочной в "Кюхле" и даже в "Смерти Вазир-Мухтара". В рассказах и последнем романе она становится главной. Стилистические линии рассказа были связаны со "Смертью Вазир-Мухтара". Впоследствии они были развиты в "Малолетном Витушишникове" и особенно в "Восковой персоне".

Это рассказ о неограниченной, необузданной, бессмысленной и сокрушительной государственной власти, о самодержавии и тирании.

"Подпоручик Киже" был написан в то же время, когда Тынянов работал над "Смертью Вазир-Мухтара", и одной из причин, вызвавших рассказ, была становившаяся все более очевидной производность темы "человек и государство" от темы "интеллигенция и революция".

Исчерпанность темы "интеллигенция и революция" была вызвана тем, что главное к теме – признает ли интеллигенция революцию – было разными способами уже решено.

Вопросы взаимоотношений человека и государства, государства и общества вытесняли в сознании Тынянова его старую тему. Происходит превращение, замещение тем. Революция (как вооруженный переворот) начинает замещаться в его книгах государством, возникшим вследствие победы революции. К концу первого революционного десятилетия наступила стабилизация государства, заканчивался нэп, была разгромлена оппозиция.

Проблемы государственности приобрели в эти годы важнейшее значение в общественном сознании, а стало быть, и в литературе. Тынянов ищет истоков Октябрьской революции и порожденного ею государства. Для того чтобы показать выстраданность революции, он обращается к темным и кризисным эпохам русской истории. Такими эпохами были царствования Павла, Петра и Николая.

Интерес к Павлу у Тынянова появляется еще в пору его писательской молодости. С годами тема приобретает все большее значение, и если в "Кюхле" Павел только упоминается, то в "Смерти Вазир-Мухтара" он становится одним из тематических мотивов, а в "Пушкине" приобретает сюжетообразующее значение. Но концепция во всех произведениях – от "Кюхли" до "Пушкина" остается неизменной. Кроме "Восковой персоны" Павел в большей или меньшей мере фигурирует во всех романах и больших рассказах Тынянова. Павел, по Тынянову, – Это наиболее острое и характерное проявление противоестественности традиционного русского самовластия.

Последующие этапы истории самовластия были лишь развитием павловской тенденции, поправленной "просвещенным временем". Павловскую тенденцию Тынянов видит в политической доктрине, связанной с тяжелыми историческими особенностями России – кровавое и бессмысленное наследие Грозного, выпавшее из рук близких дело Петра. Вместе с этим существует еще и неблагополучная физиологическая наследственность. В детях настойчиво подчеркнуто сходство с отцом.

"На папеньку будет похож", – сказано о Константине в "Кюхле".

"У него был сиплый голос и бешеный нрав его отца..." – сказано об Александре в "Пушкине".

Дикие привычки отца унаследованы Николаем:

"– Ну что же ты, подойди, – сказал тихонько император.

Подошедший генерал-адъютант Клейнмихель был внезапно ущипнут" ("Малолетный Витушишников").

"Он (Александр I. – А. Б.) громко дышал. Сиповатым голосом он вдруг спросил, спотыкаясь:

– Опять нюхал табак?

Он больно ущипнул лакея..." ("Пушкин").

Это все в сыновьях от отца:

"Маленькими шагами он подбежал к адъютанту. Лицо его было красно и глаза темны.

Он приблизился вплотную и понюхал адъютанта. Так делал император, когда бывал подозрителен. Потом он двумя пальцами крепко ухватил адъютанта за рукав и ущипнул.

Адъютант стоял прямо и держал в руке листы...

Он щипнул его еще разок" ("Подпоручик Киже").

Кроме тяжелого физиологического наследства, Павел оставил сыновьям политическую доктрину. Сыновья следуют ей, и Тынянов подчеркивает, что источник ее – павловский.

"Безотрадный вид степи от Черкасска до Ставрополя попал в военную историю императора Николая, как Лик, уныние наводящий, в историю отца его.

Император Павел сослал одного офицера в Сибирь за лик, уныние наводящий. Приказом императора лик был переведен в Сибирь, откуда уныние его не было видно.

Он не мог править людьми с ликами, наводящими уныние.

Генералы, взбороздившие бричками при Николае степи, внезапно задумались над политическим значением их вида.

Потому что нельзя весело править степями, вид которых безотраден.

Каждая победа замрет в безветренной тысячеверстной тарелке" ("Смерть Вазир-Мухтара").

Система отца, продолженная сыновьями, нелепа.

Павловский приказ при Николае действует с такой же силой, как действовал он во времена, когда был отдан.

