Текст книги "Клуб интеллигентов"

Автор книги: Антанас Пакальнис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

ГУМАНИСТЫ

Потеряв командировочные деньги, Балис Бикялис от души выругался, однако окончательно духом не пал. Наплевать! Можно взять взаймы. Кругом товарищи, друзья, братья – все только и смотрят, кому бы добро сделать, как на практике применить высокую мораль.

Пустился Балис, посвистывая, к ближайшему соседу-лектору. Не раз Балис слышал, как красиво повествует тот про изумительное будущее, весьма ярко описывает счастье человечества. Во имя благополучия других он сам каждое мгновение готов пасть замертво.

Стало быть, и открыл ему Балис свою душу. Вдруг видит – лектор в пол смотрит, потом стеной заинтересовался и все в сторону косит. Должно быть, никак не решит, сколько дать: сотню или полсотни. Наконец нашел выход:

– Скажи прямо – «пропил».

– Да ведь потерял... Стало быть, если бы пропил... – жалостливо вздохнул Бикялис.

– Вот видишь. Не надо пить. Пьянка никогда к добру не приводит.

Выслушав целую лекцию о вреде алкоголя, Балис узнал, что пить – не только нездорово, но и опасно. Вот что означает чуткое, вовремя сказанное слово друга!

Второго приятеля, журналиста, Бикялис дома не застал – его встретила теща. Предложила обождать. Балис бы не ждал, но случайно одним глазом заметил на столе друга рукопись с волнующим названием: «Любовь к человеку – стальной закон сердца». А теща, неожиданно обретя слушателя, стала рассказывать историю своей болезни.

– Я, детка, всех врачей уже обошла. Только пыль в глаза пускают. У меня рак, а они говорят: «У тебя, мать, нервы. Видать, зять в доме». Зять, конечно, скотина, он меня и загнал в этот рак...

Тем не менее она поклялась не умирать до тех пор, пока не дождется развода дочери. Бикялис понял, что развода она наверняка дождется, а вот приятеля он так и не дождался. Вернулась жена и сказала, что муж неделю тому назад уехал в командировку. Как другу семьи она могла бы дать взаймы и сама, но в прошлом году нашелся такой бесстыдник и долга ей не вернул. Теперь она стала осторожнее.

К третьему другу Балис шагал уж не столь резво и энергично, уже не посвистывал. «Никто на тарелочке не поднесет. Могут и отказать», – свербила печальная мысль. Товарищ – дружинник – неожиданно встретил его с распростертыми объятиями:

– Ты – мой лучший друг! – и кинулся целовать. – Я тебе всю душу...

– Души мне не надо. Ты, браток, одолжи мне пятьдесят рублей, – не ожидая, пока приятель прохмелится, попросил Балис.

Дружка будто покрыло траурным флером.

– А я думал – ты мне трешку дашь, – внезапно обмякнув, промолвил он. – Но ни черта! Сейчас придет жена, выдою у нее. Мне не даст, так даст тебе!

Увы, жена о ссуде и заикнуться не дала – мол, денег нету, муж все пропивает. «Но как же так – дружинник, и?..» – «А, в том-то весь фокус. Он этим званием от вытрезвителя спасается».

В тот день Бикялис зашел еще к нескольким хорошим друзьям. Друзья на самом деле были хорошими, только деньги их – у жен, а жены ушли по своим делам. Однако вернулся Балис обогащенный: от друзей он узнал, что всегда нужно оставлять на «черный день». Совет был разумный и практичный, беда была только в том, что есть хотелось сейчас.

«Нечего идти на поводу у брюха», – сказал сам себе Балис и вместо ужина включил радио. Диктор передавал необыкновенно радостные цифры: через год-другой выпуск сверл будет увеличен в три раза, доходы населения значительно возрастут. Значит, и его, Балиса, доходы увеличатся. Не уменьшатся, а увеличатся! Так о чем же теперь сокрушаться! Ведь завтра, возможно, он и деньги добудет, поест и уедет.

– А где ты держишь деньги? – заинтересовался на другой день сотрудник, когда Балис попросил у него взаймы.

– В кармане, где же больше?

– И кошелька, конечно, у тебя нет? Ах, ах! Вот к чему приводит беспечность! Обязательно приобрети кошелек. Послушай моего совета.

