Текст книги "Клуб интеллигентов"

Автор книги: Антанас Пакальнис

РОЖДЕНИЕ ИДОЛА

Случилось так, что, вовсе не болея, скоропостижно скончался заместитель заведующего нашего учреждения.

После торжественных похорон работники стеснительно, будто бы с огорчением устремили взоры на пустое кресло заместителя, на потертую и блестящую мягкую его обивку, которая слегка уже покрылась пылью. С особенным интересом поглядывали на кресло писарь Двилинкас и его помощник Трилинкас.

Совершенно неожиданно в опустевшее кресло руководство посадило ничем не примечательного, но весьма послушного и усидчивого работника Пятраса Пелюкаса.

– Назначили разиню, – решили первыми Стачёкас и Плачёкас.

А другие, только что сами претендовавшие в заместители, пошли поздравлять Пелюкаса «с повышением по службе».

Пелюкас в смущении расхаживал вокруг своего начальнического кресла, все еще не решаясь сесть, то краснея, то бледнея. Он роздал поздравляющим все сигареты и, кажется, на радостях отдал бы невесть что, только видимо, пока еще не придумал, как выказать добросердечие.

– Спасибо, ребята. Что уж я... Недостоин. Есть способнее меня, – будто провинившись, оправдывался он.

А сослуживцы подбадривали:

– Не боги горшки лепят, товарищ Пелюкас. Купи вместительную папку, заведи звонок и руководи себе на здоровье.

– Что вы, ребята... Для чего тут звонок... – оборонялся Пятрас.

Он вовсе и не заметил, как Двилинкас в это торжественное мгновение успел уже дважды поднести ему огонь к сигарете, а Трилинкас с тылу весьма пластично приноравливал кресло под зад Пятраса. В это время другие внезапно раскрыли и успели превознести организаторские способности Пелюкаса, энергию, светлый ум, принципиальность и чуткость к товарищам.

Пелюкас слушал, довольный посмеивался и сам не верил в такое множество своих талантов и добродетелей.

Звонка он покуда не завел, однако старый портфель заменил изящной папкой и завязал на макушке болтающиеся наушники шапки. Двилинкас и Трилинкас докучливо предлагали принарядиться и обзавестись галстуком, но в этом вопросе Пелюкас остался принципиален до конца: дескать, эта тряпка давит горло, а кроме того, он, Пятрас, не манекен.

А события развивались своим чередом. Люди говорят, что когда дьявол возьмется шутить – ожидай всякого. Так случилось и на этот раз: заведующий отбыл на учебу, а на его место автоматически сел Пелюкас.

– Снова мертвеца откопали! – молвили Стачёкас с Плачёкасом, а другие сотрудники пошли поздравлять нового начальника.

Двилинкас с Трилинкасом снова были тут как тут и учили Пелюкаса служебной азбуке:

– Вам теперь пешком ходить не подобает, разъезжайте на служебной машине. А коли пешком пойдете, сохрани господь, не спешите, – долбил Двилинкас.

Пелюкас, разумеется, улыбался, хотя сдержанно и с интересом.

– А почему же не спешить?

– Вредит авторитетности. Выходите на полчаса раньше, но не спешите.

Трилинкас брал еще глубже:

– И секретаршу в приемной посадите, иначе клиенты изведут. Дома есть телефон? Нет? Обязательно поставьте.

– А зачем он мне? Кто мне будет звонить...

– Надо. Начальнику надо. Как говорится, для связи с массами.

Пригласили сотрудники Пелюкаса на обед, а Двилинкас с Трилинкасом даже подарок купили. Уселись, пьют и закусывают, но чувствуют, что от заведующего будто каким-то официальным холодком веет, и называть начальника по имени будто и неловко. Стесняются друзья и все на «вы», «товарищ заведующий» норовят.

Скромничает заведующий:

– Что вы, ребята... Называйте Пятрасом. По-дружески.

Однако подчиненные видят – нравится Пелюкасу такой почет, поднимает его настроение.

Через некоторое время состоялось в учреждении собрание.

Приходят сотрудники, смотрят – а вот и Пелюкас за столом президиума. И галстук повязал, и волосы подстриг, как модник мальчишка. «Эге, – думают они, – не такой уж он тряпка, каким казался! А какую речь закатил!»

– Критика снизу – это проявление инициативы масс, показатель их сознательности, – заявил Пелюкас. – И нас, руководителей, надо критиковать беспощадно и со всей строгостью.

Подзадоренные таким призывом, работники, вестимо, не поскупились на более острые слова в адрес отдела Пелюкаса. А Стачёкас с Плачёкасом в щепки разнесли и самого Пелюкаса, и его отдел. Прикусил губу заведующий, только щеки раздувает и все в блокнотике пописывает – замечания и фамилии критиков. Словом, двухсторонняя активность, живое реагирование.

Такой ультрасамокритичный взгляд Пелюкаса на критику, по-видимому, понравился и начальству, так как через неделю заведующего назначили уже заместителем директора.

– Вот везет дураку! Как в сказке, – изумлялись теперь не одни только Стачёчас с Плачёкасом, но и большинство работников.

Однако Пятрас не зазнался, рога не отрастил.

Гляди, критикуют его Стачёкас с Плачёкасом, как топором тешут – бьет в ладоши Пелюкас. Возносят до небес его заслуги Двилинкас с Трилинкасом – Пелюкас тоже хлопает. А когда потребовалось избрать делегата на высокое совещание – кого предложить кандидатом, было яснее ясного. Инициативу и тут захватили Двилинкас и Трилинкас.

– Мы предлагаем верного сына народа товарища Пятраса Пелюкаса. Под руководством товарища Пелюкаса наш коллектив уверенно и энергично шагает к намеченным горизонтам.

Зал аплодировал, а некоторые даже встали.

Но апогей орбиты Пятраса был еще впереди. В один из дней всех облетела весть: Пелюкас уже директор! Тут даже скептики Стачёкас с Плачёкасом призадумались.

А Двилинкас и Трилинкас от такой радости согнулись вдвое каждый. Только Стачёкас с Плачёкасом еще сомневались: возможно, это ошибка? Директорствование Пелюкаса – явление, видимо, временное.

Надо было обязательно поздравить нового директора, однако как? Возникла проблема, а учебника по этике и правилам хорошего тона нет. Дело спасти вызвались Двилинкас с Трилинкасом: мол, чего тут стесняться, ведь Пятрас – свой человек, скромный и благородный товарищ, друг, почти отец.

И они, стуча каблуками, смело ввалились в кабинет директора. Имели они и замысел – предложить Пелюкасу съездить в Москву, написать книгу или приказ с выговором кому-нибудь. Ради примера. В конце концов можно отрастить бороду, – это, говорят, сильно укрепляет авторитет.

Итак, влетели оба дружка, мямлят, бубнят что-то, а Пелюкас вдруг и говорит, не поднимая глаз:

– Так и претесь, как свиньи. Сперва надо разрешение на аудиенцию получить.

Охолонули ребята, своим глазам и ушам не верят, но по старой привычке все еще тараторят: мол, прости, Пятрас, не знали и т. д. А Пятрас на Пятраса больше не похож, высится, будто некая каменная статуя на городском кладбище.

– Кому Пятрас, а вам – дядя, – громовым голосом загрохотал камень. – Я с вами свиней не пас. Дуйте в зал и сообщите другим: тотчас будет совещание.

Повалили в зал работники, глянули за стол президиума, а там – точно и не Пятрас, а изваяние или само божество, Будда, торчит. Оттого-то, едва Пелюкас раскрыл рот, чтобы начать речь, все подивились, что он живой. Директор попотчевал работников двухчасовой речью, которую разнообразил одним, другим анекдотом, чем подчеркнул свою демократичность и простонародность.

Стачёкас и Плачёкас тотчас заметили, что вслед за огненными фразами и анекдотами Пелюкас умышленно приостанавливается и победным взглядом пронизывает зал. Однако не для того, чтобы отдышаться или попить воды – он ждет аплодисментов. Публика это тоже почуяла, и, когда Пелюкас бросил лозунг «Не потерпим попустительства и карьеризма!», тотчас хлынули рукоплескания. И не какие-нибудь редкие и жидкие, а бурные и долго не смолкаемые. Больше других аплодировал сам Пелюкас.

А когда он закончил речь, все внезапно переглянулись и не почувствовали, как встали. Показалось, что в такое торжественное, великое, историческое мгновение сидеть нетактично, невежливо, действительно по-свински.

Не поднялись со своих мест только Стачёкас и Плачёкас, еще и поглумились: смотрите, как скоро Пелюкас обратился в крысу[6]6
  Игра слов – Пелюкас – мышонок.


[Закрыть].

Вскоре обоих скептиков освободили с работы. Но не за эту реплику (директор ее и не слышал), а за прежнюю критику снизу.

СВЯТАЯ ИДИЛЛИЯ

Поднимался дымок. Он лениво вился вокруг голов заседающих и собирался в густое облако под потолком. Казалось, люди, столы, стулья и кресла плавали в голубом океане.

Все утренние новости, все анекдоты были уже рассказаны, скулы сводила судорожная зевота. Окурки в пепельницах не умещались – их складывали в пепельницу начальника Дебесиса[7]7
  Дебесис – облако (лит.).


[Закрыть], совали в щели пола, втыкали в цветочные вазоны.

Первую струю оживления внесла уборщица Пятре, вовремя понявшая, что нужно очистить пепельницы.

Тогда-то у Дебесиса и родилась мысль.

– Это уборщица, – сказал он.

Все удивились, так как думали, что начальник давно спит. Они с интересом следили за пауком, который безнадежно старался протянуть мост от уха Дебесиса ло спинки стула.

– Это наша Пятре, – развивал свою мысль руководитель учреждения. – Почти двадцать лет она работает у нас. И ни одна бумажка, даже скрепка не пропали, даже... даже... пробка от...

