Текст книги "Клуб интеллигентов"

Автор книги: Антанас Пакальнис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

МУЧЕНИК

Мне было весьма приятно, когда моего сослуживца Терляцкаса назначили заведующим. Дело в том, что мы с ним издавна сидели в одной служебной комнате и были еще более давними приятелями. Вместе сидим и теперь, но отныне он стал руководителем, а я – подчиненным.

Когда до конца работы осталось ровно полчаса, я, как обычно, убрал со стола остатки обеда, шашки, спортивные журналы и кивнул в сторону дверей. Это означало – пошли. Мы всегда приходили часом позже и на полчаса раньше уходили.

Но на этот раз Терляцкас почему-то не поднялся – возможно, чересчур углубился в журнал. Как видно, решал кроссворд. Потом и на часы слишком уж долго смотрел.

– Рано ведь еще. Время рабочее. Неудобно, – опустив глаза, стыдливо заметил он.

– Что ты, Казис, не будь формалистом! Закончишь завтра свой кроссворд, – убеждал я.

Однако Казис медленно и настойчиво покачал головой. Я снова достал журналы и стал разглядывать снимки гимнастов. Подожду, думаю. Ведь домой мы всегда вместе ходили – много приятнейших часов проводили сообща. Словом, сотрудничали во всех областях различнейшей деятельности.

Мы вышли.

У кафе я без слов повернул к знакомым дверям, но тут же остановился: Терляцкас, зажмурившись и не поворачивая головы, вышагивал дальше.

Я удивился. Ведь после работы мы никогда не проходили мимо этого места, не опрокинув графинчик.

Что стало с Казисом?

– Неудобно, – с выражением мученика на лице ответил он мне. – Еще какого-нибудь знакомого встретим. Знаешь ведь, теперь так строго воюют против алкоголя, а мы...

Что ж, он говорил правду, хотя в глазах его я видел жажду, как у собаки, нажравшейся селедки. Но надо в конце концов уважать свободную волю, нельзя человека насиловать.

В субботний вечер мы намечали двинуться в «женскую светелку», т. е. доставить счастье одиноким девицам. Поскольку Терляцкасу жена была надобна только еду варить да белье стирать, а я был холостяком, то мы всегда отправлялись по этому маршруту. И не только по субботам. Когда нападала тоска.

Но в этот раз, направляясь в условленное место, я встретил Терляцкаса на полпути. Он шел рука об руку с женой и вел обоих детишек. Мне ничего другого не оставалось, как сказать его супруге «добрый вечер».

Что стряслось с Казисом, неужто он за один день перевоспитался и полюбил семью? Для решения такой загадки требовалась голова Соломона.

На другой день Терляцкас вновь удивил меня.

Целый месяц ходил к нему один посетитель. И Терляцкас методически все куда-то отсылал и гонял его. А вот сегодня Казис решил его дело в две минуты! Клиента, являвшегося прежде по такому делу, он гонял по меньшей мере полгода, пока в конце концов не терял поданного заявления. И еще он раньше умел прекрасно выспаться на работе. Его розовое личико, округлый подбородок и опухшие глазки блестели не только от хорошего питания. Отдых да развлечения в рабочее время тут также кое-что значили.

Таким я его знал. А вот теперь не узнаю и ничего не понимаю.

Как-то тут принес ему человек взятку. Так он, представьте себе, от подарка отказался да еще в бутылку полез. А прежде брал. Да еще как брал! Бывало, сердился лишь на то, что подношеньице мизерно да убого. А теперь, хоть и заблестели глаза и рука сама собой потянулась к пакету, Казис волевым движением засунул ее в карман. И до тех пор держал, вцепившись ногтями в брюки, пока посетитель не вышел.

Вскоре Казис явился на службу при черном галстуке и в длинных, непомерно остроносых туфлях. Вроде тех, что носят цирковые клоуны. Видя, что носы его туфель часто задевают за стулья, стол, цепляются за порог, я спросил:

– А тебе обязательно нужно пустое место в мысках туфель? Пальцы-то все равно не достают...

Казис с ненавистью посмотрел на свои «полозья» и пробурчал:

– Неловко ведь, директор тоже такие носит...

Однажды, разволновавшись до глубины души, Терляцкас рассказал мне, по его словам, страшный случай.

– Иду, понимаешь, как-то с Шивисом. С тем, знаешь, нашим бывшим работником, которого уволили за недисциплинированность. А навстречу – директор идет! Ужасно неловко стало, хоть сквозь землю провались.

– А что в этом ужасного?

– Понимаешь – неудобно. Директор ничего не сказал, но я знаю, он мог подумать: «Вот, стало быть, с кем Терляцкас дружбу водит».

Я видел, что с моим другом Казисом что-то происходит или уже произошло, но не мог угадать – что...

К примеру, в троллейбус он всегда проталкивался без очереди, чаше всего через переднюю дверь, а теперь все сзади и сзади, с прищемленным дверью пальто. Спросишь, отчего он так раскис, – неохотно бубнит:

– Ведь неудобно... Служащий государственного учреждения и – без очереди...

Опустил крылья Терляцкас и на собраниях. А был первым оратором, бывало, набрасывался на всякие недостатки, как тигр, – ни капельки жалости к виновникам! Пару раз и самого директора с плеча отхлестал – при всех распушил. А теперь даже во время самых бурных прений сидит и молчит, будто рыба. Правда, подчиненным изредка всыпет по первое число, но уж начальников – за версту обходит.

Спросишь – оправдывается:

– Видишь ли, неудобно – понимаешь... Как же тех, кто над тобой, критиковать? Невежливо. Еще обидятся.

Загадочным стал Казис, совершенный вопросительный знак. Был человек как человек, а тут в какой-то святой манекен обратился.

Но я не унимался: думаю – все равно тебя, новомодная ханжа, расшифрую.

А тут и удобный случай, как хорошая карта, выпал – приближался день святого Казимира. Ну, думаю, Казюкас, на твои именины так аукнем, что откликнется! Все неудобства в стороны разлетятся, раскроешь сердце разок! Ведь мы не только именины и дни рождения, мы все пасхи и рождества вместе праздновали, ни одного храмового праздника не пропускали.

Итак, накануне дня Казимира с воодушевлением спрашиваю:

– Так где, Казюк: в ресторане или дома, с супругой?

Поначалу он деланно оборонялся, строил из себя ничего и ни о каких именинах не знающим, потом принялся что-то бормотать о религиозных предрассудках, о поведении высокопоставленного работника, о морали и т. п.

Однако я не отступал. Самыми сочными красками я расписывал стол, уставленный яствами и бутылками, музыку, песни, танцы, девиц... С девицами можно будет потом, тайком от жены в ресторане или хоть у меня. Места обоим хватит.

Тут Казиса бросило в трепет. Карандашом барабанит по столу. Челюсть дрожит. Глаза заблестели, как у голодного зверя. Как он подскочит, как примется бегать по комнате!

– Ты что пристаешь ко мне? – Чего лезешь со своими девками и бутылками? Думаешь – я не человек?.. Что я тебе – мумия! Думаешь – я не хочу повеселиться, девок не люблю? Думаешь – выпить не хочу? Хочу! Многое чего хочу! Может, в сто раз больше, чем ты! Только вот – опутан я, привязан, в мешке я, понимаешь ты? Залезь в мою шкуру. Нельзя мне! Неудобно. Я ведь теперь заведующий, начальник, а не рядовой пачкун. Мне нужно соблюдать нормы морали – чтоб их всех громом поразило! Ясно тебе теперь?

Мне стало ясно. Ясно, что человек нечеловечески страдает. Но вот что самое грустное: был слух, Терляцкаса назначат заместителем директора.

Боже, боже, что останется от человека? Чучело, скелет, гробовая доска! Вконец измучается.

«МАМА, ЕДЕМ ДОМОЙ!..»

Из записок отдыхающих.

Ура! Вот я и ступил ногой в этот благодатный земной уголок, прелестную Палангу. Тут уж по крайней мере отдохну и приду в себя и духовно и физически! Море, солнце, сосновый бор, полное спокойствие души после года нервной работы за прилавком мясного магазина, после городской пыли! И никто тебя тут не попрекнет, не закричит, что отпускаешь без очереди, обвешиваешь, предлагаешь колбасу с запашком, а порой по рассеянности забываешь дать сдачу... А ночи, чудесные ночи, полные вздохов, любовного шепота, запаха сосняка! Сам воздух таит в себе усладу. А мне, что ни говори, четвертый десяток, уже самая пора подумать о семейном счастье, ввести в свой дом вторую половину. Не имел я счастья, стоя за прилавком, так, может быть, здесь оно меня ожидает? Важно ведь, что никто не знает, что я всего-навсего продавец мясного магазина и интеллигентом от меня и не пахнет! А уж бабья здесь – будто в садке, глядишь, и в глазах рябит. И не злые, не крикливые, не те, что толкутся в очереди за мясом и визжат без дела. Загорелые, холеные, задумчивые – так, кажется, и ласкают тебя взглядами... Только как подойти к ним, как завязать знакомство?