Одного не посоветовал приятель – где достать денег. Но этого, видимо, он и сам не знал.

Чувствуя всестороннюю моральную поддержку и озабоченность друзей судьбой ближнего, Бикялис держался героически. Пил газированную воду из автоматов и продолжал путешествие.

На четвертый день он почти приблизился к цели: у одного друга застал компанию, игравшую в карты. Резались в «очко», на деньги. Поставив на карту, насильно ему врученную, Балис неожиданно крупно выиграл. Но дружки не отпускали его до тех пор, пока он не просадил все, да еще остался должен двадцать рублей.

Ужасно возмутился Балис такой некультурной игрой, однако выигравший приятель был давным гуманистом – он пригласил компанию на обед. А главное – надежда отправиться в командировку не только не угасла, но еще более окрепла. Дело в том, что за обедом один из друзей, под действием высокого градуса, пообещал:

– А знаешь, я тебе дам денег!

Балис не хотел верить, но приятель говорил от всего сердца и конкретно:

– Приходи через три дня, я премию получу.

Столь гуманное обращение и прикончило Бикялиса – на радостях он «добавил».

В ожидании премии приятеля, Балис, естественно, не дремал и продолжал стучаться в сердца знакомых. Но, правду говоря, он уже не стучал, а заходил и ждал благоприятного момента – возможности попросить в долг... Но чаще уходил ни с чем, даже при прощании не говоря, зачем приходил.

Как-то он издалека, дипломатично спросил у одного большого моралиста: не ведает ли он, где бы можно было разжиться деньгами? У того даже глаза на лоб полезли: живешь один, не куришь, не пьешь – на что они тебе понадобились? Еще пить надумаешь!

А когда через три дня Бикялис троллейбусом направился за обещанными деньгами, то был весьма удивлен тем, что какой-то мужчина, ничуть его не моложе, уступил ему место. При возвращении ситуация повторилась (денег он не получил, друг купил жене подарок) – пожилая женщина встала и предложила ему место.

Причину столь странной вежливости Балис уяснил только дома, взглянув в зеркало, – на него голодными глазами глядело привидение, обросшее волосами.

Тогда Бикялис повернул руль еще в одном направлении – двинулся к одной богомольной женщине при деньгах. «Черт с ними, ее богами, но сердце у нее доброе, человеку в беде не откажет».

– Чтоб тебе провалиться, невелика беда! – по-мужски выругалась старая дева. – Чтоб ты околел, а я все деньги настоятелю за обедню всадила. Просила помолиться за душу одного парня. Теперь скажу, пусть за твою, Балюкас, отгрохает. А вдруг поможет? Бог не выдаст, свинья не съест.

«Идти, достать – неважно где и у кого», – окончательно решил Бикялис, так как день за днем откладывалась командировка, а пряжка ремня уже терла позвоночник. И потопал он к бывшему младолитовцу[23]23
  Младолитовцы – националистическая партия в буржуазной Литве.


[Закрыть] и кулаку, а ныне – солидному деятелю торговли. «Пусть и классовый враг, но все же верующий, из одной деревни».

Младолитовец встретил Балиса ласково и любезно. Усадил, включил телевизор, угостил сигаретой.

– Прекрасно, когда литовец литовца не забывает. Любовь к родине всегда нас объединяла и будет объединять. Мы должны постоянно поддерживать друг друга, если не хотим выродиться и ассимилироваться.

Балиса ободрило патриотическое настроение земляка, и он осмелился...

– С удовольствием, господин, Бикялис, хоть целую сотню. Вот если бы еще вчера... Приобрел, видите ли, этакую развалюху – моторную лодку, последние всадил. Не знаю, как и до получки дотяну. Тяжелые ныне времена. Зарплаты маленькие, попытайся что-нибудь купить – не укусишь. Все проедаешь, а на что одеться, чем за квартиру платить? Строю этакую вот хибару – сколько та пожирает, а тут дочь за границу с туристами захотела – снова выкладывай. А где взять, скажите? Что зашибешь – все кровавым потом.

И чуть не рыдает человек, сухие глаза кулаком трет, губа трясется...