"Старый солдат сидел в будке при дороге и спал.

– Дед, ты что здесь делаешь?

– Стерегу.

– Что стережешь?

– Дорогу.

– Кто же тебя поставил здесь дорогу стеречь?

– По приказу императора Павла.

– Павла?

– Тридцатый год стерегу. Ходил в город узнавать, говорят, бумага про харчи есть, а приказ затерялся. Я и стерегу.

– Так тебя и оставили стеречь?

– А что ж можно сделать? Говорю, приказ затерялся. Прошение подавал годов пять назад, ответу нет. Харчи выдают" ("Смерть Вазир-Мухтара").

Все это перечислено для того, чтобы показать павловское, хорошо скомпрометированное происхождение русской государственности, традиционное презрение к человеческому достоинству, отвращение и ненависть к свободе и страх перед ней.

Тынянов не изолирует историю павловского времени от предшествующей истории. Связи с царствованием Екатерины подчеркнуты, а враждебность к матери мотивирована только незаконностью ее вступления на престол. Павловское пятилетие – не случайная, а наиболее характерная глава в летописях всякого самовластия, и поэтому царствование Павла не изолировано от русской и европейской истории, от прошлого и будущего. Иван IV назван в рассказе как параллель. И это важно: значит, есть в истории страны и народа нечто, что его породило. И если в прошлом был Иван IV, то в будущем может быть Павел I. С Европой Тынянов связывает Павла упоминанием о французской революции. О Франции Павлу напоминают подарки казненных Людовика XVI и Марии-Антуанетты – фонари и часы. Напоминание сделано локальной метафорой: "А над головой качался французский висельник, фонарь". Фонари Павел Петрович избегал зажигать, а часы не заводились.

Он жил в обществе, в котором нарушение закона было повседневным явлением, было нормой. Его мать стала императрицей, убив своего мужа, его отца. Мать хотела лишить его, своего сына, престола. Он соприкоснулся с такой острой формой нарушения закона, как убийство и Захват престола силой. Он думает о законности, все время представляя свою возможную участь. И хотя Тынянов говорит, что Павел "не боялся ни жены, ни старших сыновей, из которых каждый, вспомнив пример веселой бабушки и свекрови, мог его заколоть вилкою и сесть на престол", но вряд ли он действительно не боялся жены и старших сыновей: он уговаривал себя, что не боится. Он храбрился. Он жил в годы, когда революция обезглавила законного монарха, его мать незаконно захватила престол, сам же он был за многие годы единственным законным самодержцем. Законность его самодержавия Тынянов подчеркивает, и всегда так, что это кажется мнением самого Павла.

Из этого чувства законности и вырастает стремление к порядку, правильности и регламентации. И все в империи оказывается подчиненным субординации, иерархии, номеру и числу. И поэтому ошибки быть не может, и если в приказе сказано, что подпоручик существует, значит, он существует, а если сказано, что поручик мертв, значит, он мертв.

В павловское царствование впервые с такой отчетливостью было понято, что людьми, затянутыми в форму различных ведомств, выстроенными по чинам, систематически наказываемыми и методически награждаемыми, командовать гораздо легче и проще, чем расползающимися по все стороны личностями, не желающими вскакивать по свистку, думать по распоряжению, безоговорочно подчиняться приказу и склонными вступать в пререкания.

"Царствование Павла доказывает одно: что и в просвещенные времена могут родиться Калигулы. Русские защитники Самовластия в том несогласны и принимают славную шутку г-жи де Сталь за основание нашей конституции: En Russie le gouvemement est im despotisme mitige par la strangulation" (Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкою)*.

* А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений, т. 11, 1949, стр. 17.

Тынянов, несомненно, соглашался с пушкинским пониманием павловского царствования и в своей важнейшей теме – взаимоотношения государства и личности – часто обращался к павловской империи, потому что она была самым характерным и самым полным, самым типичным и самым трагическим периодом русской истории. Она была еще более трагична, чем подернутые пожаром и дымом кровавые годы Иоанна, потому что она была еще более бессмысленна. Она была так важна и так настораживающе многозначительна, потому что кровь, пытки и казни, растления и расстрелы, виселицы и высылки, дыба и дым сжигаемых книг всей дореволюционной истории обрели в ней источник, корень, опору и прецедент.

