Текст книги "Академик разгильдяй (СИ)"

Автор книги: Антон Щегулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Мой организм постоянно нуждался в прогоне крови. Если она застаивалась, мозг становился вялым, плохо концентрировался и ещё хуже запоминал.

Поэтому чуть ли не каждые полчаса я делал по сотне отжиманий.

– Ну долго ты ещё тут будешь спортом заниматься? ― рявкнул проснувшийся Артём. ― Ей богу, лучше бы на тренировки приходил вот так вот работать.

– Я же говорил, что завязал с мордобоем. Я даже тренеру это сказал. Правда, он не поверил мне.

– Глядя на то, чем ты сейчас занимаешься, я бы тоже не поверил. Спорт у тебя в крови, а твои книжки тебе не дадут ничего, кроме расстройства.

– Напомни, ты лунатик или нет?

– Нет, а что?

– Просто подумал, может стоит сказать какую-то кодовую фразу, чтобы ты замолчал и не мешал мне готовиться.

– Хмырь, ― бросил Артём, отвернулся и накрыл голову подушкой.

Проблема нашей общажной комнаты заключалась в том, что здесь скрипело практически всё вокруг, начиная от половиц, заканчивая столом, стулом и даже кроватью.

Послышались настырные стуки в стену. Видимо, соседям я тоже мешал спать. В итоге всё превратилась в круговорот помех. Окружающие мешали мне концентрироваться, а я им мешал своим хождением.

Поэтому пришлось пойти в общую кухню, там сейчас было гораздо спокойнее. Единственная проблема ― грязный, сальный пол. Отжиматься от такого ― не вариант. Поэтому я начал делать по сотке другой приседаний через каждые тридцать страниц прочтения.

На удивление методика оказалась не только рабочей, но и весьма эффективной. Знания закреплялись куда лучше, чем раньше, а я вошёл в состояние потока.

Наконец последняя страница и всё. Я закончил. Проштудировал учебник уже в третий раз за последние двое суток. Спать оставалось всего ничего. Шесть часов с хвостиком.

Несмотря на то, что сон был железобетонной частью моего плана, я попросту не уснул был, если бы не проштудировал учебник. Я правда пытался, но глаза не смыкались, а в голове царил хаос из мыслей.

Только сейчас, когда я наконец завершил начатое, я ощутил насколько сильно забились все мои мышцы. Руки гудели, ноги тоже. В совокупности я сделал тысячи полторы отжиманий, не меньше. А приседания я вообще не считал.

Завтра почувствую последствия этой ночки.

Не только мышцами, но и головой. Потому что мозг буквально распух от новых знаний. Я в него засунул столько информации за трое суток, сколько он не получал за последние пять лет.

Поэтому постепенно начиналась головная боль, которая лишь разгоралась.

Чёрт подери! Давление поднялось из-за перенапряжения.

Я положил учебник на стол и нырнул в кровать. Долгое время я предпринимал попытки заставить себя уснуть. Открывал окно, чтобы в комнату попал свежий воздух, вертелся, ворочался. Однако, все мои действия привели к очередной порции проклятий из уст Артёма. Да и соседи тоже долбили в стену.

Я всем мешал, но ничего не мог поделать. Глаза попросту не смыкались, даже если я закрывал их силой. Как будто на поверхности глазного яблока был песок или что-то в этом роде.

Лишь бы не конъюнктивит.

Но помимо песка в глазах, я ещё чувствовал нарастающую пульсацию в висках. А если быть точным ― в левом виске и ближе к глазу. Вена буквально давила на глазное яблоко. И это вызывало просто ужасные ощущения. Головная боль ― та, которую я ненавидел больше всего.

И если в 2019 году я мог просто взять НПВС из своей аптечки, быстренько выпить и через тридцать-сорок минут боль уходила, то здесь у меня единственным выходом был анальгин.

Я полез в свою папку за той пачкой, что я купил на днях и с ужасом обнаружил, что она закончилась.

Дурья башка, нахрена я его ел, словно конфетки? Я был готов уже лезть на стену от боли.