Пожалел Балис бедствующего земляка – кое-как успокоил, про лучшие времена помянул. Не остался в долгу и младолитовец, от души посоветовал:

– Не умеешь ты жить. Ты женись. Найди богатую старую деву, и увидишь... Трехпроцентных облигаций накупи. Побольше. Выигрыш гарантирован. Ты везучий. На войне не погиб, в тюрьме не сидел, инфаркта не было…

Земляк все говорил и говорил.

И Балису на самом деле показалось, что он – дитя счастья.

А телевидение в ту пору показывало кулинарную выставку-распродажу. Растаяло от счастья сердце Бикялиса, выступил на лбу липкий пот, и шлепнулся он со стула.

Младолитовец, невзирая на свое слабое здоровье, искренне заволновался. Немедленно вызвал скорую помощь, по-братски помог отнести Балиса в машину. Только вернувшись и помыв руки с мылом, несколько успокоился. Вот это сердечность!

Итак, как видите, никто не отказался помочь в трудный час. Ни один! Как смогли утешили, дали совет, поддержали морально. А говорят, что у нас эгоизм пускает корни. Врут, сукины дети!

КЛУБ ИНТЕЛЛИГЕНТОВ

Сначала мы попали не в самый клуб, но, как видно в подсобное помещение.

– Видишь ли, теперь всех кадров в клубе не будет. Разгар работы. Так что мы их накроем прямо в сфере их деятельности, – пояснил мой спутник Пагалис, весьма услужливый паренек, член объединения «Вавилон» с 1969 года.

Подошли к билетным кассам, над окошками которых светился лозунг: «Без очереди – ни с места! Очередь – кузница здоровья!»

– Палачи! Мучают людей и еще издеваются, – сказал я Пагалису, показывая на надписи.

– Ошибаешься, дорогой. Очереди закаляют людей, развивают характер, укрепляют мышцы ног, учат сохранять равновесие. Постоит человек часа два в очереди – и сразу видно: крепок он или слаб в коленках.

Действительно, во имя здоровья в павильоне Пагалиса всюду извивались, петляли очереди без конца и края. Даже возле соков, кофе, спичек, газет и у клозетов. Если где-нибудь очередь оказывалась недостаточно длинной, там сию минуту устанавливали два или три дополнительных кассовых аппарата, и клиент, поразмявшись в одной очереди, получал талон, разрешающий свободно вставать в другую, а потом в третью и четвертую.

Зато посетители этого павильона были мускулисты, атлетически сложены – ну прямо как боксеры тяжеловесы. И даже женщины здесь были нечеловечески сильны.

Нам довелось видеть, как один атлет шел с хрупкой, нежной, словно стебель, девушкой. И как шел! Он, этот динозавр, висел у нее на шее, обхватив одной рукой, и она не согнулась, не сплющилась, выдержала. Глядя на них, я даже песню вспомнил: «Это легче павлиньего перышка...»

– И это все члены вашего «Вавилона»? – осведомился я.

– Нет, эти двое лишь спортивные энтузиасты нашего клуба. Она – чемпион по поднятию тяжестей...

Вот что означали слова: очередь – кузница здоровья! Кто не постоял в очереди, того, разумеется, хоронили. Здесь очереди не было.

Перед нашим взором разворачивались все новые виды. Мы разминулись с ватагой девиц, которые кукольными глазами только и смотрят на невиданно длинные шевелюры подростков. Поскольку ноги не у всех красавиц были идеально хороши, то эти дочери Евы демонстрировали ляжки – на тротуарах выстраивался целый парад ляжек.

Завернули и к начальнику павильона. Он сидел в кабинете и писал тысячное постановление против шума. За стеной визжали, звенели, пищали всевозможные музыкальные аппараты и инструменты, а шофера ехали мимо без сигналов – но зато так газовали, что дрожали стены и звенели стекла в окнах. На улице подгулявшие хулиганы объясняли милиционерам, как те должны вести себя в общественных местах.

Внезапно, с воем и мяуканьем, в кабинет шефа прорвалась свора бешеных собак и кошек и вцепилась в брюки начальника. Он пытался защититься своим постановлением, предписывающим уничтожать этих четвероногих. Увы, зверье не читало еще этой бумаги и вело себя нагло.

Ускользнув от нападения безграмотных зверей, мы встретили двух сынков в белоснежных рубашках и черных галстуках и с еще более черными шеями. Они мычали дуэтом: один – «Ой, постой, постой, говорила мамаша мне...», а другой: «Пил, пил, потерял головушку...»

