Текст книги "Гамаюн — птица вещая"
Автор книги: Аркадий Первенцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Договориться о работе для Марфиньки было гораздо легче, чем обеспечить ее жильем. Огромнейший город с его бесчисленными домами ничего не пожелал уделить. Квасов надоумил обратиться к секретарю заводоуправления, Семену Семеновичу Стряпухину, как его называли, человеку на четыре «С». Он славился среди рабочих своей обходительностью и добротой.
– Дорогие мои сограждане, – ответил Стряпухин, наклонив в шутливом поясном поклоне свое короткое полнеющее туловище. – Хотите, без трепета сложу свою голову на Лобном месте, но жилплощадью все-таки не располагаю и располагать не буду. Гарантии дать не могу. – И добавил для уяснения перспективы: – Если, конечно, не возникнет какой-либо форс-мажор в этой области быта.
Немецкий галстук с ярким рисунком, будто невзначай предложенный Квасовым секретарю заводоуправления, был рассмотрен внимательной воспринят как вещественное доказательство распада буржуазной культуры. С тем и возвращен владельцу.
– Не имею привычки носить подобные штуки, товарищ Квасов. Предпочитаю гимнастерку или френчик, не требующие дополнительной мануфактуры. Ношу одежду соответственно нашей эпохе.
В словах Стряпухина не было ничего обидного, хотя в интонациях голоса и неожиданно изменившемся выражении лица ребята чувствовали предостережение.
– Зря ты совал ему галстук, – упрекал Николай своего друга, когда они отправились на поиски комнатки или угла для Марфиньки. – Твои намерения он разгадал правильно. Жди беды...
– Ты плохо знаешь нашего товарища на четыре «С», – успокоил Жора. – Он человек полностью сознательный, умеет прощать и не такие ошибки.
Первый адрес, полученный Квасовым от одной из уборщиц сборочного цеха, удачи не принес. В подвальном помещении их встретила пожилая рыхлая женщина с щипцами для завивки волос.
Как после выяснилось, она сдавала большую полуподвальную комнату нескольким девицам и ретиво охраняла их покой от напористых кавалеров из близко расположенного автохозяйства.
Девицы встретили Николая и Жору жеманно и полуприветливо.
Одна из них расчесывала косу деревянным гребнем. Она обернулась, из-за волнистых волос блеснули зубы и синие глаза. «Женихи пришли, хозяйка?» Сурово ответив на плоскую любезность Квасова, девица предупредила: «Тут все комсомолки, с подземных работ. И лучше не мешайте отдыхать девочкам».
Вышли по каменной лестнице, сопровождаемые хозяйкой до порога.
Перед следующим «заплывом» Николай посовестил друга:
– Нельзя так, Жора. Уж больно ты развязен.
– Такая конструкция, Коля, – ответил Жора, нимало не обидевшись. – Неравнодушен к женской красоте.
– Я предупреждаю, Жора. Приедет Марфинька, не вздумай кружить ей голову...
Квасов рассмеялся, глаза его блеснули.
– Убей меня, если решусь на подобную подлость! Моя заинтересованность бескорыстная. Я имел случай изучить твой беспомощный характер в части организации быта. Без моего шефства на первых порах тебе будет трудновато... – И они пошли по улице, еще сохранившей на мостовых и у бровок кучи черного недотаявшего снега. – Если, Коля, хочешь знать истинную правду, приподниму для тебя занавес. Только это совсем другая опера... – Квасов замялся. Натужно подбирая слова и, по-видимому, испытывая чувство неловкости, он рассказал Николаю о том, как случайно познакомился с Аделаидой.
– Верь не верь, а чистая случайность. Ни я ее не искал, ни она меня. Только позже я узнал о твоих с ней отношениях...
– Не было у меня никаких отношений! – вспылил Николай.
– Какие-то были, – добродушно смягчил Жора. – Познакомился до армии, заходил после армии. Достаточно... Ну ладно. Встретил я ее возле Инснаба, у железных дверей Елисеева. Туда пробиваются всякие любительницы и пижоны. Ну, там Адель и я сразу размотали большой кулек продуктов и напитков, которые я купил для Фриды Майер. Уверяю тебя, в первый вечер я не осмелился даже случайно к ее кругленькой коленке прикоснуться. Думал: напал на божество. И если хочешь знать, то и сейчас вполовину так думаю... Завяз я, Колька, с Аделью и глух теперь ко всем другим соблазнительницам. О тебе она рассказала без всякого хамства. Как хошь расценивай, грешен...