Еще и еще раз ура! Теперь-то непременно что-либо выгорит! В соседней вилле остановились женщины, и не одна, а три, целых три дамы.

И все без мужей, без детей, как видно, незамужние. Говоря откровенно, меня прельщает только одна – стройненькая брюнеточка, а две другие для меня староваты: одна толстуха, а другая худоба, будто скелет ходячий. Вот мое сердечко и склоняется к юной брюнеточке... Хороша чертовка! Глаза большие, голубые. А фигура, а линии! Талия перетянута, как у пчелки, Венера против нее – деревенщина, свинарка. Счастье, само счастье разгуливает рядом со мной!

Сегодня вечером в парке она присела возле меня, на ту же скамеечку! Я весь размяк, не то покраснел, не то побелел, сам не знаю – хорошо, что были сумерки. Немного погодя она спросила: «Вы живете вот в этой вилле, правда?» И таким звучным и нежным голоском спросила, что, ей-богу, хочется послать всех, кто расхваливает соловьев, к черту. «Пусть бы она ругала меня день и ночь – подумал я, – все равно я слушал бы, любуясь ею. Пусть она, зайдя в магазин, ругалась бы самыми последними словами – я все равно без очереди отпустил ей самую лучшую отбивную и довеска бы не пожалел. Да что там – подбросил бы целых триста граммов».

Так мы тогда и познакомились. Она узнала, что я одинокий, неженатый инженер, а она – круглая сирота, телефонистка из Шяуляй. Родители во время войны погибли, никого близких нет.

«Хорошо, что не липовая артистка какая-нибудь, такая как раз по мне, – повторял я, трепеща от счастья. – Если и узнает, что я рядовой продавец, – легко будет объясниться». И имя такое звучное, модное – Джильда. Пригласила она меня на завтра вместе гулять и купаться в море! Сто раз ура! Из-за нее можно не только в море, в пропасть прыгнуть! Неважно, что я плаваю только своим стилем – одной ногой отталкиваюсь ото дна. Любящее сердце все поймет, все простит...

Как быстро летит время! Правильно говорят, что счастливые часов не наблюдают. Мы с Джильдочкой теперь почти все время вместе! И в море, и на берегу, и в кафе. Словом, летим на крыльях любви.

Одно только обстоятельство беспокоит меня: Джильдочка любит кафе, танцы, музыку, любит и винца отведать. Несколько раз уже довелось провожать ее до дому совершенно ослабевшую. Хлопнется поперек кровати, просит, чтобы раздел ее, но я все не осмеливаюсь. Тогда она выговаривает мне сердито: «Ну что ты за мужчина! Не люблю я таких!» Что ты с ней поделаешь! А главное, на другой день она снова мила со мной, хороша и ровно ничего не помнит. Пусть покутит, пусть порезвится в молодости, ведь все равно нас уже никто не разлучит, вместе зажжем мы семейный очаг и будем хранить огонь до скончания века. Только вот, черт подери, совершенно кончаются деньги, а на курорте еще неделю осталось прожить. Но что значит рубль против нашей любви! Возвращусь, стану к весам и снова сэкономлю. А теперь – да здравствует счастье! Да здравствует его творец Мартинас Майшимас!

Когда портится погода, идет дождь, прохлаждаюсь у своей Джильды. Потягиваем винцо, беседуем и милуемся. С каждым днем она мне все ближе и милее. О свадьбе еще не заикался, но чувствую, что долго не выдержу. Джильда познакомила меня со своими соседками – этой худобой Вандой и толстухой Онуте, но мы с ними не общаемся. Однажды только, не зная о чем говорить, спросил Джильду, почему Ванда так редко показывается на людях. «Она, бедненькая, не может, – смеясь, ответила Джильда. – Однажды пригласила ее, а она как закричит: «Ты что, хочешь чтобы я голой шла! Во что мне одеться? Перед отъезлом пошила четыре наимоднейших халата, девять платьев, несколько пар брюк, купальных костюмов, а теперь показаться в них стыдно! Вильнюсские дамы в такие же самые одеты, этакие попугаи! В одном вечернем платье только и могу еще в кафе выйти – такого фасона эти вороны разнюхать не успели. Как назло и американскую губную помаду в Каунасе забыла, а здесь такой не достать. Придется дать телеграмму мужу – пусть приезжает, хоть чемоданы поможет домой свезти». Толстуха еще пыталась подругу утешить: мол, наша соседка (то есть Джильда), хоть и скромно одета, а такого дуба (значит, меня, мужчину!) подцепила. Однако Ванда на это только сплюнула: «Тоже мне мужик! Дермо! Первый парень на деревне, темнота! Как гляну на него, меня всю в дрожь бросает: брюки, будто флотский клеш, пиджак допотопного покроя, прическа тоже...» Онуте также принялась вздыхать: «Боже, боже, ведь я похудеть приехала, а вот разносит, и все тут. Кажется, и гуляю немало, и купаюсь, и гимнастикой занимаюсь, питаюсь совершенно по-вегетариански, а вот совершенно задыхаюсь». – «А ты влюбись, поволнуйся и увидишь – сразу вес упадет!» – учила Ванда, а Онуте свое твердит: «Ах, милая, на прошлой неделе потеряла пятьдесят граммов, а на этой – два кило прибавила... Говоришь, влюбись. Да ведь не могу, дорогая, сил нет, сердце отяжелело». – «Раз вокруг других не можешь крутиться, то хорошенько подумай о своем муженьке. Он наверняка к другим похаживает. Все мужчины так делают. А ты приревнуй, начни его беспокоить, покоя ему не давай, вот твои телеса и подтают». – «Хорошо ты советуешь, – сказала Онуте. – Отправлю знакомой письмо, проверю. Может, он и вправду там какую-нибудь обезьяну завел?»

Закончив рассказ, Джильда добавила: «Теперь Онуте с нетерпением ждет письма и радуется, что уже чуть-чуть похудела».

Подходит, приближается конец отпуска – два дня всего и осталось. Наступает время прощаться с Палангой и с... Джильлой. Ах, какая жалость! Однако расстанусь я со своей милой ненадолго. Я решился: сегодня или завтра попрошу ее руки! Неважно, что Джильда сирота и без приданого: я человек широких взглядов. Ведь сегодня, допивая вино, купленное на остатки моих денег, она призналась, что любит меня.

Направляясь к морю, порешил: кончено, пробил час, тотчас посватаюсь! Вместе купались, радовались солнечным дням, пусть и дальше солнце светит нам обоим! Но внезапно я почувствовал, что тону. Тону, лежа на берегу, и ногой опереться не могу, не достаю дна. Дело в том, что к нам, таща за руку девочку, подбежал какой-то толстый гражданин и, задыхаясь, сказал моей Джильде: «Ах вот ты где! Быстро одевайся, Марите, поспеши, – наш Рамутис тяжело заболел. Машина у виллы ждет». А девчонка обхватила обеими руками колени моей будущей супруги и умоляет, едва не плача: «Мамочка, едем домой!» На меня толстяк никакого внимания не обратил. Джильда-Марите лениво накинула халат и ушла с мужем, помахав мне рукой: «Всего хорошего, товарищ Майшимас! Как видишь, мне надо спешить».

Когда я позже плелся мимо виллы Джильды-Марите, какой-то высокий человек, видимо, муж Ванды, грузил в «Зим» чемоданы жены. Онуте стояла на ступеньках и показывала подруге письмо, – очевидно, получила известие о неверности мужа, так как Ванда говорила: «Вот видишь, разве я не говорила? Какая ты счастливая! Теперь и впрямь похудеешь». Однако по лицу Онуте не было видно, что она очень радуется своему счастью. А я, как инженер-самозванец, должен теперь стать и изобретателем: придумать, как и откуда достать денег на билет до дома.

БОГАТЕИ

Кто говорит, что у нас перевелись богатеи, тот или сам богат, или, говоря попросту, здорово привирает. Богатеи у нас есть. Ореол денег еще не исчез, в его лучах еще не один гражданин любит погреться...

Случилось так, что с другого конца Литвы к своему родичу Грашису[18]18
  Грашис – грош (лит.).


[Закрыть] с большой помпой прикатил на побывку в отпуск его дядя Пусрублис[19]19
  Пусрублис – полтинник (лит.).


[Закрыть]. Не какой-нибудь поиздержавшийся дядька, а дядя богатый, кладовщик базы, ведущий дружбу с большим рублем.

Заслышав о появлении на горизонте дяди Пусрублиса, поспешила с поздравлениями и разменная монета – племянники Скатикас[20]20
  Скатикас – полушка (лит.).


[Закрыть] и Варёкас[21]21
  Варёкас – медяк (лит.).


[Закрыть]. Рыба, разумеется, некрупная – так, рядовые служащие конторы, без больших капиталов, балансирующие лишь на прожиточном минимуме. Однако дядю они знали хорошо: с пустым карманом к нему не лезь. Опозорит, высмеет, чего доброго, и от родства откажется. Скатикас с Варёкасом и раньше, в старые времена, богатством за дядей тянулись, тем только и избежали его презрения. Приобретет дядя чистокровного хряка, – они барана новой породы, купит Пусрублис радиоприемник, так они хоть велосипед, дядя сепаратор приобретет, племянники – бидончик, сметану от молока отделять... Из шкуры вон лезли, не уступали родственнички дяде, знали ведь: коли богат, так будь ты последней разиней, все равно ты и красив, и честен, и умен, и вообще вместилище всех талантов. Скатикас и Варёкас слышали, как однажды Пусрублис, не окончивший и четырех классов, разделался с известным врачом, образованным человеком:

– Доктор? О! – вежливо подивился дядя, знакомясь с врачом в гостях. – А велика ли у вас зарплата?

Врач назвал сумму, разумеется, не ошеломляющую.

– И только-то? – разочарованно сказал дядя и отвернулся. Весь вечер он не глянул в сторону доктора, а друзьям повторял: «Э, какой с него доктор, коли столько берет...» Вот как дядя со своими четырьмя классами высшее образование в грязь втоптал.

Потому-то Скатикас с Варёкасом, направляясь к Пусрублису, решили не ударить лицом в грязь. Купили в подарок проигрыватель да на выпивку ползарплаты выложили – опасались как бы не обозвал нищими. Вообще, что можно знать наперед – возьмет дядя, скажем, да отвалит крупный подарок, дом завещает после смерти или еще чем оделит от щедрот... Пожалуй, потом со своим патефоном со стыда сгоришь!.. От богатого дяди всего можно ожидать...

Дядя Пусрублис, налитой, багровый старик, гостей встретил любезно, даже от подарка не отказался. Пощупал у обоих родственников материал на костюмах, взглядом знатока оценил белье, часы, носки, ботинки, галстуки, ремешки брючные, проверил качество подкладки у пиджаков и все приговаривал: «Ого!» Не забыл осведомиться, хороши ли квартиры у племянников, есть ли центральное отопление и ванны, как нравятся телевизионные программы, не портятся ли в холодильниках продукты, не собираются ли приобрести «Волгу», записал номера домашних телефонов...

Тут и настало время удивляться! На все дядины вопросы племянники отвечали положительно. Поди невелика беда, что жили они скромно в одной комнате без всяких удобств, где едва помещались две койки и столик, а ванна была в бане, центральное отопление – в соседнем доме, холодильник и телевизор еще на полках магазина, телефоны в учреждении, а деньги пока они копили не на «Волгу», а всего лишь на мотороллер... Наконец в ходе беседы выяснилось, что Скатикас и Варёкас не простые конторщики, а один из них заведующий отделом, а второй – заместитель начальника! И зарабатывают они не сотни, а тысячи... Варёкас не преминул добавить, что уже неплохо бренчит на новом, недавно купленном пианино...

Дядя сиял. Он радовался, что возобновил уже потускневшую родственную связь с такими почтенными лицами, а племянники от вранья вспотели и сидели, как на углях: как бы себя не выдать!

– Ого, вот это молодцы! Моя кровь! – хвалил дядя родню. – Наш корень всегда сильным был!.. – уплетая принесенный родственниками торт и запивая его их коньяком, похвалялся дядя.

Провожая гостей, он говорил:

– Завтра снова прошу ко мне. Без отговорок. После работы – прямо ко мне. Давненько не виделись, поужинаем, поболтаем, этой жидкости попробуем... Где это торгуют таким добром? Хоть и отдает клопами, но мне для аппетита – первое лекарство... Итак – будем ждать! До скорого...

Скатикас с Варёкасом обещали. Не отказывать же дяде – вмиг ославит, с грязью смешает! Скажет, такие богатеи, а родного дяди сторонятся, знать его не хотят.