Тынянов написал рассказ о том, что человек для самодержавия не имеет значения, а имеет значение правильное движение механизма, именуемого государством. Для правильного движения механизма, именуемого государством, человек имеет значение только тогда, когда он удовлетворяет требованиям этого механизма, нуждающегося в деталях строго определенной формы и назначения. Поэтому идеальный человек для механизма, именуемого государством, – это такой человек, который может и не быть человеком, а только именоваться им. Именоваться же человеком может и пустое пространство между двумя солдатами, у одного из которых пакет с приказом об отправке этого пространства, именуемого человеком, в Сибирь. С человеком, которого нет, механизм делает то же, что он сделал бы с любым человеком. Вместо человека существует имя, и механизм делает с именем то же, что он сделал бы с его обладателем. Когда в машину попадает человек, или кусок железа, или камень, то машина делает с каждым из них то, что по закону сопротивления материалов она может сделать, не интересуясь, кто в нее попал. Она делает, что ей нужно сделать.

Происходят удивительные вещи, которые никого не удивляют: несуществующий человек становится существующим, существующий несуществующим. Никто этому не удивляется, потому что это привычно, это может быть с каждым. Это может быть с каждым, и для того, чтобы не было сомнения, что так может быть, Тынянов параллельно новелле Киже строит новеллу Синюхаева. Поручик, который бы не удивился, узнав подлинную историю Киже, не удивляется и своей истории. Ему не приходит в голову, что в приказе может быть ошибка, и не приходит в голову, что это галлюцинация. Услышав приказ, он огорчился и начал думать о себе в третьем лице: Синюхаев умер, а он не живой, и он не мертвый, он несуществующий. "Он исчез без остатка, рассыпался в прах, в мякину, словно никогда не существовал", потому что "он привык внимать словам приказов, как особым словам, не похожим на человеческую речь. Они имели не смысл, не значение, а собственную жизнь и власть".

Синюхаев не разъяснение Киже. Он нужен для того, чтобы вывести историю Киже из случайности, из анекдота и показать, что это норма, типическое явление. Анекдот стал произведением искусства не потому, что писатель расцветил забавную историю затейливым орнаментом, а потому, что частный случай он превратил во всеобщий. Для превращения частного случая во всеобщий и понадобился Синюхаев, выводящий сюжет за пределы случайности и превращающий его в повествование о типических людях, типических явлениях и типической истории. Случайности "Подпоручика Киже" так часты, что превращаются в закономерность. Они возникают не из ошибок, описок, недоразумений, а из отнюдь не случайных регламентации, субординации, деспотизма, самоуправства, господского гнева и рабского страха, из всего того, что естественно для всякого самовластия.

"Подпоручик Киже" приобретает обобщающее значение, потому что частный случай, повторяющуюся случайность писатель превращает в историческую закономерность. Когда одного человека считают мертвым, потому что так написано, а несуществующего человека считают живым, потому что написано, что он живой, и никого не удивляет ни первая ошибка, ни вторая, и сам живой человек, объявленный мертвым, и его отец, и император сразу соглашаются с тем, что верить должно только написанному, то все это переходит из плана случайностей в закономерность. Эта закономерность, эта типичность – главное в рассказе Тынянова, и эти закономерность и типичность выводят рассказ из анекдота, из частного случая и делают произведением, вобравшим в себя обобщенную истину, характерную не только для узкой полоски павловского самовластия, но и для всякой системы, ограниченной не обществом, а удавкой. Значение "Подпоручика Киже" в том, что в нем была найдена формула самовластия.

Технологическая задача писателя, поставившего эксперимент на сюжете с отсутствующим героем, уходит на второй план, а главным становится история, государство, преисполненное презрительного равнодушия к человеку.

Сюжетная мотивировка "Киже" не безумие Павла, а привычность к безумию. Павел никого не удивляет, потому что он такой же, как все люди, которые его окружают и которые, если бы могли, то есть если бы стали неограниченными властителями, делали бы то же, что и Павел: уничтожали бы всякое сопротивление. Отличие тирана от сатрапа заключается в том, что сатрап это тиран с ограниченными возможностями тиранства. Но тиран без сатрапов тоже не вполне тиран, а только неосуществимая жажда тиранства. Поэтому один негодяй никогда не может быть только одним негодяем. Всегда есть много других, которым он нужен и выгоден. И эти негодяи вручают ему всесокрушающую власть. Дело не в безумии императора, а в той атмосфере безумия, когда нормой становится нарушение нормы. "Киже" так бы и остался анекдотом и его не спасли бы пейзажи, портреты и роман фрейлины, если бы безумие Павла стало мотивировкой событий. Вся эта история не вышла бы за пределы пустяка, если бы все свелось лишь к тому, что император сумасшедший, потому что – чего не бывает с сумасшедшим. Сумасшествие – это явление исключительное, частное и случайное. А деспотическое самовластие явление обычное, общее и привычное. Поэтому о том, что Павел сумасшедший, в новелле не сказано. Лишь в конце появляется намек на сумасшествие, но и он снимается тем, что в безумии Павла больше истины, чем бреда.