Бурлаков шагал молча, обдумывая эту и в самом деле странную встречу, случившуюся в большом городе, где можно полвека прожить и ни разу не встретить снова промелькнувшее однажды лицо.
– Она была одна? – спросил Николай.
– Конечно. – Квасов взял друга под руку и шепнул ему на ухо: – Свободна и приманчива.
Бурлаков хотел спросить про Коржикова, и эта фамилия чуть было не слетела с его языка. Но он не испытывал дурного чувства к Аделаиде и решил не подводить ее.
– Как ты смотришь на все это? – Квасов спрашивал серьезно, тем более не хотелось разочаровывать его.
– Не знаю... – уклончиво ответил Николай. – Если бы она по-настоящему полюбила тебя, узнала ближе... Ведь ты замечательный парень, Жорка! Женщина тебя может полюбить не только за кулек с продуктами.
– Спасибо, Коля, другого я от тебя и не ожидал... – сказал чуточку растроганный Жора. – А теперь сворачиваем сюда, есть еще одна «хватера». Попытка не пытка, а спрос не беда...
Так они обошли десять или пятнадцать конур, с одинаковыми старушками и разными обоями. Одни старушки заламывали без зазрения совести, другие называли «божецкую цифру», зато требовали от жильцов «никого не водить, спиртного не пить, свет гасить». Старушки впускали не сразу, сначала долго выясняли: кто, откуда, «по чьей рекомендации». Николай готов был согласиться на любое пристанище для сестры. Жора уговаривал не спешить, пока время терпит.
– Для девчонки лучше угол снять, чтобы жила под присмотром, – говорил Николай.
– А зачем присматривать? Что же, ты не доверяешь ей?
– Ей доверяю, а окружающей среде...
– Но окружение будет надежное, Коля. Беру на себя...
Наконец была облюбована узкая клетушка в бревенчатом доме, стоявшем на взгорке кривой улочки. Из окошка открывался вид на крыши, печные трубы. Если всмотреться, можно было увидеть блестевший за кронами лип серебристый овал озера в зоопарке.
Хозяйка зажгла лампочку в коридоре и проводила их приветливо. Жора осторожно пожал ей руку и спустился по заскрипевшим ступеням лестницы походкой баловня судьбы.
– Это дело в шляпе, Колька. Забудем о нем. Теперь отметим субботний день березовым веником в Централке, раздавим традиционную перцовку и после этого с чистыми руками приступим к следующим свершениям. Как насчет бани? Или твоя крестьянская душа на мочалке экономит?
Каждую субботу Квасов, Фомин и любитель дармовщинки Кешка Мозговой артелью мылись в Центральной бане, не уступавшей по своим удобствам знаменитым Сандунам. В то время в бане еще сохранялись старые служители, понимающие толк в своем вдохновенном деле, умеющие угодить тороватой клиентуре. Были и такие посетители, которых встречали по-прежнему: «вашь сьятельство», «вашсдительство» не обращая внимания на их нынешний серый учрежденческий вид. Сбросив маскировочные одежды эпохи, нагие старики приобретали прежнюю осанку и манеры. Возле них крутились знакомые фигуры в белых халатах или с клеенками вокруг чресел.
Но и сюда врывалась свежая публика. Не только служивая интеллигенция, заполнившая учреждения за стенами Китай-города, не только командировочные из Сибири и Алдана, буровики, углекопы и золотоискатели, но и кое-какие москвичи-пролетарии, позволявшие себе по субботам пожить на широкую ногу.
Дорогу в высший разряд Центральных бань проторил Фомин. Удалось ему это сделать потому, что сюда бесплатно пропускали бывших партизан и красногвардейцев. Нужно было только раскрыть перед дежурившим у верхнего входа седобородым швейцаром длинную красную книжечку.