Вечером, истратив последние кровные, накупив коньяку и шампанского, племяннички вновь предстали перед дядей Пусрублисом.

– Ого! – дядя с радостью распахнул дверь. – Ждал, ждал! Знал, что прикатите... Молодцы! Люблю. Сразу видна наша Пусрублисова кровь!

Запивая коньяк шампанским, Пусрублис вдруг предложил: – А знаете что? Махнем-ка мы завтра куда-нибудь на охоту, порыбачим, ладно? Захватим ружья, спиннинги, вот этих чертовых капель, – он щелкнул по бутылке, – и айда! Ну, как, договорились? Вот и хорошо!.. Я знал, что не откажетесь...

Выкрутиться было трудно. Начнешь объясняться, дядя тут же поймет, что у племянников ни ружья, ни спиннингов отродясь не бывало. А такие большие начальники без охотничьих и рыболовных принадлежностей – явление совершенно немыслимое. Пришлось «богачам» поднатужиться в поисках выхода: один ружье взаймы взял, другой – спиннинг. Тот, который знал, с какой стороны дробь вылетает, взял ружье, а второй, что видел, как червяка на крючок наживляют, за спиннинг ухватился. Соответственно этому и трофеи оказались солидными: все остатки, что племянники взяли из сберегательной кассы, были пропиты. Однако домой они вернулись трезвыми, остывший борщ похлебали, с тем и улеглись. Всю ночь во сне скрежетали зубами, вслух пересчитывали деньги, а Варёкас даже расплакался. Как видно, в подсознании готовился к завтрашнему визиту к дяде – на сей раз уговорились побывать в наилучшем ресторане города... После этого похода Скатикас и Варёкас почувствовали себя рядовыми пешеходами – отложенные на мотороллер деньги уплыли в более широкий мир. Один дядя остался доволен.

– О, да здесь совсем шикарно! – отозвался он о ресторане. – Только девок нет. Мне бы, как вдовцу, еще какую-нибудь гимназисточку... И‑эх!

– Этого, дорогой дядя, мы не в состоянии... – оборонялись племянники.

– А всяким там секретаршам, машинисткам не можете приказать? Своим подчиненным?.. Обязаны вас слушаться!

Конторщики вспомнили, что они теперь не рядовые, а начальники, и это было самое огорчительное. К счастью, за пьянкой дядина страсть приостыла. В его голове созревал уже новый план: почему бы, к примеру, не слетать с богатыми родственниками на денек в Москву?

– Хочу перед смертью столицу столиц повидать... – вздохнул дядя. – Слетаем, а? В субботу туда, а в воскресенье – обратно! Один-то побаиваюсь – заблужусь, а с вами – не страшно. Я уж вам за это не знаю что... Сердце отдам! Вы-то, наверное, частенько туда по делам ездите, столицу как свои пять пальцев знаете. Ну, как? Знаю, вы не откажете...

Скатикас еще колебался, а Варёкас решился: упал в прорубь, не жалей, что шуба намокнет. Можно, черт возьми, еще аккордеон Скатикаса продать или в ломбард заложить!

– А он, гадюка, после этого в Америку захочет! – свирепел Скатикас.

– Не бойся, отпуск закончится – уедет... Думаю, у нас в долгу не останется. Какой дом отгрохал, всего полно! – утешал Варёкас.

– Чтоб его черти быстрей отсюда унесли! Ты на его дом рот не разевай – на девок растратит!.. И надо было нам с ним связываться! И все ты: пиа-ни-но! Играй теперь!

– Ну, ну, заместитель начальника, посмотрим, что ты теперь жрать будешь! Может, фазанов? Тысячи загребаешь, тебе это раз плюнуть!..

Всю дорогу грызли один другого мелкие конторщики, то бишь заведующий отделом и заместитель начальника, но в Москву все же полетели. Что с того, что никогда там не бывали, прогуляли аккордеон и в долг еще влезли. Главное фасон! Фасон был выдержан до конца, дядя ни разу не вымолвил «Э!» Уезжая, он даже растрогался, расцеловал своих племянников и подарки не забыл вручить – каждому по лавровому листочку и пакетику перца на приправу к супу... Берите, мол, не возгордитесь, дядю не обижайте – это все со склада, ничего не стоит... Жаль было одного: родственникам тот суп варить было не из чего...

А говорят, что у нас богатеев нет! Есть, сами убедились!