Вот она побочка таких нагрузок на неокрепший мозг. Всю голову сворачивало в трубочку. Вены пульсировали так, будто их зажали в тисках, а никаких средств, которые бы облегчили мои страдания ― не было.

Попытки уснуть не увенчались никаким успехом. Я лишь проваливался в дрёму, видел какие-то странные сюжеты перед глазами. Я был маленьким футболистом, который гонял мяч у себя же на лбу. И каждый удар по мячу ― это пульсация вены.

Открывая глаза, я понимал, что мой воспалённый рассудок решил сыграть со мной злую шутку. И я лишь надеялся на то, что к утру станет полегче.

А ещё я надеялся, что болезнь, температура, кашель и насморк вернутся снова.

Это было бы комбо ужаса, которое мне предстояло испытать в ближайшие дни.

Так вот как оно происходило, когда человек плохо планировал свою жизнь? Натужные марафоны для достижения простых целей в непростых условиях, созданных им самим. Нагрузка, которая была плохо просчитана, и вуаля, даже простейшая задача ― штудия учебника превращалась адский забег с перегрузками.

В прошлой жизни я бы спокойно всё проштудировал, лёг спать вовремя, а наутро очнулся бы свежий, отдохнувший, уверенный в себе.

Я бы не то, что сдал это. Я бы разорвал преподавательские вопросы, как тузик грелку.

Я снова открыл глаза и к своему ужасу обнаружил, что начало светать. А значит время примерно половина девятого утра. Ещё через несколько мгновений сработал будильник у Артёма. Тот его вяло выключил со словами.

– Ещё минуток десять поваляюсь.

Я выдохнул.

Боль лишь едва утихла. Терпеть это было всё так же невыносимо. Но чуть менее невыносимо, чем глубокой ночью.

Мысли путались, однако, в отличие от того раза, когда я болел, я хотя бы мог думать. Уже хорошо.

Я медленно поднялся на кровати, опустил ноги на ледяной пол, который морозило из окна половину ночи. Это меня чутка взбодрило.

Но состояние выше чем на троечку из десяти я оценить не мог. Уже неплохо, потому что ночью вообще мне казалось, что я ушёл в отрицательные показатели.

Оставалось надеяться лишь на своё природное упорство.

Девятое января настало. Пора собираться на пару по технологиям социологических измерений, где будет решаться моя судьба.

Глава 16

Подышав свежим морозным воздухом, моё состояние улучшилось ещё на единичку. Пульсация стала не такой мощной.

Как назло, лифт не работал. Причём ни один из лифтов в корпусе. Поэтому мне пришлось подниматься по лестнице. И тут я понял, что такие подъёмы ― чудовищная ошибка.

Давление тут же подскочило и моё состояние из приемлемой четвёрки сразу опустилось до двойки.

А ведь мне нужно было попасть на пятый, мать его, этаж! Пришлось передвигаться так, будто я Носферату, который не пил кровь уже тысячу лет.

Едва волоча ноги.

Одна ступенька, вторая, третья.

Вроде потихоньку поднимался. Но чёртова головная боль ― это просто ужас какой-то. После этой пары я в срочном порядке обязан был обзавестись каким-то обезболивающим. Ибо, если головная боль повторится, а я был уверен, что она повторится с такими нагрузками, я снова буду небоеспособен.

А мне очень нужно, чтобы мой мозг был всегда боеспособен, а моё состояние ― всегда хорошее.

Про настроение я вообще даже не заикался. Каждый человек знал прописную истину, что в хорошем настроении и работа кипела. Но оно могло быть хорошим лишь в том случае, когда я себя чувствовал приемлемо.

Поэтому ко всем пунктам в плане нужно было ещё добавить пункт охраны собственного здоровья. Витамины, обезболивающие, а также всякие таблеточки для стимуляции когнитивных функций. Уверен, если бы я выпил пяток таблеток глицина, таких последствий бы не случилось.

Однако, я не выпил. Более того, я даже никогда не думал о глицине. Лишь давным-давно в прошлой жизни в университетские годы я перед экзаменами бахнул половину пачки.

И мне действительно это помогло. Чувствовал себя потрясающе, гораздо лучше, чем без глицина.

Впрочем, после того случая мне больше не пришлось его применять, так как это была отправная точка планирования жизни. Я всё расписывал, раскладывал по пунктам, прогнозировал и моделировал. Каждое действие ― подконтрольно плану с подконтрольным, предсказуемым результатом.

Но, что самое главное ― с предсказуемой и распределённой нагрузкой. Которая не подразумевала перенапряжения. А следовательно ― не подразумевала наличия последствий перенапряжения.

Да, безусловно, у меня порой болела голова, да и сам я сваливался с болезнью. Но это наступало всегда как-то плавно, и я мог за день-два понять, что вскоре что-то произойдёт.

Я уже был готов.

В этом же теле всё, как гром средь бела дня.

Сам того не замечая, я поднялся на пятый этаж. У меня на это ушло минут десять. Даже старики по лестнице быстрее поднимались, чем я. Пара моих одногруппников пробежали мимо, похлопав меня по плечу.

Это сказалось ужасно на моей головной боли.

А пульсация над глазом заметно усилилась. До такой степени, что начало давить на слёзную железу. Я рыдал одним глазом. Поэтому приходилось постоянно вытирать лишнюю жидкость с лица платком.

Отвратительно.

А ведь по плану я должен был проснуться чуть заранее, ещё раз пробежаться по всем пунктам, проверить себя и блестяще всё сдать. Уверен, в прошлой жизни всё прошло бы без сучка и без задоринки.

Наконец, я оказался в аудитории. Набрал полную грудь воздуха и сел за первую парту. Мимо прошёл один из двоечников, что был немногим лучше предыдущего хозяина тела по успеваемости.

– Ну что, Поршень? ― улыбался он. ― Готов устроить нам всем халявную лекцию? Я уже в предвкушении того, что мы ничего не будем делать. Вот бы все лекции были такими.

– А ты готов стать отличником? ― спросил я.

Тот нахмурился.

– Слушай, если встал не с той ноги, так и скажи, ― выбесился он, ― Я вообще-то на твоей стороне. Если сумеешь показать всем, как выбиваются из грязи в князи, уверен, это многих воодушевит. Все только о тебе и говорят, мол, у тебя ничего не выйдет. Один я только верю в тебя, получается.

– А меж тем верить надо исключительно в таблицу Менделеева. Ну и в первый закон Ньютона.

– Да уж, ― фыркнул он, ― а ты и впрямь стал каким-то странным.

Я погрузился в учебник. Лишь огромным усилием воли удавалось выстроить мысли в стройную цепочку. Но всё же удавалось. Сердце забилось быстрее, когда зашёл преподаватель Поваренко.

Как ни странно, из-за стресса и всей ситуации, мне стало лучше. Половина боли, как будто испарилась. При этом я вспотел. По лбу бегали капельки испарины.

– Уважаемые студенты, ― начал Поваренко, ― знаю, сегодня должна быть лекция по параграфу сто семьдесят восемь. Но у нас есть один молодой человек, которому удалось пробудить мой искренний интерес и что уж таить, внутренний азарт. Он обещался нам на прошлой лекции, что сможет заучить весь учебник и буквально пересказать его, словно он сам его и писал. Верно говорю, Поршнев?

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Вероятно, он предполагал, что я прогуляю эту пару или сяду на задний ряд. У него в голове просто не укладывался тот факт, что мне нужно всё сдать и закрыть вопрос с его предметом.

– Всё верно, ― прокашлявшись сказал я.

– Замечательно, ― улыбнулся он, ― Честно говоря, я ожидал, что вы не придёте или будете отнекиваться. Но вы ведёте себя крайне смело. Что ж, товарищи, сегодняшний формат занятия не подразумевает, что вы будете сидеть и ничего не делать. Наоборот, мы будем проговаривать все важнейшие темы социологических измерений. И я не дам вам бездельничать. Мы будем работать все вместе, а главным действующим лицом сегодня будет Дмитрий Владимирович Поршнев. Прошу вас, Дмитрий.

Я кашлянул пару раз, от чего у меня голова чуть не взорвалась. Затем отложил учебник в сторону и пошёл на подиум с пустыми руками.

– Даже не прихватите учебник на всякий случай? ― удивился Поваренко.

– Всё, что мне нужно ― у меня в голове.

– Я хотел вам дать шанс, если вопрос слишком каверзный и с подвохом, пару ответов я бы зачёл даже с подглядкой в учебник.

– Премного благодарен, я правда рад, что у вас нет задачи меня завалить. Тем не менее, я не просто так готовился в поте лица, ― я вытер лоб от пота, ― поэтому давайте приступать.

– Что ж, так даже интереснее.

* * * * *

С задних парт послышалось: «Давай, Поршнев!». Это был тот самый двоечник. Видимо, у него было хорошее настроение.

– Тихо! ― скомандовал Поваренко. ― Начинайте с самого начала, Поршнев, ― обратился он ко мне, ― а я буду задавать вам вопросы по ходу пьесы.

Ставки сделаны, господа, ставок больше нет. Текущее состояние я оценивал примерно на троечку с половиной. Мысли слегка путались, но я был уверен, что усилием воли приведу всё в порядок.

Основные параграфы из учебника, благо, всплывали едва я о них только вспоминал.

Всё-таки были у человеческой памяти интересные особенности. Все люди, что говорили, мол, перед смертью не надышишься ― не знали, как работал мозг.

Перед экзаменом стоило не просто учить предмет. А прям зубрить. Прям ночью. Оперативная память мозга не успеет обновиться, если будет недосып. А значит, что всё выученное будет всплывать прямо на экзамене.

Но стоило только сдать экзамен и затем хорошенько выспаться, как всё выученное мгновенно испарялось из головы.

Я чувствовал, что моя оперативная память забита до отказа. Поэтому был готов морально, но не физически. Физически моя голова меня сильно подвела. Но варианта ― не сдать, у меня просто не было.

А речь шла именно об экзамене. Несмотря на то, что обстановка была такая, словно мы на лекции.

– Что ж, ― неспеша начал я, ― в такой науке, как социологические измерения, мы всегда должны начинать с метода сбора данных. И таких методов всего четыре: прямое наблюдение, анализ документации и первичных источников, анкетный опрос или интервью, а также эксперимент…

Говорил я бодро и уверенно. Все ощущения тела постепенно уходили на задний план по мере того, как я вещал с подиума. И впервые за всё время, что я находился в этом теле, я наконец почувствовал родство со своей прежней жизнью.

Как часто мне доводилось выходить и вещать? Каждый день я читал лекции, вёл семинары, а вечером занимался научными исследованиями.

Кажется, эта связь с прошлой жизнью настолько сильно повлияла на моё текущее состояние, что я стал чувствовать себя гораздо лучше.

Минут через пятнадцать разговора я почувствовал себя на пятёрочку из десяти. А через полчаса и вовсе на семёрку. Мозг работал на полных оборотах, я сильно потел, но был увлечён, как никогда.

– Расскажите о тонкостях такого метода сбора данных, как эксперимент? Почему мы его держим в уме? Почему он часто становится последним из методов, которые стоило бы применить?

– Проблема эксперимента заключается в организации условий для его проведения. Недостаточно просто написать сценарий и пригласить так называемых актёров, ― я показал кавычки пальцами, ― Необходимо озаботиться ещё и чистотой получаемых результатов. Поэтому многие эксперименты, где в основе лежат деньги, как главный мотивационный фактор, проваливаются. Взять к примеру, Стэнфордский тюремный эксперимент Филипа Зимбардо. Это же чистой воды постановочный эксперимент, результаты которого были не просто неверно интерпретированы, они были интерпретированы предвзято. Результаты настолько сильно приукрасили, что экспериментом это считаться не может и должно быть вычеркнуто из психо-социологической практики, как один из самых провальных экспериментов, порочащих науку в целом.

У Поваренко аж брови приподнялись.

Стэнфордский тюремный эксперимент проводился в 1971 году. Филип Зимбардо решил набрать две группы добровольцев, которым пообещали выплаты за участие. Основная задача ― выявление изменений человеческого поведения в зависимости от его ролевой модели.

Сам Зимбардо обращался к опыту нацистской Германии, где воспитывалась так называемая «гитлер югенд», а также исполнялись приказы по уничтожению определённых слоёв населения. Учёный задался вопросом, что же управляло поведением человека?

И он решил выяснить это с помощью весьма дорогостоящего эксперимента. Будучи уверенным в своей гипотезе, что поведением человека всецело управляла присвоенная ему свыше ролевая модель, он провёл этот эксперимент.

Результаты оказались пугающими. Охранники издевались над заключёнными, устраивали дедовщину, и, если верить Зимбардо, эксперимент зашёл настолько далеко, что его пришлось остановить досрочно.

Впоследствии Стэнфордский тюремный эксперимент стал надолго классикой в учебниках по социологии, поведенческой психологии и психоанализа. На основе результатов экспериментов даже сняли несколько фильмов. Надо отметить, весьма неплохого качества.

Но была одна маленькая неувязочка во всём этом эксперименте. Бунт, вспыхнувший на второй день эксперимента. Притом, что сам эксперимент должен был продолжаться две недели.

Неужели за один день группа людей, которые отыгрывали охранников, решили настолько рьяно отыграть свои роли? Неужели за один день мог вспыхнуть бунт среди заключённых?

Интуиция подсказывала мне, что нет. Слишком мало времени, слишком мало консолидации и коммуникации между участниками, слишком мало всего.

Впоследствии, когда я уже интересовался этим экспериментом куда более глубоко, я нашёл не только результаты, но и отзывы участников. Оказалось, что Зимбардо попросту приукрасил происходящие события. Причём, приукрасил ― это мягко сказано.

Участникам было настолько нестерпимо скучно играть эти роли, что они начали создавать фейковые конфликты. Зимбардо их принял за реальные. Ну или выдал за реальные. Тут уж мы правды не узнаем.

По итогу эксперимент был закрыт не потому, что он вышел из од контроля. А потому что он оказался чудовищно дорогим. И продолжать его в течение двух недель без каких-то серьёзных видимых результатов было нецелесообразно.

По крайней мере, именно к таким выводам пришёл я, когда изучил этот вопрос глубинно.

И да, в нашей текущей программе не было ни слова про этот эксперимент. Но я чувствовал себя настолько уверенно, что, как говорится, Остапа понесло.

– Подождите, ― нахмурился Поваренко, ― но этого нет в нашей программе. Тем более, этот эксперимент достаточно неэтичный, его упоминание в вузе ― нежелательно. Откуда вы вообще узнали про этот эксперимент?

И тут я понял, что сказанул лишнего.

– В библиотеке случайно нашёл газетную или журнальную вырезку. Старый выпуск. Пятилетней давности или более.

Я сглотнул. Внезапно всё могло оказаться на волоске только из-за того, что я решил сумничать.

– А вы сможете мне потом эту вырезку найти и показать? Это нужно обязательно осветить в деканате. Проблема серьёзная. Стэнфордский тюремный эксперимент ― неоднозначен. Хотя, ― он повернулся к аудитории, ― вы, как будущие учёные, должны иметь представление и о подобных экспериментах.

Он вздохнул, посмотрел на меня, слегка прищурившись.

– Продолжайте, Дмитрий, интересно, что ещё такого в вашей голове завалялось? Я, признаться, не ожидал услышать про этот эксперимент из уст студента кафедры социологии и психологии управления.

Я набрал полную грудь воздуха. Кажется, пронесло. Поваренко выглядел, как очень лояльный и адекватный преподаватель. У меня уже даже не было сомнений, что он мне в итоге поставит автомат. До того момента, как я начал говорить про конструкцию вопроса и интерпретацию ответа.

– Казалось бы, для социологических измерений один из лучших вариантов сбора информации ― это открытые вопросы, где ответ ― это чистая информационная эссенция, позволяющая получить полноценную картину иссле…

– Стоп! ― резко сказал он. ― Вы серьёзно?