"Он был пока безопасен, на своем острове.

Но были шепоты и взгляды во дворце, которые он понимал... Замок был недостаточно защищен, просторен. Нужно было выбрать комнату поменьше. Павел Петрович, однако, не мог этого сделать – кой-кто тотчас бы заметил. "Нужно бы спрятаться в табакерку", – подумал император, нюхая табак. Свечи он не зажег. Не нужно наводить на след. Он стоял в темноте, в одном белье. У окна он вел счет людям...

– Аракчеев глуп, – сказал он негромко...

– Надобно заключить Александра Павловича..." Шепоты действительно были. Замок был недостаточно защищен. Аракчеев был, вероятно, и в самом деле глуп. Александра Павловича, без сомнения, надобно было заключить, потому что Александр Павлович знал о заговоре против него. И совсем не бред мысль, с которой он просыпается утром: "Надобно приблизить человека простого и скромного, который был бы всецело обязан ему, а всех прочих сменить". Это, конечно, очень трезвое соображение, которое неминуемо приходит в голову каждому тирану, потому что каждый тиран трепещет за свою власть. И головокружительные карьеры павловского времени, мгновенные превращения камердинеров в графы и временщики случались не по безумной императорской прихоти, а были трезвой политикой самодержца, трепетавшего за свою власть. Павел в рассказе Тынянова не сумасшедший, не дурак, не ничтожество, а нормальный самодержец, ничем не отличающийся от других. Сумасшествия и соответствующего отношения к нему в рассказе нет. Все, что происходит в рассказе, абсолютно нормально для государства, в котором воля самодержца не встречает общественного сопротивления. А люди, которые восхищаются деспотизмом, либо деспоты, либо глупцы и лишь в небольшом количестве (его не следует преувеличивать) обманутые, то есть такие, которые позволяют себя обмануть, а позволяют себя обмануть слабые, добрые, безразличные к судьбе других и к своей собственной судьбе люди.

Для историзма Тынянова характерно создание обобщенного образа не из гипотетических соображений, а из реальной исторической действительности. Историчность "Подпоручика Киже" именно в том, что такой случай мог произойти в павловскую эпоху, когда человек не имел значения, а имели значение чин, буква, параграф и номер в списке. Но Тынянов берет павловскую эпоху не потому, что такой случай мог произойти только в павловскую эпоху и в другую произойти не мог, а потому, что в павловскую эпоху он мог произойти скорее и осуществиться с большей полнотой, чем в другие эпохи русского самодержавия, с неотделимым от него презрением к человеку и нетерпимостью ко всякой другой воле, сопротивляющейся его воле. Поэтому "Подпоручик Киже", как и всякое явление большого искусства, оказывается шире того материала, которым он связан с эпохой, и поэтому он приобретает значение формулы самовластия других эпох, ибо павловское самовластие выводится из тех же причин, которые свойственны всякому самовластию с неминуемыми для него презрением к человеку и нетерпимостью ко всякой другой воле, сопротивляющейся его воле. Государство, в котором было 20 миллионов крепостных рабов (55,5% населения страны)*, а "высочайший произвол захватил тысячи людей, разнося их по тюрьмам, по крепостям и в ссылку"**, естественно, считало себя вправе распоряжаться по своему усмотрению и надобностям судьбами остальных, не закрепощенных и не заключенных в тюрьмы подданных. После "неисчисленных повреждений, причиненных четырехлетним циклоном, пронесшимся над Россией, в особенности над ее интеллигентной жизнью, пришлось изглаживать следы правления, когда, по выражению современника, повторялись зады Ивана IV"***.

* П. И. Л я щ е н к о. История народного хозяйства СССР. Тома I-III, 1947-1956, т. I. M., Госполитиздат, 1947, стр. 411. (Данные пятой ревизии, 1796 г.)

** П р о ф. М. Н. Г е р н е т. История царской тюрьмы. Тома 1-5, 1951-1952, издание 2-е, дополненное, т. I. M., Государственное издательство юридической литературы, 1951, стр. 95.

*** И. С. Т а г а н ц е в. Русское уголовное право. Тома I-II, издание 2-е, т. I, 1902, стр. 205.

Незащищенность человека от самовластия делала его поступки независимыми от собственной воли, а подчиненность чужой создала самостоятельное существование человеческой судьбы, вышедшей из-под власти самого человека.