Постепенно шикарные бани в центре столицы превратились в место земляческих встреч. Многие однополчане часами проводили здесь время. Располагала к этому вся обстановка: отдельные кабинки с мягкими диванами, круглый бассейн с кафельными стенами, а больше всего буфет с пивом и закусками. Прикрыв голые тела простынками, рубаки гражданской войны, некогда гарцевавшие на горячих скакунах по вздыбленной республике, предавались воспоминаниям. Приятно катилось время, и жаль, что никто не записывал непринужденных бесед, возникавших под влиянием пива и хорошего настроения после порции березовых веников и кругового душа, пронзающего каждую пору тела.
Но вот настал черный день, когда бесплатный вход был запрещен.
Бывший красногвардеец Фомин долго залечивал эту рану, столь коварно нанесенную ему и всему боевому землячеству. И подумать только, какой, казалось бы, убыток, что отменили бесплатный вход в баню! А вот глубоко заползла в душу обида, и не выцарапать ее оттуда.
– Иду я, ребята, в эту самую черную для нас субботу с фасоном и гордостью, – рассказывал Фомин. – И только шагнул в раскрытые двери, хвать меня за рукав старикан: «Ваш билетик, гражданин?» Отстраняю его руку, объясняю, что пользуюсь красногвардейским преимуществом, и это ему известно. С презрением глянул на меня швейцар и рубанул, словно шашкой: «Красногвардейцы и красные партизаны отменены».
Вряд ли стоит повторять дальнейшие откровения бывшего красногвардейца; но заметим, что эпитет «гады» перекочевал от белопогонников на другие объекты; запальчивые фразы «придет время, рубанем и эту шваль» или «за что боролись, на то и напоролись» обильно уснащали гневную речь Фомина.
Как бы то ни было, а привычка оказалась сильнее и въедливей кровной обиды. Фомин не смог примириться с другими московскими банями: ни с Краснопресненскими напротив зоопарка, ни с Оружейными, ни со вторым разрядом Сандунов на Неглинке. Вкусивший от древа познания Квасов тоже предпочитал Централку, Мозговой привык к ней потому, что за него платил Квасов. А Жора привык к Мозговому, умевшему ловко подбросить кипяток из шайки на раскаленные камни. Никто лучше Кешки не умел сработать веником при самых зверских температурах, когда с раскаленных полков скатывались самые железные любители.
Николай Бурлаков впервые попал в такую обстановку. Предбанник с лепными фигурами и украшениями, мягкие диваны, кабины со шторками, ковровые дорожки, простыни под пломбами... Роскошно и ново! После банщиков, парилки и бассейна следовали перцовка с пивом и судак в томате. Подготавливал пиршество Мозговой, раньше всех посланный из бани в кабинку. Он не прочь был и пофилософствовать.
– Воистину велик гегемон, если нашел в себе живые силы не только избавиться от нужды, но и освоить доступную ему красоту быта. Гегемон нашел себя не только в цехах, но и в бане...
Мозговой услуживал с незаменимой предупредительностью. Его черные усики мгновенно поднимались, когда что-нибудь требовалось Фомину или Квасову. Да разве трудно наведаться в буфет, принести бутерброды и пиво? Расплачивался только Жора.
Фомин полулежал на диванчике и, лениво шевеля губами, рассказывал о кровавой рубке с белоказаками, где-то в приволжских степях:
– Солнце, скажу вам, ребята, будто всасывалось в землю. Пить! Фляжки звенят. Ни капли в них. Кадетов нарубали, как капусты. И у покойников фляги пустые. И вот вижу: среди полыней и верблюжатника что-то блеснуло. Глянул ближе – лунка. Вода! Спрыгнул к лунке, хвать, а это подкова... Как вода, блестела подкова...
Все в передаче Фомина приобретало особый смысл. Казалось, он говорит загадками. Ну, для чего про эту лунку вспоминать? Чтобы возбудить жажду? И без того уже расправились с дюжиной холодного жигулевского.
Как ни короток еще срок заводской выслуги Бурлакова, а главное удалось усвоить. Мастеров никто зря не поил. И они не со всяким станут водиться на короткой ноге. Фомину, по-видимому, в гражданской жизни не хотелось повторять историю с сухой лункой.
