Текст книги "Любовь(ница) (СИ)"

Автор книги: Ария Тес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Но!

Просто в этот момент надо быть мной; и им тоже надо быть. Надо стать нами.

«Мы» никогда друг другу не врали; мы ничего не прятали. Мы были вместе против целого мира, и вопреки всему что-то теплое внутри меня говорит: ты правильно поступила. Нельзя с ним, как с фарфоровой куклой. Алеша этого не любит.

Я все сделала правильно…

«Надежда дарит надежду»

Надя

– …не смей уходить от меня!

Ускоряя шаг, мне все еще остается только смотреть в широкие, Лешины плечи. Он игнорирует меня, даже слова не бросив в ответ! Даже ради галочки! Не-а. По нулям. Просто развернулся и пошел, а я за ним, потому что такие разговоры вот так не заканчивают!

– Алеша, немедленно остановись!

Наверно, каким-то задним мозгом я понимаю, что едва ли имею право так с ним. Мы не виделись очень долго, а детская дружба не дает никакого преимущества. Ну, по-хорошему. Только мне плевать. Возможно, наша дружба все-таки не была просто нежной, чистой и детской. Вполне вероятно, раз что-то толкает меня на такие вольготные поступки, подсказывает, что за все те годы, проведенные в нашей маленькой деревушке, сделали нас чем-то вроде… родственников? Столько ночей они провели под нашей крышей, столько раз мы были на острие самых отвратительных событий…

Нет, наша дружба действительно не просто дружба. Он для меня, как часть семьи, а как известно, с семьей можно не видеться очень долго, но ты навсегда останешься родным человеком.

Алеша для меня родной. Как брат, которого у меня никогда не было, и разве я бы промолчала, касайся это моего брата действительно? Сейчас, ага. Ни за что!

Резко вырываюсь вперед перед самым моментом, когда дверь громко хлопнет о короб, отрезая меня оот него напрочь. В теории, конечно, потому что я на нее всем телом наваливаюсь и отпихиваю в обратном направлении.

Алеша громко цыкает.

Я вижу, как по его лицу пробегает тень невыносимой усталости. Он ее либо не может спрятать, либо просто больше не видит смысла. Как и боль…

Замираю. Не знаю, что сказать ему, глядя в глаза. Клянусь, я буквально ощущаю волны этой самой боли, и сколько нужно сил, чтобы еще прятать ее? Улыбаться? Отплясывать? А заниматься с моим ребенком, который едва ли отличается спокойствием характера?

Он все это делал.

Каждый день, который я здесь провела. С первой минуты, как я заехала на их территорию. Он это делал. Зачем?..

– Зачем ты скрывал от меня свою болезнь? – озвучиваю вопросы, который приходит на ум.

Алеша еще раз тихо цыкает и прикрывает глаза. Кажется, звук моего голоса для него сейчас, как наждачкой по стеклу. Или подобные вопросы…

– Чтобы не видеть это выражение лица, – отвечает тихо и отходит к постели, присев на ее край.

Я не знаю, что ответить. Какое выражение лица? Мое беспокойство? Так это разве плохо?

– Естественно, что я за тебя волнуюсь, – пытаюсь оправдаться и делаю короткий шаг в его сторону, – Почему ты относишься к этому с раздражением? Мне не все равно.

Алеша издает тихий смешок и поднимает на меня глаза.

– Знаешь, Надя… я заебался видеть это беспокойство во всех, кого я знаю. Ничего не изменить, такая судьба.

– Не говори…

– Ты была единственным человеком, с которым я мог быть прежним. Вот и вся тайна. Не бери на свой счет, это не значит, что я тебе не доверяю. Просто хотел вот так эгоистично вспомнить, что значит быть здоровым. Прости.

Его голос не звучит грубо. Он даже не злится. Но это все равно звучит плохо. Устало, разломанно, со смирением, которое само по себе обросло шипами и, проникая в тебя, режет изнутри, как будто бы ножами.