Эта независимость судьбы от собственной воли и подчиненность ее чужой воле создали иллюзию отсутствия героя и характера.

Отсутствующий герой в рассказе Тынянова – это новое платье короля. Его нет, но никто не может признаться, что его нет, потому что король сказал, что оно есть. Его нет, но император своим приказом сказал, что он есть. Кто же в России станет спорить с приказом императора! Никто не станет, ибо знает, что одни скажут "дурак", а другие, что не на своем месте.

Тынянов действительно имел в виду решение сюжета с отсутствующим героем, но Тынянов вовсе не писал рассказ только для того, чтобы решить конструктивные задачи, а какой же писатель не ставит их и какой же большой писатель только ими ограничивается? Труд писателя оценивается не в зависимости от поставленных и решенных технологических задач, а по тому, каков художественный результат этого труда. В объективном результате тыняновского труда, в художественном произведении, написанном им, первостепенной оказалась не реализация конструктивных замыслов, а создание широкой формулы всех видов и форм самовластия.

Писательский замысел неминуемо реализуется только в определенных среде и характерах, и в зависимости от того, каковы среда, характеры и взаимоотношения их, произведение приобретает стилевую характеристику. Приемы конструирования сюжета представляют интерес главным образом в связи с тем, как они осуществляются в определенных среде и характерах. У Тынянова влияние среды всегда подчеркнуто, и поэтому у него особенно явственна производ-ность характера от окружающих условий. Среда же производна от государства, и поэтому она всегда враждебна герою. Как и во всех произведениях Тынянова, в "Подпоручике Киже" конфликт возникает из взаимоотношений человека с государством. Взаимоотношения человека с государством понимаются как конфликт воли гуманной с грубой и неодушевленной силой.

В "Подпоручике Киже" этот конфликт человека с государством выражен ярче, чем в других произведениях Тынянова, потому что писатель увидел в самовластии, деспотизме, тираническом государстве его осознанную разрушительную жажду владеть не расползающимися в разные стороны личностями, а беспрекословно подчиняющимся пустым пространством.

Типический характер в эпоху Павла – это такой характер, который не проявляет своих характерных свойств, это характер, которого нет. Поэтому возможна такая ситуация, когда нет не только характера, но и человека. Вместо человека достаточно лишь условий, при которых человек может претерпеть трагическую судьбу. Поэтому рассказ "Подпоручик Киже" построен не на отсутствующем герое, а на герое страдательного залога: в рассказе нет его действия, а есть действие, совершающееся над ним. Герой же существует как точка приложения сил. Но действие великолепно осуществляется, независимо от того, что оно осуществляется над несуществующим объектом. Машина может работать и тогда, когда в нее не закладывают материал. Правда, тогда она работает бессмысленно, но в эпохи, подобные павловской, это обстоятельство не считается особенно важным. Особенно важным считается, чтобы была видимость работы, всеобщее преуспеяние и верноподданнические чувства. В рассказе Тынянова герой подменен делом, но делом, совершенным не им, а волей обстоятельств, неминуемых в таких условиях. Дело же, которое совершилось, никому не нужно, и поэтому, совершилось оно или не совершилось, не имеет значения. В рассказе есть герой, и у героя есть характер, проявленный в действии.

Герой, отсутствующий в начале рассказа, появляется, когда в нем возникает необходимость, и по мере возрастания необходимости все более материализуется. Необходимость возникает в связи с тем, что нужно на кого-то возложить ответственность за совершенное преступление. В сюжетном уравнении рассказа герой – икс. Икс – это не отсутствие значения, а невыясненность ого величины. Обнаружение виновного превращает икс в величину, получившую измерение. Икс становится подпоручиком, назначенным в караульную службу.

"Так началась жизнь подпоручика Киже.

Когда писарь переписывал приказ, подпоручик Киже был ошибкой, опиской, не более.

Придирчивый глаз Павла Петровича ее извлек и твердым знаком дал ей сомнительную жизнь – описка стала подпоручиком, без лица, но с фамилией.

Потом... у него наметилось и лицо, правда – едва брезжущее, как во сне. Это он крикнул "караул" под дворцовым окном.

Теперь это лицо отвердело и вытянулось: подпоручик Киже оказался злоумышленником, который был осужден на дыбу или, в лучшем случае, кобылу и Сибирь.

Это была действительность.

До сих пор он был беспокойством писаря, растерянностью командира и находчивостью адъютанта.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю