Текст книги "Клуб интеллигентов"

Автор книги: Антанас Пакальнис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

ДАВАЙ, ШУРУЙ!

МЕСТЬ

Кое-что из бюрократической практики

Однажды в домоуправление, где я работал бухгалтером, гордо вступил бывший управляющий домами Попергалис и, даже не поздоровавшись, солидно заявил новому управляющему Раштялису:

– Что-то печка стала дымить. Пришли мастеров!

Однако Раштялис с головой зарылся в бумагах и даже глаз не поднял на гостя. Не дождавшись ответа, Попергалис ушел.

На следующий день он снова вырос в дверях – этакой неуклюжей раскорякой с бычьим загривком, взъерошенными короткими усами и задранным кверху носом.

– Я вчера сказал: печка дымит, трубу надо вычистить, – несколько раздраженно сказал он.

Но Раштялис не спешил – ответил лишь после того, как клиент повторил просьбу.

– А вы, гражданин, мне кажется, сюда без очереди ворвались! Встаньте в очередь, я принимаю только в порядке очереди.

Попергалис попытался было что-то доказывать, но управляющий домами был неумолим. Когда посетитель снова показался в комнате уже «в порядке очереди», Раштялис внезапно глянул на часы.

– Сожалею, но теперь я вас выслушать не могу, у меня срочное заседание, – он поднялся, чтобы идти.

– Но я коротко. Печка дымит. Сколько можно ждать? – едва владея собой, сказал гость.

– Зайдите завтра после обеда, в часы приема. Тогда посмотрим, – ответил Раштялис, не моргнув глазом, и вышел.

На другой день Попергалис спозаранку торчал в очереди. Его усы уже не были взъерошены, а обвисли, глаза метали молнии, а весь он казался налитым желчью.

– Ты что, черт побери, когда пришлешь людей? – загремел он. – Все комнаты прокоптились!

Но крик не поколебал Раштялиса. Управляющий весьма деликатно заметил:

– Вы, гражданин, невежливы. Вы кричите в государственном учреждении. Если не прекратите, я вызову милицию. К тому же, обращаясь к руководителю учреждения, следует говорить «вы», а не «ты». Вас я сегодня вообще не приму. Придите в другой раз, когда научитесь вести себя по-человечески.

– Ладно, я могу говорить «вы»! Мне на это наплевать! Вы – бюрократ! Вы... – орал посетитель, но тут же забылся и перешел на «ты». – Ты – бумажная душа! Я на тебя жалобу подам!

– Пожалуйста. На это вы имеете право, – мягко одобрил Раштялис.

«Закоренелый подлец!» – выходя, прорычал себе под нос Попергалис.

Утром он пришел снова. На сей раз спокойный, мирно настроенный.

– Я уже который день жду... Когда же ты... то есть вы приступите к очистке дымохода?

– Напишите заявление, письменно изложите суть дела и занесите в четверг, в часы приема, – пояснил управляющий домами.

– Но ведь теперь дымит! – снова вскипел клиент. – Разве нельзя побыстрее?

– Не топите – и не будет дымить. А ускорить ход дела мы не в состоянии. – Раштялис был до предела тактичен.

В четверг Попергалис принес заявление и молча положил его на стол управляющего. Теперь Раштялис обратился ко мне:

– Проверьте, уплатил ли гражданин Попергалис за квартиру?

Выяснилось, что за один месяц не было уплачено.

– Так вот, – отклонил заявление Раштялис, – когда уплатите, тогда и обращайтесь.

Попергалису пришлось подчиниться. Через два дня он снова показался в домоуправлении. Раштялис молча взял заявление, подшил его в папку, написал порядковый номер и предупредил:

– Запомните порядковый номер: вы тридцать первый. Через неделю будет заседание – рассмотрим.

– А может, как-нибудь... – безнадежно застонал бывший управляющий домами. – Ведь дымит...

– Понимаю вас, гражданин, сочувствую. Как только обсудим заявление, немедленно примем меры, – своей беспредельной вежливостью Раштялис ошеломил Попергалиса.

Через неделю, простояв час в очереди, Попергалис несмело проскользнул к управляющему домами. Как щетина торчали во все стороны его усы, и весь он казался каким-то почерневшим, будто покрытым сажей. Раштялис принял его любезно.

– К сожалению, – сказал он, – ваше заявление мы не смогли обсудить, так как нет заявления домового комитета, свидетельствующего о том, что печка у вас действительно дымит. Представьте этот документ, и мы рассмотрим ваше заявление в первую очередь.

– А почему сразу не сказали? Давно бы принес...

– Видите ли, это выяснилось только в ходе заседания. Тут уж ничего не поделаешь.

Попергалис понемногу стал убеждаться, что домоуправление – не простое учреждение, которое озабочено делами жителей. Это учреждение правит. И не только домами, но и людьми. Это сложный, путаный аппарат, перед механизмом которого следует склонить голову. А управляющий домами – это крепость, которую дано взять не каждому. И как он, Попергалис, прежде работал управляющим, а этого не заметил!

Ровно через месяц подошла очередь Попергалиса. Пришел в домоуправление и сам Попергалис. Черный, закопченный до блеска.

– Какой у вас порядковый номер? – скучая, спросил Раштялис. – Тридцать первый? Так... Рассматривали. Отклонено. И правильно. Работы мелкого объема мы не выполняем. Слишком мизерный объект. Об одном я хочу спросить вас, гражданин Попергалис: где вы были, когда мы передавали дом под надзор жителей? Пассивны вы, гражданин Попергалис, не посещаете собраний, а потом своими заявлениями отрываете дорогое время у других. Как бы не пришлось аннулировать квартирный договор...

Я видел, как у гостя внезапно подкосились ноги, и мне показалось, что выходил он, став ростом меньше, чем был на самом деле. Даже шея как будто стала тоньше.

Не понимая, почему Раштялис, вообще-то сговорчивый человек, обращался с Попергалисом так сурово, я сказал:

– Это жестоко! Так можно человека с ума свести!

– Это нормально, – спокойно ответил Раштялис. – Бюрократам так и надо. Мне было хуже: мою квартиру дождь заливал, а он три месяца гонял меня с заявлением. Я нынче только частично повторил процедуру, которую он когда-то применял к другим. Теперь мы – квиты!

ПОРЫВ

Руководителя N‑ского учреждения Тешмяниса постоянно мучала творческая мысль. Долгие часы он уделял мышлению, а времени у него было невпроворот: дело в том, что учреждение, которым он руководил, никому не было нужно и только по оплошности осталось неликвидированным. Коллектив учреждения считал, сколько изготовляет пар валенок небольшое предприятие, находящееся по другую сторону улицы, хотя эту работу с превеликим успехом могли выполнять сами изготовители валенок.

Итак, как всегда, Тешмянис сидел в кабинете, подремывал, и иногда из глубины души его вместе со вздохом вырывался мучительный вопль:

– К черту, надо что-то придумать...

Но воз, как говорится, оставался на прежнем месте. Тогда он шел к подчиненным. Его донимал зуд руководства.

– Все ли сегодня на работе? – первым делом осведомлялся Тешмянис.

– Заведующий отлучился за сигаретами.

– Значит, работаете?

– Что ж нам еще делать, как не работать.

– А самоотверженно ли?

– Горим воодушевлением.

– Понимаете ли вы значение своей работы?

– Полностью.

– А как с планом?

– Блестяще!

– Поднимаете ли вы производительность труда?

– Прилагаем все усилия.

– А с соседями соревнуетесь?

– Давно их опередили.

– Надо принять новые обязательства!

– В прошлом году уже приняли.

– А все ли резервы вскрыты?

– Все до единого.

– А самодеятельность развиваете?

– Танцуем каждую субботу, а иногда и чаще.

Тешмянис, удовлетворенный, возвращался в кабинет и теперь уже не болезненно, а с подъемом хватался за ту же самую мысль: «К черту, что бы еще придумать?» Но так все четырнадцать лет своей деятельности и промучался зря – конструктивных мыслей, казалось, была прорва, только все они не шли в голову, а сновали где-то неподалеку.

И вот подошла пятнадцатая годовщина учреждения. Готовилось большое юбилейное торжество. Тешмянис понимал, что он будет обязан резануть речь, блеснуть красноречием, но голова, как всегда, была наполнена мутью. Мысли отсутствовали. Были лишь творческие искания. Однако он предчувствовал, что все равно что-то скажет.

Когда Темшянис торжественно вступил в зал, его работники были уже раскалены докрасна.

– Попиваете? – по-отечески спросил он.

– Да уж верно, не молимся! – осмелев, сыпанули подчиненные. – Ведь такой юбилей.

– А вам случайно не приходилось слышать, что алкоголь вреден для здоровья?

– Приходилось, товарищ Тешмянис, слышали! Да теперь уж такая оказия...

– А если бы по такому случаю, скажем, освоить фруктовый сок?

– Пробовали, ничего не выходит. Скучища. Садитесь, товарищ начальник, выпьем вместе.

– Разве вот пива...

Тешмянис сел. Но тут на него неожиданно со всей тяжестью снова навалилась задумчивость: «К черту, придумать бы что-нибудь, вот было бы хорошо...» И он сказал:

– Так, значит, закусываем?

– Совершенно правильно, товарищ Тешмянис! Пожалуйста, закусите и вы.

В голове Тешмяниса мелькнула какая-то весьма оригинальная мысль, и он едва не раскрыл рот, чтобы выразить ее словами, но голова вдруг вновь опустела. К счастью, в этот момент кто-то предложил закурить и тем самым выручил начальника из беды.

– Покуриваете, стало быть? – промолвил он.

– Копченого в гробу червяки не берут!

– А знаете ли вы, что никотин – яд?

– Еще бы! Даже брошюры о вреде курения читали.

– Вот видите. Значит, сознательные, просвещенные. Могли бы, конечно, и не курить.

В это время в пиво Тешмяниса кто-то незаметно выплеснул рюмку водки. Начальник выпил и не поморщился, только подозрительно покосился на дно стакана. Потом, охваченный приятной волной, с минуту молчал. Но вскоре начал покрываться потом и засиял, как полная луна. В его глазах мелькнуло что-то похожее на мысль. Один, второй, третий раз. И он, сам того не ожидая, попросил слова. Подчиненные сразу поняли – Тешмяниса осенило вдохновение.

– Стало быть, веселимся? – начал он, но тотчас решительно махнул рукой. – Не это я хотел сказать, товарищи. Погоди, что же я хотел? А, вот. Мне, товарищи, пришла в голову одна мысль. Мило, приятно руководить вами, дорогие друзья, но не в этом суть дела. Вот и возникла у меня мысль... Хороший у нас коллектив, но позвольте спросить: что это, грубо говоря, за коллектив? Это, с позволения сказать, тля, микроскопическое насекомое! Семь человек! Где же тут масса? Где, спрашиваю я, та сила, которая нам требуется? Нет ее. Поэтому у меня, дорогие товарищи, и появилась мысль: нам нужно расширяться! Да, расширяться! И в будущем я со всей резкостью подниму вопрос об увеличении штатов. Таким образом, мы расширим поле деятельности и сможем подсчитывать не только несколько сот пар валенок, но и тысячи, десятки тысяч шапок! Да, мы с этим справимся, заверяю вас.

В этом месте речи сослуживцы сунули Тешмянису прямо в поднятую руку стакан пива напополам с водкой, который тот выпил, не обратив никакого внимания.

– Постой, погоди... – внезапно задумался Тешмянис. – Прошу тишины. А улучшать бытовые условия работников надо или не надо? Это моя святая обязанность. В будущем году откроем, товарищи, столовую! Нет, что там столовую! Кафе! Пить, как я вижу, вы все любите, а места, где можно повеселиться, у нас нет. Бродить по всяким закусочным-автоматам, говорю прямо, своим работникам я не позволю! Следовательно, товарищи, в будущем году откроем ресторан первого класса... Я поднимаю тост за то... за что я поднимаю тост? Я поднимаю тост за то, чтобы... чтоб было... Вот!

Тешмянис с успехом излагал далее свою программу, ему давно уже рукоплескали, кричали ура, и это чрезвычайно поощряло оратора. Мысль совершенно освободилась от пут повседневности – он весь пылал энергией и мудростью. От кафе-ресторана Тешмянис внезапно поднялся в космос, но тут же снова оказался на земле и стал блуждать по проторенным дорогам «рукодящей» мысли. В конце концов он со слезами на глазах поклялся открыть в учреждении для блага женщин салон мод, а для мужчин роскошную курительную комнату с бильярдом и шашками. Увидев, что сослуживцы сомневаются, он воскликнул:

– А что мне значит! Ноль. На благо трудового народа я охотно пожертвую жизнью!

Счетчики валенок, разумеется, ревели от энтузиазма. Одна только уборщица скептически смотрела на щедроты Тешмяниса (уже который год ей не удосуживались купить новую щетку), но и она поддалась общему настроению, и глаза ее заблестели.

А Тешмянис говорил и говорил. Изъяснялся он до тех пор, пока веселящиеся вовсе позабыли, о чем он говорит, и перестали его слушать. Однако, когда начальник неожиданно замолк, все снова вспомнили о нем и насторожились. А потный Тешмянис безнадежно глазел на сослуживцев и не мог слова вымолвить. В голове его вновь зазвенела жуткая пустота.

Минутой тишины воспользовалась уборщица и напомнила, что надо бы обязательно купить новую щетку.

Глаза Тешмяниса заблестели, на виске выступила жилка, к нему вернулся дар речи.

– Так вы говорите щетку? Посмотрим. Словом, обсудим, подумаем...

И тут все поняли, что пока Тешмянис говорил, хмель из него совершенно улетучился.

СЛАБОСТЬ

Говорят, что он без этого жить не может. Как только увидит какую-либо значительную и почтенную особу или должностное лицо в форменном одеянии, так и начинается... Сперва он почует нежный, сладкий зуд в сердце, глаза его наполняются бескрайней томностью и покорностью, а шея и позвоночник становятся эластичными, как резина. Наступает головокружение и поднимается непреодолимое желание пасть на брюхо, ползти, пресмыкаться и хоть разок, хоть чуток лизнуть почетную ногу, а потом цепляться, лезть все выше и выше...

Другие, напротив, утверждают, будто желания Уодегиниса куда как скромнее – только лишь чмокнуть в ручку. А ежели кому казалось, что подчиненный целится пониже спины начальника, так тот коренным образом ошибался. По мнению знатоков, целовать ниже спины не только не эстетично, но и не гигиенично. По-видимому, тут и эстеты и медики сошлись во мнении, однако, несмотря на это их мнение, такая минутная слабость посещала Уодегиниса довольно часто.

Нечто похожее на подобное душевное состояние он пережил еще в детстве, когда пас отцовских коров.

Как-то раз, водрузив на голову цилиндр, проезжал мимо помещик. В тот миг внезапно поднявшимся сильным порывом ветра цилиндр сбросило на луг, на котором Уодегинис пас стадо. Цилиндр, следует думать, очень понравился быку, и он намеревался уже его примерить, однако пастух успел выхватить этот господский головной убор из-под самого бычьего носа и возвратил владельцу. Господин, разумеется, похвалил малого, спросил: «Ты чей?», даже хотел вознаградить его, но, как нарочно, не нашел в карманах мелочи. Тогда-то вот, ублаженный господской благодарностью, и почувствовал он теплое, сладкое щекотание в груди.

В другой раз это приятное чувство подкрепила стопочка самогона, поднесенная ему парнем на вечеринке в знак благодарности за услугу: дело в том, что Уодегинис подстерег, с кем целовалась возлюбленная этого кавалера. А однажды пьяному старосте он застегнул штаны, и за эту добрую услугу с каждым годом получал все меньший кусок дороги для засыпки гравием. Со временем упомянутый приятный зуд находил все чаще, пока не стал истинным бальзамом для души.

В конце концов незачем стеснять и сдерживать себя: если ты однажды встретил лицо, выдающееся во всех отношениях, особливо при мундире – почему не сделать ему и себе приятное? Тем более, что то лицо само жаждет уважения и любви, и любой жест покорности услаждает ему жизнь.

Такой услады как раз и вожделел заведующий свечной мастерской Куягальвис, под началом которого трудился Уодегинис, в свое время давший тягу из колхоза. Этот начальник так выдрессировал своих подчиненных, что стоило ему лишь усмехнуться – и все уже хохотали, только надуть губу – и все внезапно скисали.

– Люблю дисциплину, – подчеркивал Куягальвис. – Где нет послушания, там как в гнилом болоте.

Лучше других суть этой дисциплины усвоил Уодегинис. Чертовски уж хорошо угадывал он настроение и желания начальника. Другим, гляди, и невдомек, что, скажем, Куягальвис курить хочет, а Уодегинис и сигарету уже подсовывает, и зажигалкой щелкает. Или еще: некоторые работники еще в сомнении и только строят догадки, не с похмелья ли сегодня начальник или просто так опух и загрустил, а Уодегинис, бочком прокравшись в кабинет, уже нес кусок колбасы и поллитра за горлышко придерживал.

– Люблю дисциплину! – весело громыхал Куягальвис, пропустив «служебную». – Есть у тебя голова на плечах. Ты, Уодегинис, мог бы и министром быть.

– Мне бы лучше кладовщиком, товарищ заведующий. С этим бы я справился... – извивался Уодегинис.

– Люблю скромность. Скромность украшает работника, – сказал Куягальвис и вскоре определил Уодегиниса на склад.

Карманы его поистине были похожи на кладовую – при надобности он в них обнаруживал необходимейшие вещи: не только пол-литровку, ваксу для обуви, одеколон, щетки, галстук, карты и пр., но даже пудру, вату, капроновые чулки и губную помаду. Кое-кто подозревал даже, что Уодегинис, нарезав тонкой бумаги, носит ее с собой и в необходимый момент сует начальнику в руку. Это все было как бы боевым снаряжением Уодегиниса – ведь не знает человек, с какой высокой особой доведется иной раз столкнуться. Если эта почтенная особа окажется женщиной, то с одной пол-литровкой или сигаретой не всегда и подольстишься. Быть может, она как раз в этот момент позабыла пудру или помаду, а может быть, у нее чулок порвался. Извольте – Уодегинис тотчас дело поправит. Правла или нет, неведомо, но рабочие рассказывали, будто однажды он некоей женщине-ревизору даже юбку подарил.

Однако дела повернулись так, что неожиданно освободили от должности Куягальвиса. Уволили за недисциплинированность и халатность! Человека, для которого дисциплина была превыше всего. По мнению знатоков, Куягальвис все равно не мог оставаться в кресле заведующего, так как лишился селалища – кто-то тайком слизал его...

Про увольнение Куягальвиса первым пронюхал Уодегинис: поприветствовал как-то заведующего и, к удивлению своему, никакого удовольствия, никакого трепета души более не почувствовал. А Куягальвис, напротив, из-за того чуть ли не растрогался и, указав пальцем на Уодегиниса, заявил:

– Вот – коллектив меня уважает! Люблю коллектив!

Отныне всю гибкость позвоночника, нежнейшие чувства, словом, весь накопленный опыт Уодегинис направил на нового заведующего Шлегиса.

«Обработал того, приручу и этого!» – словно было написано на его лбу.

– Добрый день, товарищ заведующий! Чудная погода, не правда ли? Быть может, закурим? – осторожно начал Уодегинис, показав все зубы в широкой улыбке.

– Спасибо, я не курю. Погода действительно хорошая – было бы грешно такой воздух портить.

Никогда не куривший Уодегинис охотно одобрил:

– Правильно делаете, товарищ заведующий, что не курите. Курить, товарищ заведующий, вредно.

– А зачем сам куришь? – спросил Шлегис.

– Слабость, товарищ заведующий, слабость. Слабоволие.

– Слабовольные и работают плохо, – неожиданно кольнул заведующий.

– Но я могу и не курить. С этого дня бросаю, товарищ заведующий, – чуть-чуть испугавшись, спохватился Уодегинис и про себя подумал: «Скользкий, гад! Такого голыми руками не возьмешь».

Однако в отчаяние Уодегинис не впал – большую роль играла закалка, приобретенная им во времена хозяйничанья Куягальвиса. Ведь тот заведующий иной раз так гонял подчиненного, что тот с ног падал. Глянь, наберешь мух и червяков, а Куягальвис в тот день о рыбалке и слышать не хочет – подавай ему выпить. Принесешь коньяк – нет, нехорошо, сегодня он пьет только белую. Купишь билеты в цирк – опять не угодил: веди его сегодня вечером амурничать и т. д. И все же Уодегинис чаще всего попадал в точку, и Куягальвис оставался доволен.

Так и с новым, этим Шлегисом, есть ведь у него какое-нибудь уязвимое место. Не может быть начальник совершенным во всех отношениях – таким, как описывают в книгах. И Уодегинис начал последовательно, упорно отыскивать его ахиллесову пяту.

Он рассуждал: не курит... Возможно, охотится или рыбачит? Кажись – нет. Так, может быть, любит подарки? Тоже нет. Возможно, пьет? Не пьет. И в карты не играет. Тогда, наверное, девок любит?

На этом и остановился Уодегинис. Заметил он, что больно уж часто Шлегис письма пишет, однажды сам попросил письмецо в ящик бросить. Глянул Уодегинис украдкой на адрес – ага, какой-то «...овой». Так, есть! Улучив свободную минутку, придвинулся к начальнику и, как бы между прочим, говорит:

– Женщины, товарищ заведующий, как говорится, суть этого мира...

– На мыло их всех! – почему-то рассвирепев, отрезал Шлегис.

– Совершенно правильно, товарищ заведующий. Недаром говорится: где черт сам не справится, туда бабу пошлет...

– И тебя! – снова вскричал заведующий.

