Текст книги "Боярыня Марфа (СИ)"

Автор книги: Арина Теплова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18

Поцеловав малышку, я ей ласково сказала:

– Знаешь что, дружочек мой, давай вместе позавтракаем.

Я поднялась с постели, разыскивая свою парчовую накидку, в комнате было прохладно. Наташа осталась на кровати. Начала словно резвая козочка, прыгать по ней на коленках, возбуждённо заявляя:

– Давай, матюшка, вместе!

– Сейчас позову Просю и попрошу, чтобы она принесла сюда еду. И кашу, и пирожки.

Я уже придумала, как накормить малышку. Надела на себя накидку, и шелковые туфли – тапки.

Наташа довольно закивала и, резво соскочив с кровати, побежала к небольшому столу у окна.

– Матюшка, я в колукол зазвоню!

Не понимая, о чём она, я обернулась и увидела, как девочка схватила со стола небольшой колокольчик и затрезвонила им.

– Прося, подь сюды! Прося! – важно закричала она, словно хозяйка, зовущая свою служанку, и продолжала трезвонить в колокольчик.

И так забавно это делала, что я рассмеялась.

– Матушка, можно мне войти? – раздался голосок от дверей, я обернулась.

Андрейка неуверенно мялся на пороге моей спальни. Увидев мальчика, я ощутила, как моё сердце глухо забилось. Как он всё же невероятно походил на моего настоящего сына! Тоже Андрея. Прямо лицо в лицо, даже мимика та же.

– Входи, милый.

Я расставила руки в стороны, как бы приглашая его обняться. Он бросился со всех ног ко мне, обняв меня ручонками, и я тоже обняла его.

– Матушка, я сильным был, как ты всегда и велишь. И даже не плакал, когда тебя эти черти увели. Это Наташка всё ныла.

– Это не черти были, Андрюша, а просто злые люди. Они ошиблись, потому я и вернулась.

– Я знаю, что люди, но ведут себя как демоны, потому так и назвал.

– Ясно, милый, но теперь всё уже позади.

– Люблю тебя, матушка, – заявил Андрей, так и прижимаясь головой к моей груди.

Я растрогалась. Отчего-то опять вспомнила про своего настоящего сынишку из будущего и его болезнь. У меня на глазах навернулись слёзы. Как же я снова хотела увидеть его! Прямо сердце защемило от тоски.

Тут же я вспомнила, зачем я здесь. Для того чтобы помочь сыну. Раскрыть, чем же так нагрешили мои предки, что проклятье пало на наш род. Вдруг пришла мысль о том, что Андрюша Адашев не зря так невероятно похож на моего сына Андрея. Похоже, я была из этого рода. Точнее, мои давние предки были Адашевы, и старуха-цыганка не зря послала меня именно в это боярское семейство, а точнее, в тело Марфы.

– И мне дай полюбать матюшку! – заверещала Наташенька, подбежав к нам, и обхватила ручонками меня и брата.

Прося появилась спустя пять минут и затем принесла нам завтрак. Мы с детьми уселись за стол у окна на устланные мягким бархатом лавки. Ели пироги, кашу, мёд и орехи. Пили сладкий морс и травяной чай из мяты, ромашки и смородинового листа. Чёрного чая, как я поняла, пока не возили на Русь, потому что Прося не поняла, о чём я говорю.

Наташу все же мне удалось накормить немного кашей. Почти семь ложек съела девочка, но и получила довольная свой пирожок.

– Ах, вот ты где, шалунья! – раздался вдруг строгий голос от дверей. – Я её везде по дому ищу, а она тута!

На пороге моей спальни застыла нянька. Прося только ушла за новой порцией пирожков, и мы были с детьми одни.

– Прости ее, Агриппина. Мы просто вместе решили поесть, – объяснила я тетке.

– Грех-то какой, Марфа Даниловна! Трапезничать в спальне. Для того отдельная трапезная светлица есть, – воскликнула Агриппина. – И Андрей Федорович тута. А ну, пойди сюда, проказник!

Нянька уже двинулась к нашему столу, чтобы, видимо, забрать детей от меня. Но я остановила её жестом.

– Оставь детей со мной, Агриппина. Мы поедим, а потом с ними поиграем немного.

– А я на что, сударыня? – опешила нянька недоуменно, остановившись рядом с нами. – Я и поиграю с детями, и гулять поведу. А ты делом займись лучше.

И что она всё время поучала меня? И каким таким делом мне следовало заняться?

Да я собиралась чуть позже пройтись по усадьбе и осмотреть её. Но сейчас я хотела провести несколько часов с детьми. Я видела, что малыши соскучились по мне и жаждали моего внимания. Как я и предполагала ранее, Марфа очень любила своих детей и, похоже, сама много занималась ими. Это чувствовалось, потому как они были открыты с ней и совсем не боялись.

Хотя я знала, что в царские времена дворяне редко занимались детьми и в основном перекладывали заботу и воспитание о них нянькам и гувернерам. Дети редко общались со своими родителями и явно душевной теплоты от матерей видели мало. И это было нормой того времени у дворян. Но я, выросшая в другом веке, считала это дикостью. Потому и хотела, чтобы малыши, если уж судьба послала меня в тело их матушки, ощущали мою любовь и заботу.

Недовольство и осуждение читались на лице Агриппины, и я решила всё же узнать, что она имела в виду.

– И что же мне следует делать с утра?

– Как чего? – недоуменно ответила нянька. – Будто сама не ведаешь, боярыня. В церковь ступай, али дома в молельню. Поклоны Царю Небесному и святым бей челом, да молись от души. Грехи замаливай. Как и делают все благочестивые боярыни по утрам.

Неужели? Я даже опешила на миг.

Захотелось, конечно, послать эту «умную» тётку подальше, но я сдержала свой порыв. Может, тут все бояре и боярыни и молились по утрам, но я-то была не из их числа. В нашем мире я даже в церковь не ходила и крещёной не была. Однако Агриппину не стоило поражать такими откровениями.

– И какие у меня грехи? Не знаю даже, – ответила я с ехидством, решив её позлить, уж больно лицо няньки было надменным и строгим в этот момент.

Но Агриппина не поняла моей издевки, а приняла всё за чистую монету и важно ответила:

– Грехи всегда найдутся. Даже у чад малых. Вот Наталья сегодня чашку раскокала. Фарфоровую, дорогую. Её по рукам розгами отодрать надо, чтобы знала, что такое зло.

Боже! Что за «тёмные» люди вокруг, и эта тётка с грехами и розгами. Прямо жуть.

После слов няньки, девочка испуганно захлопала глазками и быстро соскочила с лавки. Прижалась ко мне, словно ища защиту.

– Не бей меня, матюшка, – прошептала мне девочка на ухо, прячась за мою спину. – Я не делала зло. Та часька сама пала да разбилясь.

Теперь я поняла, отчего Наташа поутру прибежала ко мне в спальню. Видимо, боялась розг няньки. А кто бы не боялся? Даже меня покоробило от слов Агриппины о таком жутком наказании.

Я решила сразу на корню пресечь даже мысли няньки о каких-либо телесных наказаниях.

– Агриппина, чашка разбилась и ладно. Не страшно. И бить детей своих я запрещаю. Ты поняла меня? Никаких розог и тому подобного.

Нянька удивлённо уставилась на меня и недоуменно спросила:

– Так без розг целебных они бесенятами вырастут, Марфа Даниловна. Как же их к добру-то приучить?

Глава 19

– Приучаться к добру без розг, – ответила я, недовольно взглянув на Агриппину. – Обещай, что бить их не будешь. Или тогда мне придётся другую няньку им искать.

– Я и сама уйду! – обиженно заявила Агриппина. – Только скажи, что я не угодна, боярыня, и всё. Это меня Кирилл Юрьевич просил помочи.

– И зачем ты обиделась, Агриппина? Ты мне нравишься. Ты же хорошая нянька, и за детьми следишь умело, и всё знаешь, как и чем кормить, и остальное. Я только прошу не бить розгами, и всё.

– Добро, Марфа Даниловна, уразумела я, чего велишь. Так и быть, останусь. Уж больно детки мне твои по душе, боярыня.

В общем, Агриппину я успокоила, и она ушла, а мы с малышами продолжили завтракать.

Утро я провела с детьми, они были счастливы. Заплела Наташеньке волосы короной на голове, и она долго разглядывала себя в зеркальце на ручке и довольно кивала.

– Теперь я красава? – спросила она, оборачиваясь ко мне. – Красава, как ты?

Я же поцеловала ее в светлую макушку и, рассмеявшись, сказала:

– Красивая, красивая, как я.

После я отправила детей с Агриппиной гулять во двор, а сама, как и планировала изначально, отправилась осматривать свои хоромы, усадебный двор и другие постройки.

Прося помогла мне облачиться в простой голубой летник из парчи, который я надела на длинную вышитую рубаху. На голову волосник по контуру украшенный полоской жемчуга и убрус – белый шелковый платок. Завершило мое облачение темно-синий опашень, верхняя одежда из мягкого бархата с длинными рукавами. Я решила для осмотра дома и усадьбы одеться попроще, даже не позволила Просе водрузить на голову кику, небольшую шапку, вышитую жемчугом, сказав, что она слишком вычурная для проверки хозяйства. Хотя Прося твердила, что замужней боярыне не по чину в одном убрусе выходить.

На ревизионный обход усадьбы Адашевых я взяла с собой Просю, чтобы она объяснила мне то, что я не пойму. Многое мне было в диковинку в этом времени и непонятно.

Мы спустились на нижний этаж дома, где были хозяйственные помещения и кухня. Прося побежала искать свой тулуп, чтобы идти на улицу, а я невольно прошла по коридору, осматривая небольшие закрытые двери, заглядывая в них. Некоторые были кладовками с утварью и сундуками, другие – заперты.

– Надо будет попросить ключи от всех дверей и всё осмотреть тщательно, – прошептала я сама себе.

Я знала, что раньше в богатых домах бояр был кто-то типа ключницы или ключника, который заведовал всем: и слугами, и всеми ключами. Надо будет спросить у Проси об этом.

Неожиданно я услышала недовольный знакомый голос кухарки Василисы:

– Тебе хорошо говорить, Мирошка, ты не в доме служишь, а на дворе. А мне как прикажешь этой мамошке гулящей служить – противно!

Я осторожно приблизилась ближе к приоткрытой двери, заглянула в душную кухню. Кухарка что-то варила на печи, а рядом сидел тощий мужик в простой одежде, грыз сырую морковь. Я его еще не видела. Но по имени Мирошка, как называла его кухарка, поняла, что это один из тех слуг, что вернулись вчера в дом.

– Ты че спятила? – тут же цыкнул на Василису мужик. – Язык прикуси, пока никто не услышал. Если доложат Марфе Даниловне о твоих словах, так она тебя вмиг накажет. И поделом тебе будет. Будешь знать, как про хозяйку брехать.

– Какая она мне хозяйка? Рвань подзаборная! Ее Федор Григорьевич, благодетель наш, подобрал, ходил да лелеял. А за что я тебя спрашиваю? Потому что вела она себя как сука последняя, а совести у нее никогда не было!

– Не тебе судить боярыню, рылом не вышла, – проворчал Мирон, откусывая морковь.

Они не замечали меня, а я притаилась за дверью и слушала дальше.

– Ведьма она, вот кто! – продолжала зло Василиса. – Охмурила нашего боярина, а сейчас живет припеваючи!

– Да угомонись ты, глупая баба, беду накличешь. Марфа Даниловна даже пороть нас не стала, за то, что сбегли. Ты бы хоть за это на нее добрее посмотрела.

– С чего это мне на кошку эту блудливую с добром смотреть? На блудницу эту вавилонскую, а? Погоди, скоро эту стерву смазливую обратно в грязь уронят. Жду не дождусь этого.

– Это кто её уронит-то?

– Знамо кто, – кухарка наклонилась к сидящему на лавке Мирону и что-то шепнула ему на ухо, а потом уже громче долбила: – Когда он вернётся сюда, сразу порядок-то и наведет тута, и эту мамошку – сиротку на место и поставит.

Я нахмурилась, поняла, что они говорят про моего мужа. Но вряд ли Федор в ближайшее время вернётся, не хочет же он угодить на виселицу.

В следующий миг меня окликнула Прося, подходя ко мне, и эти двое испуганно замолчали.

Я обернулась к служанке и направилась в ее сторону, быстро отходя от кухни. Мы с Просей направилась к входным дверям. Я же мрачно думала о том, почему кухарка так плохо говорила обо мне.

– Прося, а кто такая «мамошка»?

– Дак девка гулящая, которая с мужиками готова без венчания баловаться в постели…, – тут же испуганно замолчала, и ударила себя ладошкой по губам. – Ох, прости, Марфа Даниловна, за язык мой длинный. Грех то какой. Не хотела я непотребства такие говорить, само вырвалось.

– Ничего, Прося.

Я же задумалась. Почему кухарка называла меня этой непотребной «мамошкой», было непонятно. Я же была официальная жена Федора Адашева. Что-то тут было не так.

Мы вышли с Просей в просторный коридор, и я вдруг вспомнила о Черкасове. Он же обещал прийти ещё вчера вечером, а я после бани отрубилась и даже не проснулась. Вдруг он приходил и рассердился оттого, что я не вышла?

Увидев Потапа, я окликнула его. Он быстро засеменил к нам и поклонился.

– Чего изволите, хозяйка?

– Черкасов Кирилл Юрьевич приходил вчера?

– А как же, захаживал, – закивал Потап. – Но мы сказали, что ты почивать изволишь, Марфа Даниловна, что умаялась. Он потоптался, да и ушёл восвояси.

– Ясно. Не рассердился хоть?

– Что-то буркнул неразборчиво, но вроде спокойно ушёл. Велел передать, что сегодня придёт.

– Хорошо, как только придёт, проводи его в светлицу. И меня немедля зови, – велела я.

Все же не дело было заставлять ждать Кирилла. Теперь много чего в моей жизни зависело от него. Сейчас когда муж Марфы сбежал, он был возможно единственным кто мог заступиться за меня перед царем.

– Слушаюсь, госпожа.

Глава 20

Уже на улице я расспросила Просю, где наша ключница. Служанка удивлённо уставилась и подумала, что я оговорилась.

– Ты про Ерофея хромого спрашиваешь, хозяйка?

– Да, про него. А ты что, не то услышала? – строго спросила я, понимая, что лучше сделать вид, что служанка не верно услышала меня, чем она догадается, что я даже не знаю, кто в доме боярина ключник.

– Не серчай, Марфа Даниловна, то я глуха, не то поняла, – тут же затараторила девушка. – Ерофея я и не видала. Бабка Акулька сказала, что он с боярином нашим сбежал.

– Вот как? И как мне теперь все сундуки и кладовые открыть? Ключи где могут быть?

– Похоже, все ключи этот дурень Ерофей с собой уволок. Сегодня Василиса бранилась, что в дальнюю кладовку попасть не может, закрыто там.

– Так, понятно, – задумалась я. – Значит нам нужен плотник, Прося. Чтобы он все замки открыл и поменял, и ключи у меня храниться будут.

– Дак, Мирошка у нас за плотника, Марфа Даниловна, али ты позабыла? Он замки точно все сможет вскрыть.

Я довольно закивала, понимая, что тот мужик, что говорил с кухаркой, и есть наш плотник.

С Просей мы проходили по усадьбе почти до вечера. Я заглянула во все комнаты, в хоромы и другие постройки: амбары, конюшню, даже сараи и небольшой скотный двор. Там было несколько свиней, курицы и две коровы. За ними присматривал невысокий мальчонка лет пятнадцати, который тоже, оказывается, как-то незаметно вернулся в усадьбу.

Я чувствовала, что Черкасову и искать никого не придётся из моей челяди. Они все потихоньку сами возвращались. Я уже насчитала трёх новых слуг, появившихся со вчера. Поэтому список сбежавших из усадьбы холопов, которых назвала мне Прося, всё уменьшался. Я была рада тому. Всё же не хотелось никого пороть и наказывать за побеги. Хотя я не собиралась этого делать, но вот Кирилл вполне мог устроить показательную порку в назидание остальным, как и грозил в прошлый раз.

К вечеру, как и обещал, к нам пожаловал гость. Пришёл за час до ужина, и Прося позвала меня вниз. Сказала, что господин Черкасов хочет говорить со мной.

Я быстро оглядела себя в зеркало, поправила убрус и невысокую алую кику, усыпанную белым бисером и небольшими драгоценными камнями, похожими на аметисты, которые Прося называла «варениками». До того служанка помогла мне верно одеть все на голову: сначала сетчатую повязку на темечко, потом убрус – платок, тонкий и шелковый, а затем и величавую кику.

Спустилась я из терема в передние палаты и направилась в большую красную горницу, которая служила как бы гостиной для приема гостей. Вошла тихо, даже не скрипнув дверью. Черкасов стоял ко мне спиной, и как будто почувствовав мое присутствие, быстро обернулся.

– Здравствуй, Кирилл Юрьевич.

– И тебе здравия, боярыня. Не захворала после тюрьмы-то? – спросил он озабоченно, подходя ко мне.

– Вроде нет. В баню сходила, попарилась.

– Баня – это хорошо, – сказал он как-то протяжно, и его глаза блеснули.

А я отчего-то смутилась. Мне подумалось, что эта самая баня навела Черкасова на какие-то блудливые мысли.

– Вот смотри, что я привез тебе, Марфа. Как и обещал.

Он протянул мне свиток с сургучной печатью. Я развернула его, пробежалась глазами по строкам. Начинался документ со слов:

«Я, Иоанн Васильевич, великий князь и царь…»

Далее шло длинное перечисление всех титулов и имен царя.

Затейливая письменность и непонятные слова почти в каждой строке смутили меня, но в целом суть я поняла.

Это была грамота о том, что мне, Марфе Даниловне, как жене боярина Адашева, даровалась царская милость, а именно: эта усадьба в безвременное пользование, две деревеньки со смешными названиями «Разгуляй» и «Раздольное» и еще какой-то дом с садом в Москве, в стрелецкой слободе. Все это имущество переходило после моей кончины моим детям.

В конце грамоты было сказано, что в «темных и лукавых» делах мужа, боярина Адашева, я не виновна, и все подозрения в царской измене с меня сняты. После внизу стояла подпись некоего дьяка Истомы. Далее – круглая сургучная печать.

Я не разбиралась в том, должен был подписывать царь лично эту бумагу или нет, поэтому подняла глаза на Черкасова и осторожно спросила:

– Это грамота от царя?

– А как же. Царева грамота. Даже не сумневайся, Марфа. Гляди внизу царева печать. Я лично с этой бумагой к царю ходил. Это грамота о том, что ты невиновна, Марфа и все это добро твое.

Кирилл подтвердил мои догадки и что я все верно поняла.

Я облегченно выдохнула. Свернула бумагу и прижала её к своей груди. Довольно заулыбалась. Теперь я могла спокойно оставаться жить в этом доме и усадьбе с детками, и гнев царя меня миновал. У меня возникла мысль о том, что надо куда-то эту ценную грамоту спрятать, чтобы ее кто-нибудь не украл или не испортил. Я подозревала, что в этом времени вряд ли заботились о копиях документов, и если потеряю эту грамоту, то её не восстановить.

– Спасибо огромное. Даже не знаю, как и отблагодарить тебя, Кирилл.

– Отчего ж не знаешь? – удивился Черкасов, вмиг вперив в мое лицо загоревшиеся темным пламенем глаза. – Поцеловала бы меня. Я бы не отказался.

Мужчина уже приблизился ко мне на интимное расстояние, а его рука едва коснулась моей спины. Похоже он намеревался прямо сейчас и осуществить это свое желание.

– Прыткий ты, – вмиг остановила я его, уперла вытянутую руку в его кафтан. – Сказала же тебе, Кирилл Юрьевич, не хочу этого. Тем более сейчас, когда я знаю, что Фёдор жив.

– Адашев жив?

– Да. Одна из служанок видела, как он с тюком большим сбегал из усадьбы.

– Вот те на, – нахмурился Черкасов. – Ладно, понял я тебя, Марфа. Значит сбежал он.

– Потому и не хорошо это, понимаешь? Нам с тобой… дурно это, – я замолчала.

Кирилл же окатил меня темным угрожающим взглядом. Мои слова ему явно были не по душе. То ли оттого, что я отказывалась его целовать сейчас, то ли оттого что Федор оказался жив. А может от всего сразу.

– Сегодня Адашев жив, завтра казнят его, Марфа, – гнул Кирилл свою линию. – Так и будешь его у окна ждать? Одна. Со мной то надежнее будет.

Я про себя подумала, что уж лучше одной с детьми, чем вот у такого в любовницах ходить. Женится – не женится, а телом моим попользуется вдоволь. По глазам видела. Да и не уйдёшь от него, не сбежишь и поперёк потом слова не скажешь. При власти он, да и к царю вхож. Такой точно в отместку сможет превратить мою жизнь в ад. Лучше изначально ни на что не соглашаться, а держать его на расстоянии.

....................

* Примечание автора

Головной убор замужней женщины – боярыни на Руси:

Платок (убрус) и нарядная кика

Глава 21

Я начала лихорадочно думать, как «отшить» Черкасова, но так, чтобы он не обиделся и не разозлился.

– Помог мне, спасибо сердечное, Кирилл Юрьевич, – сказала я спокойно и тщательно подбирая слова. – Только пойми: нет у нас с тобой будущего. Я замужем, тебе отец никогда не позволит взять меня за себя. Я же полюбовницей твоей не стану никогда. Воспитана я правильно, в понимании греха.

Я вспомнила наставления тётки Агриппины про грехи, потому и сказала Черкасову так, чтобы он понял. Однако боялась, что после моих холодных внушений он рассердится. Но, к удивлению, Кирилл только громко вздохнул и отошёл от меня. Провёл пальцами по буйным волосам, взлохмачивая их.

– Да понимаю я всё, Марфа. Не полоумный же. Но сердцу-то не прикажешь. Тянет меня сюда. В этот дом, к тебе.

Его слова обрадовали меня. Оказывается, не такой он уж наглый и непробиваемый, и всё верно понимал.

– Потому надо тебе поменьше бывать здесь, – начала убеждать его я. – Реже будешь видеть меня, тебе же легче будет. Да и мне спокойнее.

– Права ты, Марфа. Так видать и надо сделать, – он чуть мотнул головой и спросил: – Ты начертала про слуг-то беглых? Как я просил?

– Не стала сама. Побоялась, что ты не разберёшь мои письмена. Ты сам напиши, Кирилл Юрьевич, сделай милость, а я продиктую, – ответила я и тут же осеклась, потому что последнее моё слово вызвало на лице мужчины недоумение. Я тут же поправилась: – Назову тебе всех, я запомнила.

Писать по-старославянски я, естественно, не умела, потому и решила схитрить. Сказать Черкасову, что пишу неразборчиво, и чтобы он сам всё записал.

– Добро, Марфа.

Я быстро позвонила в колокольчик, вызывая кого-то из челяди. Не прошло и минуты, как в горницу вошёл Потап. Я даже удивилась, что он так скоро явился. Слуга извинился, поклонился и осторожно вошёл в светлицу, почему-то в руках держал серебряный поднос.

– Не серчай, хозяйка, я тут пряников да медовухи принёс. Прося велела барина попотчевать, – он прошел дальше и поклонился Черкасову. – Доброго здравия тебе, Кирилл Юрьевич.

Черкасов не ответил ему, только как-то грозно взглянул.

– Поставь на стол, Потап, – велела я, поманив его рукой. – И, будь добр, принеси чернила и бумагу и побыстрее.

– Исполню, хозяйка.

Едва слуга исчез за дверью, как Кирилл нахмурился и произнес:

– Уж больно ты жалостливая и добрая к своей челяди, Марфа. Надо построже с ними быть. А то ведь на голову сядут.

– Позволь, я сама решу, как мне с ними управляться.

На это Черкасов промолчал, только прищурился.

Потап вернулся очень скоро, как будто бегом бегал. Принес некий деревянный короб. Осторожно поставил его на стол и раскрыл. Это оказались письменные принадлежности: бумага, несколько перьев, кованая пузатая чернильница и баночка с песком для посыпания чернил.

Кирилл важно уселся за дубовый стол, а Потап угодливо подал ему гусиное перо.

– Ступай, Потапка, сами управимся, – велел слуге Черкасов, явно не желая, чтобы он дальше слушал наш разговор.

Когда мы остались одни, я произнесла:

– Записывай, Кирилл Юрьевич. Первый, Ерофей – ключник.

– Как ключник, Марфа? – поднял на меня глаза Кирилл.

– Да вот так. Представь, ещё и все ключи с собой унёс. Открыть ни кладовки, ни сундуки не можем.

– Уволок ключи? Это плохо, Марфа. Он же может те ключи лихим людям продать.

«Лихими людьми», насколько я знала, раньше называли разбойников, но, скорее всего, Кирилл имел в виду воров. Я прекрасно поняла, на что он намекал. С ключами залезут в усадьбу, ограбят меня и всё. Ещё и убьют кого.

– Я подумала о том. Потому велела Мирону все замки сменить.

– Это верно, Марфа. Правильно. А я этого Ерофея постараюсь побыстрее отыскать. Так, давай дальше говори.

Я продиктовала ему ещё три имени и заявила, что остальные слуги сами вернулись.

– Добро, Марфа, – кивнул он, засовывая бумагу за пазуху.

Черкасов ещё немного посидел со мной, всё же выпил медовухи, от пряников отказался. Я пить не стала, всё нетерпеливо ждала, когда же он уйдёт. Надо было уже ужинать, и дети наверняка ждали меня на трапезу.

Видимо, считав мои мысли, Кирилл наконец-то засобирался. Нахлобучил на голову высокую шапку и заявил:

– Пойду я. – Уже у выхода он обернулся и, окатив меня горящим взглядом, добавил: – Как только слуг твоих сыщем, сам привезу их. Пустишь меня?

– Конечно, Кирилл Юрьевич.