Николай думал: «Неужели только в этом гегемон нашел живые силы? Неужели ему, Бурлакову, придется изворачиваться, хитрить, охаживать мастера, чтобы заполнить сухую лунку и не обмануться блеском подковы?»
А тут, будто прочитав его мысли, потянулся к нему со стаканом Фомин.
– Давай, молодой человек! Чтобы ключом!..
– Что ключом?
– Жизнь била...
– Значит, за ключ, что ли?
Фомин стал строже.
– За ключ, а не за отмычки.
– Не уважаю шарад в здоровом коллективе, – предупредил Жора. – Надо объясняться проще. С моим закадычным дружком, Фомин, можешь говорить откровенно. И к тому же, Коля, задерни ширмочку... Ребята, не знаю, как вы, а мне что-то нехорошо. Парранский сюда заявился.
– Парранский? – переспросил Фомин. – Что ж такого? В бане все одинаковые, все голы. – Однако подморгнул Кешке и помог ему убрать бутылки с видного места.
Кешка сказал:
– Еще разик, по традиции. Поплаваем, потом еще пару бутылочек пивка?
– Все! – Фомин стал одеваться. – Процедура не может тянуться до бесконечности.
– Сдрейфили, товарищ Фомин? – ядовито уколол Кешка.
Фомин молча продолжал одеваться. Когда вышли из бани во двор, напоминавший глубокий колодец, Квасов предложил «Веревочку».
– Хватит! По домам! – категорически заявил Фомин.
– Признайся, Митя, скомкал программу? – скулил Жора. – Суббота не каждый же день.
Мозговой покуривал папироску «Бальную» с длинным мундштуком и открыто любовался смущением знаменитого мастера.
– Ты чего на меня уставился? – Фомин нервно прикурил от спички, пляшущей в подрагивающих пальцах.
– Я не уставился. Я установил. – Мозговой постарался придать своему ответу оскорбительную загадочность.
Квасов оттеснил готового вспыхнуть Фомина от Мозгового, положил на Кешкину грудь пятерню.
– Чего же ты установил?
Кешка отступил. Глаза его забегали, он искал поддержки.
И тогда Фомин, полюбовавшись на это зрелище, веско приказал:
– Не раздувай. Не заводись, Жора, с пол-оборота.
– Кто-то капает администрации, – не унимался Квасов, – сплетни пускает. Я хочу знать, что установил Кешка после очередного своего шармака.
Они задержались у выхода на улицу, стесненного двумя высокими зданиями. Справа от них в ларьке торговали мочалкой и яичным мылом, слева стучали щетками мальчишки-чистильщики. Напротив светился подъезд ресторана «Метрополь». Как и всегда, в этом бойком месте шумела толпа.
Мозговой с присущей ему нудной въедливостью вздумал выяснять отношения. Квасов еле-еле отбивался от него, пытаясь все свести к шутке.
– Иди ты, Кешка, чего ты в бутылку лезешь?
– Не уйду. Ты меня обидел. Что значит шармак? Сопровождать тебя в баню, бегать за пивом? Это же работа унизительная, лакейская...
– Ну-ну, – пробурчал Квасов, – открывай клапан.
– Ты привык к адъютантам, – продолжал Кешка. – Я – шаромыжник. Теперь объявился другой – Колька...
– Нет, послушайте, что говорит этот отвратный тип, – пробовал отшучиваться Квасов. – Ты меня еще в генералы произведешь?
– Я установил странное явление, – Мозговой обращался только к Фомину, – и прошу вас объяснить мне, товарищ Фомин. Почему вы, коммунист, краснознаменец, испугались Парранского, старого беспартийного спеца?
Фомин ответил не сразу.
– Во-первых, Кешка, запомни: я никого не боюсь. Выгонят из начальников, стану к станку. Мне спец не соперник... – Фомин притянул к себе Мозгового. – А основное уясни. Парранскому меня подчинила партия. И я не имею права перед ним своим свинством выхваляться. Не имею права и сам не хочу...
– Почему свинство, Фомин? Не понимаю твоего тезиса. Работяги не имеют права в приличную баню сходить?
– Дело же не в бане... – Фомин потупился и надвинул кепку до самых бровей. – Не понимаешь, что ли?