Мы внимательно вгляделись, голов в самом деле не было видно – ревели огромные черные дыры.

– Неужто и этаких принимаете в клуб?

– Некультурные они, это верно, зато голоса! Ты только вслушайся... Как колокол!

К нам подошла желтая, похожая на мумию, дама и, качнувшись в сторону певцов, спросила Пагалиса:

– Почему они с накрашенными глазами? Ведь это наша привилегия?

– Они не желают отставать от эпохи, – объяснил Пагалис в историческом аспекте.

Несколько странным показался мне также подросток, напяливший кепку с тремя козырьками. Он, не стесняясь, весьма вдохновенно свистел в ухо гражданину, стоящему рядом.

– Почему он так ведет себя? – спросил я Пагалиса.

– На него нашла такая блажь.

– Он, должно быть, не член клуба?

– Нет, он еще кандидат.

В конце концов мы прорвались в клуб-кафе «Объятия».

Утонув в своих собственных ароматах, за столами кисли постоянные посетители клуба или братья по идее. Одни попивали кофе, другие лимонад, третьи сосали сигареты, четвертые – интеллектуалы – беспрестанно бегали в туалет, мило флиртовали между собой, славословили и ласкали друг друга.

– А эти случайно не влюблены? – шепнул я Пагалису.

– Человече, опомнись! Это актив нашего объединения, – и он по очереди стал знакомить меня со своими кадрами.

Здесь были всякие: и моралисты, листающие журналы и ищущие фотографии раздетых девиц, и штатный и нештатный актив.

Пагалис в первую очередь представил мне мужчину топорного склада:

– Товарищ Ишкамша. Член клуба с прошлогодней пасхи, с 13 час. 10 сек.

– Откуда взялись 10 секунд? – раскрыл пасть большеротый член клуба. – Когда я вступил, было ровно 13 часов без половины секунды. Мои часы идут по радио. Знай, я пожалуюсь! Было вакантное место, я мог хорошо устроиться. Не хватило членского стажа! Кто знает, возможно, я уже сегодня – ого – где бы сидел!

Пагалис покорно извинился, пообещал уточнить сведения и вернуть владельцу утерянные славные мгновения. Он продолжал показывать свой живой инвентарь.

Около большинства Пагалис даже не останавливался.

– А это кто такие?

– Ах, эти... Не обращай внимания, дорогой. Это рядовые члены объединения, серая масса. Словом, банальность.

Хотел я удивиться, но не успел. В дверь вошли трое мускулистых чертей. Как я позже узнал, это была комиссия по исследованию душ – одна из изобретательнейших выдумок, которой весьма гордился клуб. Комиссия проверяла совесть членов объединения.

– Кто тут из вас Ишкамша? – спросил контролер душ.

Названый откликнулся.

– В котел! – скомандовал старший черт, и двое атлетов схватили большеротого за бока.

К ним подскочил испуганный Пагалис:

– Что вы делаете? Это ведь наш человек, свой, член клуба!

– Но фальшивый. В члены пролез с корыстными целями, – отрезали черти. – Вчера просветили – болеет карьеризмом. В последней стадии.

Пагалис схватился за голову:

– Чтоб он провалился сквозь землю! Ведь членские взносы досрочно платил. И не перепивался. И на собрания всегда приходил. В прениях выступал... Такие хорошие речи произносил...

Однако черти, как им и подобает, только хохотали и выволокли притворщика – варить в смоле.

Пагалис схватился за сердце…

СОБОЛЕЗНОВАНИЕ

Плановик щетинного комбината Шимтакоис был разъярен сам на себя.

Он недавно кончил завтракать, но, углубившись в коммерческие мысли, ему одному ведомые, невзначай наколол и съел два аппетитно подрумяненных блина, которые, уже сидя за столом, наметил отложить на обед.

– Эх, черт побери, слопал! – жалостливо вздохнул он, глядя на пустую тарелку и думая, как было бы хорошо, ежели бы эти блины продолжали лежать в ней.

И Шимтакоис немилосердно осудил столь негодное свое поведение.

А тем временем судьба нанесла ему второй удар: телеграмма сообщила, что умерла его мать. Плановик совсем приуныл.

Он не был привычен к терпению, в святоши не стремился, а тут вдруг сразу целых две неприятности. Однако и в этот час великого огорчения и печали он не раскис: зачерпнул из мешка горсть крупы, отрезал шматок сала, отсчитал мелочь на молоко и положил все на стол. Это семье на обед. Оставшийся запас продуктов и сало он пометил тайными знаками и пошел на службу. Вышагивая, он думал о покойной своей родительнице, но урывками мысли вновь возвращались к неосторожно съеденным блинам, и его грусть перемешивалась с желчью.

Со своего комбината Шимтакоис позвонил в другие места, где он также немного подрабатывал или сотрудничал, сообщил о несчастье и попросил отпуск на несколько дней.

По возвращении домой его вконец пригнула к земле тяжелая скорбь. Поначалу Шимтакоис никак не мог взять в толк, отчего такая безумная горесть вселилась в его сердце. Ведь мамаша совсем уже была немощна, вот-вот готовилась помереть!.. «Чего тут особенно грустить?» – спросил он себя и внезапно понял истинную причину своего великого огорчения: видать, придется брать из тех, что лежат в сберкассе. Но те нельзя трогать, те на «Волгу»! Кто знает, сколько стоит гроб? Ах, могла ведь и подождать, могла бы еще пожить...

Дома он посоветовался с женой. Супруга без колебаний посоветовала взять из кассы, купить хороший гроб, оплатить расходы на похороны. Шимтакоис глянул на нее, как на сумасшедшую.

– Деньги с таким трудом достаются, из лужи не зачерпнешь, сама знаешь, не маленькая, не надо бы и говорить, без слов должна понимать, – ворчал Шимтакоис.

Как только муж начал брюзжать, жена плечом оперлась о шкаф – не так-то легко было выдержать эту, хоть и привычную, симфонию, которая всегда продолжалась значительно дольше, нежели концерт в филармонии. За долгие годы жена, разумеется, закалилась, сделалась стойкой, однако других живых существ музыка Шимтакоиса разила как смертельная отрава.

Глянь, залетит в комнату муха – резвая, живучая, как бес. А услышит скулеж плановика, перестанет внезапно жужжать, прислушается, начнет головой кивать и неожиданно падает наземь. Подобный конец недавно пришел и кошке. Красивая была кошка, упитанная, мурлыкала – будто молитву читала, закручивала хвост вокруг ног хозяина, всячески к человеку ластилась. Но вот послушала ворчание Шимтакоиса, сразу сонливой сделалась, стала хиреть и подохла от огорчения и скуки. Но уж зато в квартире Шимтакоиса ни клопов, ни блох не водилось!

– Видишь ли, легко сказать: возьми из кассы, – продолжал на следующее утро вчерашние причитания Шимтакоис. – Но взять – не положить. Как взял, тут же разойдутся. А потратить – не в кассе держать. Потраченного не воротишь. И от этого сбережения не прибудут, а убавятся. А коли убавятся, так, ясно, не увеличатся. Сама знаешь, не маленькая, должна понимать, что с пустым карманом машину не купишь... Знаешь-ка что? – вдруг предложил плановик. – Ты одолжи у соседей хоть мне на дорогу, и вывернемся как-нибудь.

Договорились.

С похорон Шимтакоис притащился, как побитая собака. Вообще-то мелконький, серый, теперь он почернел и скрутился будто корневище. В отчем краю он вновь совершил непоправимую ошибку и не мог себе этого простить. Огорченный смертью матери, он совсем размяк и необдуманно дал отцу три рубля. «Что дал, так еще ничего, – утешал он себя возвращаясь, – но надо было дать не три, а два рубля. На этот рубль я бы три дня семью кормил. И не два, а один надо бы дать старику. Тогда у меня осталось бы два. Еще бы рубль добавил – вот и за квартиру мог уплатить или в сберкассу внести. Ну и осел же я! Вовсе не следовало давать. Была бы цела вся трешка. И на кой ляд этому старику деньги, что он с ними делать будет? Еще пьянствовать станет. И так у него этих рублей, видать, чертова прорва – такие поминки закатил! Мне надо было у него попросить – сыну не отказал бы...»