Больно.

И так жаль…

Я опускаю глаза в пол, прикусываю губу. Очень хочется расплакаться, ведь так несправедливо! Почему?! Так не должно быть, чтобы хорошие люди страдали! За что такая несправедливость?! И нет. Я не вообразила себя Богом, чтобы решать, кому страдать можно, а кому нет, но… согласитесь, когда хороший человек серьезно болеет, а какой-нибудь маньяк доживает свои кровавые годы где-то за решеткой, пусть и пожизненно, невольно начинаешь задаваться вопросиками…

Вздыхаю и беру себя в руки. Сейчас это не поможет. Мои мытарства тоже ситуацию не исправят – лишнее. Надо становиться взрослой и брать быка за рога, как Анвар обычно поступает.

Да.

Мне сейчас помогают воспоминания о нем, это правда. Его сила, его дух… он… знаете, у него же все тоже не сразу начало получаться. Когда Анвар занял место своего отца, ему приходилось сложно, а до этого? Много лет ушло, чтобы он научился «править балом», и Москва отнюдь не сразу построилась. Но он никогда не сдавался.

За то, что было важно боролся, как тигр. Я хочу так же. Я должна так же. Если есть шанс, я должна…

Подхожу к кровати и присаживаюсь рядом. Мы молчим. Его спальня выполнена в красивых, фиолетовых оттенках. Когда я оформляла нашу московскую квартиру, я читала, что означает каждый из цветов. Например, изумрудный означает роскошь, природу и спокойствие. Поэтому я покрасила стены в гостиной именно в этот цвет. Хотела не первого, но второго и третьего точно. Или синий? Этот цвет привносит ощущение мира и бесконечности, расслабляет человека. А вот фиолетовый цвет всегда ассоциируется с духовностью. Он действует на подсознание и помогает человеку познавать себя, усиливая эффект от медитации. Конечно, я осознаю, что у цветов очень много значений, да и вообще. Каждый человек цвет воспринимает на свой лад, отталкиваясь от собственного опыта, но… для меня совсем неудивительно, что Алеша выбрал именно его для своей берлоги.

Мне всегда казалось, что это цвет загадочности, тайн и глубины. Все это о нем. Такого человека, как Алеша, я за всю свою жизнь так и не встретила…

Красиво.

И так похоже на него…

Большой стеллаж с книгами, у окна рабочая зона. Там царит легкий хаос, и куча исписанных бумажек лежит стопочкой…

Улыбаюсь.

– Придумываешь новую историю?

Он бросает взгляд на свой стол, с которого в этот момент от дуновения ветра падает небольшой шарик из бумаги. Смятый. Видимо, неугодный черновик.

– Хочу оставить за собой побольше материала, – тихо сознается он.

У меня от этих слов ледяные мурашки по спине…

Перевожу на него взгляд и шепчу.

– Как ты можешь так просто об этом?

Он грустно улыбается.

– Знаешь, что говорят о принятии?

– Ты про пять ступеней горя?

– Типа того.

– Ну.

– Чтобы ты не чувствовал, в конце концов, наступает спокойствие. Ты просто принимаешь так или иначе, упираешь или нет, но ты смиряешься. В конце ты всегда смиряешься…

Ему больно. И ему страшно. Но, похоже, Алеша действительно верит в то, о чем он говорит.

А я нет.

– Ты не можешь поступить так, Алеша.

– Как «так», Надя? – переводит на меня взгляд.

Там мелькает что-то отдаленно похожее на злость, но быстро тухнет. У него тупо нет сил, чтобы разжечь этот пожар…

Лучше бы он на меня наорал. Правда. Лучше бы вскочил и обозвал сучкой, которая сует свой нос не в свое дело!

Так было бы лучше…

Потому что так оставался бы шанс и надежда, но ее будто бы нет…

У него нет. И это самое страшное. Когда человек теряет надежду – нет ничего хуже…

– Ты просто сдаешься и…

– Я тебя остановлю сейчас, – перебивает тихо, – Я все это уже слышал. От Вани, от Кира, теперь от тебя? Давай не будем. Это мое решение. Я не могу повлиять на то, что со мной произошло, но я могу сам решить, как мне уйти. Прости, но это право я не позволю никому забрать. Даже тебе.

– Я…

– Разговор окончен, Надя. Тебе лучше уйти. Позавтракай, проведи время с малышкой, ты ей нужнее, чем мне. Позже нам нужно будет снова все обсудить. Я…

– Я не выйду за тебя.

– Надя…

– Нет, – перебиваю его, встаю и мотаю головой, – Не выйду. Ваня был прав. Тебе этого просто не выдержать.

Впервые за то время, что мы снова провели вместе, в глазах Алеши я вижу настоящие эмоции. Те самые. Живые, а не искусственно созданные.

Он злится.

Резко вскидывает глаза и прищуривается.

– Только я буду решать, что мне выдержать, а что нет.

Я выдыхаю смешок и делаю еще один шаг назад со словами.

– С чего это ты взял, прости? Мы здесь вместе, а значит, мое мнение тоже имеет значения. Или что? Тоже хочешь забрать мой голос?

Алеша фыркает.

– Чушь не неси!

Опа. Да. Ты, кажется, нащупала самый правильный путь… ха!

Я снова благодарна Анвару за жизненные уроки. Это с ним я научилась, что мужчин заставить делать что-то невозможно, но можно заставить их делать что-то путем хитрости и грязных инсинуаций. Самый явный – давить на эго. У всех мужчин эго – слабая сторона. Он раскрыл мне такой простой секрет, когда у меня были проблемы на работе. Один из заказчиков не хотел давать мне контракт, но я его выбила, правильно разыграв свои карты.

Топорно и глупо? Возможно. Но! Получается же…

Смотрю на Алешу, а тот начинает заводиться. Я еле подавляю улыбку, притворно тяжело вздохнув.

– Я не несу чушь, дорогой. Анвар тебе не школьник. Он очень жесткий человек, и он тебя размотает. Ты просто не сможешь найти силы для сражения с ним, если у тебя нет сил сражаться за себя самого. Прости. Звучит жестко? Возможно, но это правда. Ты не сможешь мне помочь, ведь сам себе помогать не хочешь. Ты сдался.

Алеша молчит.

Я думаю, а не переборщила ли? Похоже, мы этого никогда не узнаем? Но я надеюсь, что это все-таки не так.

Делаю еще один шаг и киваю.

– Я уйду, как пожелаешь. Наверно, ты прав. Я не имею права говорить тебе что-то, но у меня ребенок, Алеша. Сейчас не только моя жизнь на кону, но и ее, поэтому я выйду замуж за Ваню. А ты… спасибо тебе за то, что согласился меня принять. Я правда это ценю, и я буду рядом с тобой до самого конца. Но ты в этой истории теперь наблюдатель.

– Надь, ты сейчас перебарщиваешь.

– Я говорю правду, и ты это знаешь, – шепчу еле слышно, еще один шаг, поворот.

Больно уходить. Я не хочу. Больше всего на свете я хочу остаться, встряхнуть его и заставить пройти все обследования и согласиться на операцию! Но! Проблема в том, что, скорее всего, такой путь мальчики уже пробовали. Ваня точно. Кирилл, возможно, пытался хитростью взять, но и у него не получилось. Возможно, не получится и у меня, но…

Я пытаюсь.

Если он не готов за себя сражаться, значит, я буду. Даже если в моменте звучать стану жестоко и грубо. Анвар всегда говорил, что иногда это необходимо. Порой, только так мы можем получить то, чего мы хотим…

Останавливаюсь на пороге, касаясь дверного косяка, и тихо произношу то, что могло бы встряхнуть меня саму. Будь я на его месте, не дай Бог.

– Я понимаю, что тебе страшно. Ты не в принятии, ты сейчас в депрессии, и спрашиваешь себя: а за что? Я понимаю, потому что сама спрашиваю, где эта гребаная справедливость? И почему не получается так, как нас учили в детстве? Если ты будешь хорошим, то тебя все плохое стороной обойдет: почему не так?

– Дело не в этом, – произносит он еле слышно, – У меня шансов выйти из операционной функциональным человеком – три процента, Надя. Из ста.

Поворачиваюсь.

– Но это шанс, Алеша.

– Нет, это приговор, как ты не понимаешь?! – взрывается наконец-то, вскакивает, а потом пинает подушку на полу так, что та улетает к столу.

Падает стакан с ручками.

Они катятся по полу, тишина звенит. Его сухое, частое дыхание рубит.

Алеша жмурится, хватаясь за голову.

У меня порыв просто дикий подбежать, удержать, помочь, но я стою. Это унизительно. Для него это будет унизительно, не смей!

Вся сила воли уходит, чтобы устоять на месте…

Проглатываю ком в горле, который все равно продолжает давить, а потом откашливаюсь, чтобы сделать голос ровным и бесстрастным.

– Нет, это шанс. Приговор ты сам себе подписал, когда решил, что будет лучше просто сложить лапки и трагично уйти в закат.

Алеша медленно открывает глаза и переводит их на меня. Его губы искажает кривая ухмылка.

– Ты так считаешь?!

– Да. И ты сам это знаешь, поэтому и психуешь. Вместо борьбы ты выбрал сдаться, а теперь еще злишься на брата и своего друга за то, что они пытаются не допустить медленного самоубийства. Сам бы как поступил на их месте?!

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но что на это скажешь? Это тоже правда. Неприглядная, уродливая правда.

Я облизываю пересохшие губы и мотаю головой.

– Мама всегда говорила, что болезнь уродует, а боль парализует. Я не верила, но сейчас… черт, это так очевидно. Правда… они в тандеме так сильно искажают даже замечательное и светлое… Посмотри только на себя, Алеша. Говоришь, что сам все решаешь, но ты позволил болезни и боли лишить себя самого главного! Твою мать, тебя! Где ты?! Тот смелый Алеша, который забрался в барсучью нору за моей любимой заколкой! Или тот Алеша, который излазил все дома заброшенные в окрестностях?! Ты бы сейчас этого не сделал. Ты бы испугался. А еще ты стал жестоким…

– Надя! Ты совсем…

– Что?! Это правда! Посмотри, что ты делаешь! Ладно со мной! – всхлипываю погромче, вытирая сорвавшуюся слезу, и хмурюсь, – На меня плевать, мы же столько лет не общались, и я для тебя ничего не значу!

– Ничего не значишь?! Да я…

– Что ты делаешь со своим братом!

В который раз перебиваю его и наконец-то получаю нужный мне эффект. Алеша застывает.

Я знаю, что брат для него значит. Всегда значил. С самого детства они, как два маленьких щеночка. Бились друг к другу, кусались, если кто-то близко подходил с агрессией.

Они друг за друга всегда. И всегда рядом. Думаю, пока их родители разбирались в своей драме, они позволили прорасти в себя корнями. Самые близкие люди на свете…

Это финальный аккорд.

– Как ты можешь быть таким жестоким? К нему?

– Не говори так…

– Алеш, прости, но я говорю то, что вижу. Ты боишься и сдаешь раньше, чем начать! При этом знаешь же же, как он тебя любит! Господи, да ты его без ножа режешь!

– Не надо утрировать!

– Чтобы ты сам почувствовал, если вас поменять местами? Как бы ты жил? И как ты не понимаешь, что твое решение – самое жестокое решение? Для него. В первую очередь для него…

Алеша опускает глаза и хмурится.

Думаю, я сделала максимум из того, что могу сделать. Заставить его никогда нельзя было, но можно было заставить думать, что это его решение. Только так…

– Я пойду. Ава, наверно, проснулась.

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и ухожу, и только в темном коридоре позволяю себе прижаться спиной к стене. Губы горят. Только что я обвинила во всех смертных грехах смертельно больного человека.

Ради него.

Но все равно…

Все равно…

* * *

Через три дня после этого разговора Кирилл снова заехал в гости. Мы должны были обсудить дальнейшие действия, но пока с нами была Ава, это сделать было невозможно.

С Алешей мы… ну, виделись, конечно, но больше не заговаривали. Почти. Исключительно коротко и по бытовым вопросам. С Ваней тоже. Казалось, что все мы трое закопались в свои проблемы, как замкнулись в своем круге. И все. Ни туда ни сюда.

– Мам, можно мне посмотреть мультик? Я не хочу больше кушать, – тихо спрашивает дочка.

Сердце сразу же сжимается. Я киваю, выдавливаю из себя слабую улыбку и оставляю ласковый поцелуй на макушке.

Ава уходит.

Она делает это почти незаметно, почти неслышно. От моей малышки будто тоже осталось очень мало…

Бросаю взгляд на Кирилла, который задумчиво провожает малышку из комнаты. Шепчу.

– Она очень переживает.

– М? – переводит на меня взгляд, я свой опускаю в тарелку.

– Не спрашивает больше, но это из-за меня. Я попросила. Ава очень привязана к Анвару. Она скучает.

– Он был хорошим отцом?

Улыбаюсь с грустью и нежностью…

– Очень. Он ее безумно любит…

– Повезло.

– М?

Кирилл жмет плечами и отрезает небольшой кусок от своего стейка.

– Моему папаше на меня насрать. Его вообще не волнует моя жизнь, пока я делаю переводы…

Неприятно такое слышать. Когда-то так говорил и Анвар, но я запрещала. Всегда пыталась его переубедить, что это не так. Что его отец любит! И не ради того, чтобы выгородить нерадивого родителя, а для того, чтобы моему любимому человеку было проще.

Ведь это тяжело.

Думать, что отец, которого ты боготворишь, тебя не любит…

Точнее, так я делала раньше, пока Анвар не запретил. Он сильно разозлился, сказал, чтобы я просто прекращала! Это было обидно. Больно. Неприятно. Он извинился потом, ночью уже. И во тьме добавил, что видеть мои попытки облить грязь сиропом, гораздо хуже, чем я бы просто промолчала. Я будто подсвечиваю реальность еще больше, ведь говорю правильные вещи, но он знает, что с его действительностью они не имеют ничего общего.

В тот момент я поняла, что делаю ему только больнее, и прекратила. В конце концов, Анвар знает, о чем говорит, а я, к сожалению или к счастью, за столько лет так и не разобралась, потому что почти не общалась с его отцом. Птица слишком низкого полета, так сказать…

Опускаю глаза в тарелку и роняю.

– Мне жаль.

Кирилл ничего не отвечает.

Снова повисает тишина, напряжение давит. Наши круги будто разрастаются и пульсирует, и каждый в своем носится, как хомяк в колесе…

Дышать немного сложно, а прекратить не позволяет заевшие соединения в голове, похоже. Из тех, что не позволяют мозгу отпустить ситуацию…

Я хмурюсь. В груди давит. В горле и ком, и словарный понос надвое. Чего больше? Не знаю. Вроде и сказать хочу так много, но вроде слов нет совсем.

А потом…

– Я решил, что сдать анализы… это будет не такой тупостью, как мне казалось раньше.

Замираю.

Буквально физически чувствую, как что-то в механизме моего колеса со скрипом заедает, и вдруг вовсе взрывается!

Резко поднимаю глаза на Алешу.

Кирилл и Ваня тоже смотрят на него. С дичайшим напряжением, волнением, перебоями в дыхании…

– Ч-что? – переспрашиваю тихо.

Он жмет плечами. Глаз не поднимает, катая горошек из стороны в сторону.

– Я решил, что сдам анализы и… поеду на консультацию к этому вашему… кхм, доктору.

– Что?! – выдыхает Ваня.

Алеша издает смешок и наконец-то смотрит на него.

– Серьезно? Мы сидим в паре метров друг от друга. Давно на слух стал жаловаться?

Шутка отклика не находит.

Мы сидим с постными лицами, хотя они больше похожи на что-то совершенное иное. Наверно, ближе к шоку. С мурашками…

Ваня часто моргает.

– Повтори, – его голос хриплый, разломанный.

Алеша немного ежится.

На него накатывает стыд, а я вижу осознание. Его не было до этого момента, и… черт, похоже, я все-таки сделала правильный выбор слов и акцентов! Он… прислушался? Неужели… твою мать, у меня получилось?!

– Я вел себя глупо. Надеюсь, еще не слишком поздно.

Ваня резко вскакивает.

Я вздрагиваю, когда его стул бьется спинкой о пол.

Плевать…

У меня в глазах встают слезы, а сердце впервые за такое долгое время не разрывается птичкой в клетке, обрезая крылышки о раскаленные прутья. Оно скачет вперед.

Оно обрело надежду …

Ваня делает резкий шаг к брату, но тот выставляет руку. Останавливает его.

– Стой.

Слушается.

Напряжение нарастает. Алеша вглядывается ему в глаза и через мгновение, словно набравшись смелости, добавляет.

– У меня будут условия.

– Блядь, что угодно!

– Подожди раньше времени соглашаться, Ваня. Это будут жесткие условия, тебе нужно будет взять время, чтобы их обдумать.

– Что. Угодно, – упрямо повторяет он, Алеша кивает и тоже встает, держась за спинку стула.

– Если ни хрена не получится, ты не позволишь мне стать овощем. Я не хочу лежать под трубками с призрачной надеждой когда-нибудь обрести контроль над своим телом. Ты знаешь, что шанс будет мизерным, а такое существование – хуже ада.

– Да…

– Если ни хрена не получится, ты отвезешь меня в Швейцарию. В ту клинику, где… ты меня отпустишь.

Ледяные мурашки бегут по коже. Я цепляюсь за край стола до рези в пальцах, а Алеша издает смешок. В нем нет веселья, но очень много боли…

– Я знаю, что прошу о многом, но это не убийство, Ваня. Это эвтаназия. Я сделаю все, что от меня требуется. Буду бороться ради тебя, но только при условии, что ты сделаешь потом для меня.

Мое сердце снова режет. Не так сильно, как прежде, ведь… полагаю, это уже победа. Максимум из патовой ситуации, который мы могли бы выжать…

Ваня тоже это понимает. Он делает шаг навстречу брату, потом берет его за руку и кивает.

– Да. Я согласен, черт подери!

Алеша кивает пару раз в ответ.

– Я тебе доверяю, Ваня. Спасибо.

Еще через мгновение Ваня шумно выдыхает, притягивает его к себе и крепко обнимает. Из его груди рвется какое-то щемящее облегчение вместе с хрипами, и у меня тоже расслабляется одна из пружин. Я закрываю рот рукой, быстро стираю слезы.

– Надежда дарит надежду, как забавно… – вдруг шепчет Кирилл, на которого я бросаю взгляд и ловлю его улыбку.

– Я не…

– Не отрицай. Это все ты. Не знаю… есть в тебе свет какой-то, малышка, а чуйка меня редко подводит. Спасибо.

Краснею, и слава богу, Кирилл не акцентирует на этом внимание. Он поднимается на ноги и с улыбкой подходит к парням.

– Наконец-то я слышу что-то разумное! – говорит, постукивая Алешу по плечу, – Завтра же наберу и обо всем договорюсь. Хотя… чего ждать? Сейчас же позвоню!

Он обнимает его, смеется.

А я ловлю покрасневшие глаза Вани, и душой ощущаю слово, которое он произносит одними губами.

– Спасибо…