– Что именно?

– Открытые вопросы ― это лучшая форма?

– Я хотел бы завершить мысль.

– Нет, подождите, нам надо с этим разобраться. Если вы действительно так считаете ― это может стать грубейшей ошибкой, которая ставит крест на вашем автомате.

И тут я напрягся. Меня подвела моя говорливость, моё желание выпендриться. Как преподаватель, я любил себя развлекать на лекциях в прошлой жизни. Шёл на самые разные ухищрения, в том числе и путал студентов, давая им очень противоречивую информацию. Чтобы потом посмотреть, как они будут выкручиваться на экзамене или зачёте.

Увы, как студент, я не имел права это делать по той лишь причине, что мог вызвать вот такую неоднозначную реакцию.

Но из-за своего природного упрямства и упёртости, я попросту не мог взять и подстроиться под линию преподавателя. Я хотел бы, но чувствовал такое внутреннее негодование, что не мог себя пересилить.

– Вы меня перебиваете на середине слова, делаете вывод, основываясь на неполных данных и говорите, что это ставит крест на моём автомате? Не вы ли говорили до этого, что у вас нет задачи меня завалить? Или правила игры резко поменялись?

Так разговаривать с преподавателем не следовало. И всё же, я это сказал. И на лбу вновь проступила испарина. Чёрт. Это мне аукнется прям здесь и прямо сейчас. Хоть я и получил удовлетворение от того, что отстоял свои границы, мне придётся сдавать чёртов экзамен со всеми на общих условиях.

А к лету, у меня из головы уже будет всё вытеснено другими предметами. Это станет очередной дополнительной нагрузкой, а значит, я сам себе усложнил жизнь здесь и сейчас.

Аудитория замерла, но внезапно с дальних парт послышался голос того самого двоечника.

– Подтверждаю! Так и было, ― заорал он, ― Евгений Викторович, вы даже учебник предлагали ему взять с собой, ежели он допустит пару ошибок, вы не станете его валить. Было же? Ну было же?

Последние две фразы были обращены к аудитории. И студенты внезапно расшевелились и начали поддакивать двоечнику. Всюду слышалось гулкое неодобрение действий преподавателя.

И надо сказать, это возымело свой эффект. Поваренко занервничал, начал поправлять очки и поднял руку.

– Так, ну всё хватит! ― произнёс он. ― Тишина! Иначе все будете сдавать экзамен по два раза.

Эта фраза меня напрягла, но я не подавал виду.

Он повернулся ко мне.

– Поршнев, не кажется ли вам, что вы слегка не соблюдаете субординацию? ― его голос едва дрогнул, но я уловил это дрожание.

Ему нужно было сохранить своё лицо. Ибо репутация преподавателя среди студентов ― это всё. Особенно в 1980-м году. Он не мог просто так со всеми согласиться, но и чувствовал собственную оплошность в данном вопросе. Поэтому решил разрулить так, чтобы никто не пострадал.

Я подыграл ему.

– Виноват, вырвалось, ― я кашлянул в кулак, ― но и вы меня поймите, я готовился не одну ночь. И я действительно знаю предмет. Не на отлично. А на отлично с плюсом. Была бы оценка в виде десятки, я бы смел рассчитывать на двенадцать. И я, полагаю, вы убедились в этом. Ведь я пересказываю ваш собственный учебник на протяжении пятидесяти минут. Скажите, я ориентируюсь в вопросе, как по-вашему?

Он задумался. По его лицу я не мог понять, что происходило. Внезапно он стал словно неприступная крепость в плане эмоций и невербалики. Я просто не мог его прочитать.

И тут я начал действительно переживать. А вдруг он и не хотел принимать у меня это всё? Вдруг он планировал меня завалить, использовав меня просто в качестве груши для битья? Мол, поглядите, товарищи студенты, что с вами будет, если станете слишком сильно выделяться. Так что поумерьте ваш пыл и самомнение.

– Вы определённо ориентируетесь в вопросе, ― кивнул он, ― но я не могу вам поставить автомат.