– Не казни себя, Дмитрий. – Квасов попытался его обнять.
Фомин уклонился от объятия, угрюмо попрощался.
– Если говорю свинство – значит, оно есть. Десяток банщиков от него не загородят, – сказал он и сразу смешался с толпой.
Мозговой бросился вслед ему и тоже потерялся из виду.
– Хватил кутенок горячего... Побежал хвостом вилять, – спокойно сказал Квасов, будто ничего и не случилось. – Некрасивая вышла суббота. Фомин чего-то вообще последнее время нервничает. В ячейке, что ли, на него жмут... – И, наклонившись к Николаю так близко, что расплылись очертания лица, добавил чуть не шепотом: – К ней пойду, Коля. К дочке жокея... Не знаю, как ты разобрался, а меня она будто разложила на части. Послушный стал... И не жалуюсь... Теплая, подлая, сладкая, аж в спине ломит от одного только предчувствия...
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
В механический цех спустили внеплановый заказ на первую партию координаторов. Заказ «втискивали», и потому предвиделись выгодные сверхурочные, аккордные оплаты. Так было всегда. Теперь же поползли слухи: положение якобы меняется, в самом начале даются жесткие нормы, расценки устанавливают заранее, а не утрясаются в цехе. Запущенные в производство ответственные детали попали к надежным, квалифицированным рабочим, и от них зависело многое. Ну, эти не поддадутся, «не будут пускать кровь из-под ногтей», смогут снизить нормы и добиться заработков на освоении.
Вот этот принцип «не будут пускать кровь из-под ногтей» и потребительские настроения, подогреваемые лукавым, неуловимым Фоминым, и заставили Ожигалова почти трое суток провести в цехе. Все понимали, что секретарь ячейки не станет околачиваться в цехе из простого любопытства или для поднятия своего авторитета. Поэтому следили: к кому он подойдет, возле кого постоит, какие ведет разговоры.
Чтобы закрепить за собой знамя на следующий квартал, Фомин добивался таких броских результатов, чтобы о них можно было написать в газету, включить в доклады, похвалиться. Он уломал Квасова перейти на фрезерный и наладить сложную нарезку червячных передач из стали серебрянки. Делом чести назвал Ломакин освоение червяков на имеющемся оборудовании, и Фомин не замедлил взяться «за дело чести».
Обстановка в цехе была боевая. Производственные совещания проходили бурно и остро. Не вникая в тонкости, не зная обратной стороны медали, Николай Бурлаков старался изо всех сил. Ему дышалось легко в атмосфере цеха.
За день до приезда Марфиньки Ожигалов подошел к Николаю и, подавая руку, сказал:
– Зайдем ко мне, Николай. Ты что-то ко мне не подгребаешь. Забурел от успехов?
– Какие же мои успехи?
– Какие? – Ожигалов заглянул в записную книжечку. – Одним из первых идешь по производительности. Настает момент, когда мы увидим тебя на парусине.
– На какой парусине?
– На почетной... На твоих призовых сколько? Ну вот, засеки примерно минут тридцать потери. Хотелось бы с тобой посоветоваться...
Из цеха в заводоуправление вел ход, соединяющий два корпуса. Иногда дверь запирали, чтобы не ставить там вахтера, но чаще всего держали открытой.
В своей комнатке с железным ящиком в левом углу Ожигалов усадил Николая на единственный стул, а сам, протиснувшись на кресло, вытащил из стола пруток серебрянки, нарезанный для хорошо известной Бурлакову детали нового прибора.
– Видишь?
Николай взял пруток, поласкал его ладошкой.
– Вижу. Червячная передача. Отличная работа.
– Квасов фрезеровал.
– Знаю.
– Хотели засундучить заказ на другое предприятие. Поставили кабальные условия, назвали аховую цену. К тому же намекнули: в порядке беззаконного товарообмена на листовую латунь, две тонны... И сроки растягивали... – Ожигалов повертел стальной червяк, погладил его. – И вот нашелся рабочий, взялся. Бриллиантовые руки у непутевого, – последнее слово было произнесено с задушевной интонацией. – Он тебе и токарь и фрезеровщик. Пошли его к Шрайберу на гироскопы, он и там начнет стеклышки запаивать...
Ожигалов неспроста расхваливал Квасова. Чувство настороженности не оставляло Бурлакова. Еще в армии Николай усвоил: начальство никогда еще не приглашает в гости просто так, покалякать. Раз уж вызвал – значит, есть дело.
Покончив с червячной передачей, Ожигалов снял кепку. Вспотевшие волосы прилипли ко лбу, глаза построжели.
– Сестру тоже выписываешь в город? – спросил он.
Николай вздрогнул.
– Что с ней?
– Не волнуйся. Под поезд не попала. – Ожигалов прикоснулся к его руке. – Значит, любишь сестру?
– Еще бы... единственная. И знаешь, какая хорошая? Чудесная у меня сестренка, Ваня! Может быть, ты против того, что я вытягиваю ее из села? Но я же тебе рассказывал. Земли в нашем колхозе...
Ожигалов прервал его:
– Не объясняй, понимаю. Нормальный процесс. Переводим аграрную страну на стальные рельсы, и тут, как говорится, одним стрелочником не обойдешься. Только не к чему унижать Семена Семеновича и одаривать его галстуком... – Заметив порывистый жест Бурлакова, добавил: – Понимаю, это не ты, а Квасов, и, нечего, мол, придираться из-за какой-то чепуховинки... Но скажи мне, Коля, зачем же с такой чепуховинки начинать биографию Марфы? Сам же рассказывал: в селе пришлось угостить председателя, чтобы ее отпустили, барана свежевать. В городе тоже подкупы... И вот из души, мягкой как воск, начинают лепить уродину. Ведь скажете Марфиньке, не утерпите. И что станет с девчонкой? Кому-то обязана, – значит, надо благодарить, унижаться. А что она о нашей рабочей жизни подумает? Нелегко мне, фронтовику, рабочему, заниматься такими проповедями, Николай, а ты сам вдумайся... Что делать остается?
Бурлаков вспомнил слова Парранского о фантастических, по его мнению, задачах, которые легко, поднятием руки, решили триста восемьдесят шесть делегатов с «правом решающего голоса». Не называя Парранского, Бурлаков изложил Ожигалову сомнения инженера. Если посмотреть без всяких предубеждений, то и в самом деле придумали фантазию: за одну пятилетку «преодолеть пережитки капитализма в экономике и сознании людей». Ну, уж если преодолевать, то надо это делать решительно.
– Так. – Ожигалов уперся грудью в ребро стола, а руками ухватился за его края. – А как решительно?
– Ну, как кулаков, что ли... – Николай рассек воздух рукой, – ликвидировать сразу. Вон руки отсекали за воровство... Не помню, в какой стране, у финнов, что ли...
– Кто должен отсекать?
– Партия. Она же постановила ликвидировать пережитки. Вся власть у нее. Директор, сам большевик, и тот без стука сюда не войдет, спросит: «Разрешите?»
Ожигалов откинулся на спинку кресла, а спиной и затылком уперся в стенку. Прикрыл глаза. И Николай неожиданно для себя обнаружил: этот человек устал. Под глазами резко обозначились темные круги – верный признак сильного утомления и, вероятно, хронического недоедания; губы синеватые, щеки с желтизной, с оплывами. В сравнении с Ожигаловым, – а он всего-то на десять лет старше, – Николай почувствовал себя бессовестно здоровым.
Не ради же своих личных интересов растрачивает Ожигалов свое здоровье и нервы! Другие, смотришь, еле-еле поворачиваются, а он крутится, как шарикоподшипник, и на производстве, и на заседаниях, и на «летучках»: вникает.
Ему надо помогать, хотя он и не просит о помощи. Помогать не гривенником из кошелька, а поведением в жизни.
Наконец Ожигалов с трудом разлепил веки.
– Извини, Коля, бывает со мной. Вдруг схватит с темечка, как сдавит в грудной клетке. А тут, на беду, сынишка захворал. Сменил Настеньку. На всю ночь. Она ведь тоже на страже партийных интересов, выращивает будущее дерзновенное племя... Итак, рекомендуешь ликвидировать пережитки как класс? Отсечь? Отсечь, конечно, можно, если предрассудок или пережиток болтается, как хвост у собаки. А он тут сидит, – ткнул пальцем себя в грудь. – Как сюда ножом доберешься? А если вот тут засел, в черепке? Голова не орех, раскалывать не станешь...
– Хорошо. Я понял, – согласился Николай. – Тогда как же мы вычистим мусор из всех закутков?
Ожигалов ответил не сразу, сначала отыскал завалявшуюся в ящиках стола пачку папирос в мягкой упаковке, наладил настольную зажигалку – большой агрегат, преподнесенный комсомольцами на память о читательской конференции по его книжке «На фронт и на фронте».
– Да, браток, вот бы ладно, если бы вместо человеческой головы мы имели дело с обычной лабораторной колбой, а в ней дистиллят. К сожалению или к счастью, нет таких сосудов. Я тоже мутный. Стоит меня покрепче встряхнуть, и поднимется муть, осадок. Иной раз чувствую в самом себе столько грязи!.. И какое-то неприятное честолюбие сидит во мне: люблю, чтобы мне на собрании хлопали подольше, чем положено, зависть появляется к более преуспевающему товарищу, а то и подозрительность. Бывает, к рюмахе потянет. Придет Жорка, пахнет от него шашлыком и водкой, глядишь, и у самого под ложечкой засосет. Трахнул бы пару рюмок, ан нет: Настя, детишки, как скворчата... Гаснет тогда во мне пьяница, поднимается завистник; немец-то в сумке колбасу несет, целую палку, головку красного сыра, бутылка торчит, запаянная сургучом... Давай-ка разберемся с тобой в этом вопросе. Не очень торопишься?
Николай никуда не спешил. Дома делать нечего, а Наташа сегодня задерживалась.
– Не откажусь, Ваня. – Николай, как и многие, называл Ожигалова по имени и по комсомольской привычке на «ты». – Не раз слышал я разные кривотолки насчет формирования личности для грядущего общества. Выражались и сомнения. Фамилий называть не буду, ты сам говоришь об отрыжке подозрительности.
– И не надо называть. – Ожигалов шутя поднял руки вверх. – Избавь! Толковать надо масштабно. В армии учили тебя составлять маршрутную карту?
– А как же, вычерчивали на планшете. Все признаки местности проверяли визуально, составляли кроки, учитывали уклоны, спуски, болота, горелый лес...
– Ладно. Значит, учили. Давай-ка проверим маршрут. – Ожигалов пошарил в нижнем ящике стола и вытащил, оттуда затрепанную книжку, с удовольствием перелистал ее, шепотком перечитывая кое-какие подчеркнутые места.
«Ишь ты какой! – похвально думал Николай. – А дома картошку варишь, за керосином бегаешь».
– Вот, отличнейшие мысли! – Ожигалов приятно улыбнулся. – Придется при диктатуре пролетариата перевоспитывать миллионы крестьян и мелких хозяйчиков, сотни тысяч служащих, чиновников, буржуазных интеллигентов, подчинять их... – тут Ожигалов взмахнул рукой и повторил с жестким выражением на лице, – подчинять их всех пролетарскому государству и пролетарскому руководству, побеждать в них буржуазные привычки и традиции... – Он встревоженно, в каком-то обрадованном изумлении проверил действие этих внешне сухих фраз на собеседника. Голос его приобрел неожиданную густоту. – Вдумайся! Чтобы подчинять, перевоспитывать и побеждать, какими нам-то нужно быть? И кто эти мы? Пролетарское руководство? А с чем его едят? Квасов тоже призван перевоспитывать! Он пролетарий! Перед его пролетарским разумом должен склониться служащий, чиновник, буржуазный интеллигент. И Ленин понимал: среди пролетариев, взявших вожжи истории в свои руки, не всякий способен на такую роль. Слушай. Не хочу перевирать. Ленин рекомендовал «перевоспитать в длительной борьбе, на почве диктатуры пролетариата, и самих пролетариев, которые от своих собственных мелкобуржуазных предрассудков избавляются не сразу, не чудом, не по велению божией матери, не по велению лозунга, резолюции, декрета, а лишь в долгой и трудной массовой борьбе с массовыми мелкобуржуазными влияниями».