На этот раз Уодегинису пришлось покинуть поле боя без победы. Откуда он мог знать, что заведующий несчастливо влюблен? А знать бы следовало. Ведь и сам был женат по недоразумению, не на той, что нравилась, а на той, перед которой угодничал. И все по причине своей слабости – понравилось крепкое хозяйство соседа Мисюса, а нахваливал его единственное чадо: ах хороша, вот уж красавица Веруте, ах девка, словно липка! А вошедшей в годочки «липке» нравилась обходительность Уодегиниса, она как смола прилипла: было ей все равно что́ за мужик, лишь бы в штанах был.

Из кабинета Шлегиса Уодегинис выскользнул в весьма неопределенном настроении и серьезно, по-мужицки задумался. В его кротких, ласковых глазах блеснул стальной оттенок, а это значило, что Уодегинис не сдается, а переходит в наступление, только с другого фланга.

Его сердце особенно оживлялось во время собраний. Едва только заведующий на трибуну, а Уодегинис – в первые ряды и выкрикивает: «Правильно!», «Полностью одобряю!», «Единогласно!» Однажды за выкрикивание с места его едва из зала не удалили, но ведь нельзя видеть перед собой начальника и оставаться равнодушным! Куда бы тогда подевалась человеческая чуткость, о которой частенько пишут в газетах?

Прежде, бывало, чуть занеможет Куягальвис, так Уодегинис, будучи в полном здравии, хоть стонет за компанию, а если уж ему удавалось иногда получить бюллетень, то он болел серьезно, обязательно той же самой, начальницкой хворью. Однажды, когда заведующий животом занедужил, Уодегинис тоже с ремнем на шее куда-то все бегал...

А вот Шлегиса даже насморк не берет, чтоб его в три погибели скорчило! Но, ладно, человек не железный, можно подождать, а тем временем отчего же в чужую жизнь и работу не углубиться? И Уодегинис углубился.

Вскоре доставил он Шлегису целый ворох новостей: инженер что ни день с покрасневшими глазами ходит – видать, водку хлещет; мастер на работу в шляпе и при галстуке является – как пить дать франт и белоручка; бухгалтер женат, дети есть, а с работы почти всегда идет вместе с кассиршей – несомненно распутник; механик постоянно на работу опаздывает на полторы минуты – закоренелый нарушитель дисциплины. Кроме того, и такие есть, что работают не засучив рукава, ноги не вытирают, на пол плюют и т. д. А однажды он ненароком стал свидетелем, как механик во всеуслышание заявил: «Погодите, мы ему еще вставим свечу!»

– Не расслышал кому, но мне кажется, товарищ заведующий, это само собой понятно...

Услыхав все это, Шлегис, как видно, в деле разобрался, так как дал Уодегинису весьма практичный совет:

– Знаешь что? Купи себе мыла. Что ты без мыла лезешь?

Неведомо, воспользовался ли Уодегинис этим мудрым советом, или денег пожалел, но как-то вскоре после этого инженер услышал за спиной бархатный голос:

– Добрый день товарищ инженер! Чудная погода, не правда ли? Может, закурим?

Обернувшись, инженер увидел – Уодегинис глазами лизал его с головы до ног.

– Закурить всегда можно, – улыбнулся инженер. – Но выполнил ли ты приказ заведующего – мыла-то купил?

Мыла, как видно, у Уодегиниса не было, так как дружба с инженером не завязалась. Не везло кладовщику ни с механиком, ни с мастером – они тоже ставили аналогичное условие: мол, хорошо ли намылился? А бухгалтер даже предложил вступить в клуб собаководов – там, будто, можно повысить квалификацию и без мыла.

Время шло, а неизлитое чувство накаляло Уодегиниса, само рвалось из груди. Зная, что женщины чувствительны к нежному словечку, Уодегинис сделал попытку подольститься к кассирше, но и та, оказалось, знала, что рекомендовал Шлегис.

– Что, уже купил? – только и спросила она.

Уодегинис почувствовал будто его мешком огрели. Как же так, неужто даже женщины, которым мужчины при любой оказии комплименты отваливают, пресытились этим лакомством? Нет, тут что-то непонятное... Но что, где зарыта собака?

И только на третий день, после долгих раздумий, Уодегинис случайно откопал эту собаку: да ведь они сами хотят задобрить заведующего, подъехать к нему – вот почему такими сделались! Ах беспозвоночные, слизняки несчастные!

И потрясенный до глубины души, разъяренный, Уодегинис не почувствовал, как в одиночестве прокричал:

– Мыла себе купите! Мыла! Куда лезете без мыла?!