И так защемило у Шимтакоиса сердце, что он чуть не завыл от жалости. А тут еще жена положила перед ним на стол целую кипу газет и велела заглянуть в них. До полного бешенства Шимтакоису не хватало малости. От истерики избавило только привычное брюзжание, – в нем, будто по желобу выливалась скопившаяся желчь.

– Что, бес попутал, или деньги, видно, некуда девать? – показал он на газеты. – Кому нужны эти газеты? Не маленькая, сама знаешь, деньги тяжело заработать, должна понимать...

Когда через час он на минутку притих, она все-таки успела вставить:

– Можешь не читать! Я ведь только глянуть прошу.

Шимтакоис, повизгивая, чуть не с воем откинул одну газету, другую и хотел уже было швырнуть их супруге со словами: «Что теперь поделаешь, пригодятся что-нибудь завернуть», но в это время взгляд его зацепился за три траурные рамочки. Вгляделся он лучше, и видит – в этих рамках черным жирным шрифтом его фамилия оттиснута:

Коллектив щетинного комбината выражает глубокое соболезнование плановику СИМАСУ ШИМТАКОИСУ в связи со смертью его матери

И далее: «Мастера щеточной мастерской выражают искреннее соболезнование сотруднику СИМАСУ ШИМТАКОИСУ...», «Работники конторы вторичного сырья скорбят по поводу смерти матери СИМАСА ШИМТАКОИСА...»

Чем дальше просматривал Шимтакоис газеты, тем более светлело его лицо. В каждой он находил соболезнование, а в одной было помещено целых четыре! Забыл плановик боль, пережитую из-за трех рублей, и снисходительно подумал: «Черт его задери! Пусть порадуется старик! Все равно уж не вернешь».

Соболезнования Шимтакоису выразили те предприятия и учреждения, в которых, пополняя зарплату, он имел полставки или подрабатывал вовсе нештатным. Стало приятно оттого, что люди так чутки и дружественны, в газетах выражают сочувствие. А ведь это немалые деньги стоит! «Конечно, было бы лучше, если бы они эти деньги мне подкинули в час несчастья, но что теперь поделаешь...» Несколько разочаровался сирота, однако на службу пошел довольный, осклабившись будто жареный поросенок.

Тотчас его вызвал к себе директор. Зашел Шимтакоис в кабинет, смотрит – на столе начальника, как в читальне, газеты разложены, и во всех соболезнования ему в черных рамочках. Завидев это, еще более просветлел Шимтакоис – смело поздоровался, стоит и улыбается, как свежий огурчик. Приятно ведь, что и начальник знает и видит, как горячо любят тебя сослуживцы.

Однако директор не дал Шимтакоису долго ликовать по поводу траура – он только поводил пальцем по всем соболезнованиям и спросил:

– Что это значит? Выходит – один на двенадцати службах поспеваешь? Может, ты не Шимтакоис, а Шимтадарбис?[24]24
  Игра слов: Шимтакоис – стоножка; Шимтадарбис – стоделец (букв.).


[Закрыть] Не собираешься ли, часом, фамилию менять?

Замечание было вполне серьезным, только, к сожалению, Шимтакоис должным образом не оценил всей скверности положения – он начал что-то неявственно лепетать о беззаветности в труде, о проклятой нехватке денег. Он боязливо следил за директором, чей иронический взгляд скользил по траурным каемкам соболезнований.

– Ну, скажем, когда соболезнует коллектив кондукторов – понимаю, – говорил директор. – Может быть, ты там контролером работаешь. Клуб собаководов – тоже ничего удивительного. Видимо, хорошая собака у тебя есть. Психбольница и прочие места тебе, кажется, тоже подходят. Но вот скажи, что ты делаешь в родильном доме? Ведь ты не врач?

– Что уж, какая там работа... Слезы. Только полставочки, дворником. Жить трудно, сами понимаете, могли бы посочувствовать... – от скромности Шимтакоис даже покраснел.

– Сердечно сочувствую. Только совершенно не понимаю, почему ты до сих пор не трудоустроился в общественной уборной? А может, и работаешь, только товарищи соболезнования не выразили?

На этот вопрос Шимтакоис так и не нашел ответа, а директор уволил его с работы.

«Странно, – подумал плановик, – ведь действительно можно было и в уборной треть штата занять».