Ожигалов закрыл книжку, положил на нее руку – сильную, рабочую, с утолщенными суставами и твердыми выпуклыми венами.
– Нужно избавляться от предрассудков и приобретать новые качества. – Ожигалов достал червяк, изготовленный Квасовым. – Такую вот штуку не хуже может сделать и рабочий Генри Форда. И Форду безразлично, с ненавистью или с вдохновением сделал это его рабочий. А мы радуемся Квасову. Рвач, забулдыга, каким его пытаются мне представить, – и вот поди же, помог! – Если Парранский рассматривал вопрос со стороны, Ожигалов считал воспитание сознания своим собственным беспокойным и важным делом. – Партия этим и должна заниматься, Коля. А мы все лезем в планы, в проценты, даем советы там, где сами не понимаем ни уха, ни рыла. А нашего человека воспитывают в пивных, в забегаловках, в... банях. – Ожигалов прижмурился: – Перцовку уважаешь?
– Перцовку? – Николай густо покраснел. – Начал о твердокаменном, а перешел на жидкость... Расцениваешь перцовку как мелкобуржуазный предрассудок?
– Не знаю, на какие напитки налегает мелкий буржуй, а формированию классового самосознания перцовка вредит, особенно в компании с мастером... Распитие водки с мастером досталось нам, браток, в наследство, без всякого нотариального оформления. Только имей в виду: раньше рабочий подпаивал мастера из рабского страха, из-за копеечной выгоды. Мастер мог накинуть ему лишнюю копейку, и для рабочего мастер был не только приказчиком хозяина – богом был мастер. А теперь?.. Зачем же угодничать? Ты слепо не тянись за Жорой. О нем придется повести отдельную беседу, не миновать, только в обиду его из-за пустяков не дадим. Нам он дорог. И ты нам в этом помоги... Если мы индустрию создадим, а живого человека оставим в прежнем виде, грош цена нашей индустрии! Получится: «Тех же щей, да пожиже влей». Зыбко получится. Нам нельзя над собою подхихикивать... Кстати, почему в партию не подаешь?
– Ну как почему? Не созрел еще...
– В армии не подавал?
– Не успел, – признался Николай и покраснел: Ожигалов задел его за больное место. – Хотя комсоргом был. В армии, знаешь, комсомольской ячейки нет, а есть группы содействия ВКП(б). Мы содействовали активно. Никакой разницы не чувствовали между партийцем и комсомольцем. По боевой тревоге давали шестьдесят патронов всем без различия... У меня есть рекомендация, из армии привез, – бюро комсомола полковой школы и полка, есть поручительство командира эскадрона. Второе поручительство... – Николай замялся, – дал мне наш бывший начальник школы, отец-командир. Честный человек, любили мы его. И вдруг ни с того ни с сего пустил себе пулю в сердце. Зашаталась рекомендация, сам понимаешь. А тут бессрочный отпуск подоспел, проводы...
Ожигалов заинтересовался начальником полковой школы, его самоубийством. Но только Бурлаков принялся рассказывать ему эту запутанную историю, как в комнату с шумом ворвался Гаслов, выставил локоть для пожатия – руки у него были грязные, и от них, казалось, еще струился дымок.
– Ванька, опять ковкий запороли!
Усы Гаслова дрогнули, блеснули крупные зубы. В глазах сгустилось тревожное выжидание, а брови, сдвинутые к переносице, придали его лицу мрачное выражение.
– Видишь, как человек переживает, Колька!..
– Ковкий запороли! – повторил Гаслов надрывно и закашлялся. Под спецовкой запрыгали лопатки. Сплюнув в форточку и вытерев усы куском промокашки, Гаслов потихоньку пришел в себя и рассказал, почему не удалась плавка и чугун, взятый на анализ, рассыпается, как стекло. – Вязкости нет! Я говорил красавчику, а он свое... Нужно было добавить... – и Гаслов невнятно пробормотал названия неизвестных Бурлакову компонентов, которые могли бы решить успех.
– Ладно, Гаслов. Скажи лучше, какого красавчика ты имеешь в виду?
– Отто, конечно.
– Раньше русаку англичанка во всем вредила, теперь – немец. Ладно, приду в цех, разберусь. Парранскому звонили?