– От чернильницы, – идейно правильно продолжил мысль заместитель начальника Мигла[8]8
  Мигла – мгла (лит.).


[Закрыть].

– А в тот раз, когда один из наших работников в комнате машинисток забыл ремень от брюк, было ли запачкано доброе имя нашего коллектива в глазах общественности? Нет. И все потому, что Пятре нашла безответственно оставленную вещь, опознала, чья она, и через меня вернула владельцу. Не разболтала, не вынесла сор из избы! – поднял указательный палец Мигла.

Он весьма примерно платил алименты своим девяти женам, поэтому моральная красота человека его всегда восхищала.

К вопросу о ближнем не остался равнодушен и помощник заместителя Думас[9]9
  Думас – дым (лит.).


[Закрыть].

– Действительно, надо бы как-нибудь поощрить Пятре. Объявить, скажем, ей благодарность.

– Совершенно, правильно! – внезапно проснулись сидящие на кушетке заместитель помощника Пагальве[10]10
  Пагальве – подушка (лит.).


[Закрыть], помощник помощника заместителя Сапнас[11]11
  Сапнас – сон (лит.).


[Закрыть] и его помощник Паклоде[12]12
  Паклоде – одеяло (лит.).


[Закрыть].

Дебесис раскрыл книгу приказов, вписал в нее благодарность уборщице и растерянно огляделся. До конца рабочего дня было далеко, а повестка заседания что-то слишком рано иссякла. Снова со всей остротой нависла опасность спячки.

И все-таки – нет! Брошенная Дебесисом идея запала в умы и сердца сотрудников, быстро прижилась и стала пускать ростки.

– Возьмем машинистку, – сказал заместитель Мигла.

– Как прекрасно печатает! Трещит как пулемет. И ни единой ошибочки! – неожиданно резво прореагировали подчиненные.

– А мне однажды влепила. Да еще такую грубую! – не из-за ошибки, а ее грубости не выдержал Думас.

– Так в тот раз она была под мухой.

– Но как печатает! Почти по слепой системе.

– Премировать ящиком коньяка! Хватит ей белую хлестать!

– Разумеется, а то еще перейдет на денатурат и здоровье загубит.

Невзирая на благородные пожелания коллектива, Дебесис ограничился благодарностью машинистке. Но идея награждения от этого не увяла. Выяснилось, что в учреждении имеются и другие заслуженные и почетные работники. Слова немедленно попросил Думас:

– Да вот хотя бы и Паклоде, – мило глянул он на приятеля. Где сыщешь лучшего завхоза? Чего ни пожелаешь, все у него найдешь. Из-под земли выкопает, а достанет.

– Другой на его месте давно бы проворовался. А у него за пятнадцать лет всего три недостачи и было, а в тюрьму ни разу не сел! Покрыл!

– Наградить ценным подарком!

– Предоставить отпуск за свой счет.

– Премировать пятью рублями...

Но у Дебесиса было свое мнение:

– Мы ему постоянный троллейбусный билет на весь месяц приобретем. Пусть даром покатается человек, пусть на мир поглядит.

Все остались чрезвычайно довольны, даже сам Паклоде, – ведь билет можно и продать.

Теперь на пьедестал был поднят Пагальве и с дрожью ждал достойной оценки. За двадцать лет службы он только один раз опоздал на работу на полторы минуты, чувствовал слабость к генералам и всякой мишуре, носил даже на пиджаке ленточку ордена «Мать-героиня», – хвалился, что получил за взятие Берлина, и все в это верили, хотя на фронте он и не был.

Ему, как старому солдату, Дебесис вручил билет на концерт воспитанников детского сада.

Вскоре начался и самый наисвятейший акт – подъем на высоты славы начальников. Для этого не потребовалось никаких усилий, все вышло само собой, весьма естественно и органично. Каждый всем сердцем чувствовал, что без этого нельзя, что это необходимо, этого как судьбы не избежать, что это первоочередная, благородная гражданская обязанность.

Стало быть, тотчас и грянул голос с одного вовсе незначительного стула:

– Вот товарищ Мигла...

Мигла из скромности склонил голову и наощупь втиснул окурок в карман пиджака друга.

– Он так самоотверженно, преданно замещает начальника, что тому и вправду делать нечего... – Оратора кто-то ткнул кулаком, и он тут же поправился: – То есть начальнику предоставлено время для повышения культурного и всякого другого уровня, дана возможность отдаться общественной работе и семье. Предлагаю единодушно представить товарища Миглу к награждению.

Нашлись, разумеется, и пересмешники, но они сбились в углу кабинета и подавали реплики потихоньку, чтобы руководство не слышало:

– Я на месте Миглы давно бы продел в нос какую-нибудь цепь! Или перо – хоть и куриное – сунул себе куда-нибудь.

– У него на груди голая девка вытатуирована. Отчего же ему не попробовать медаль поносить?

– Шутки шутками, но было бы любопытно, если бы он свои похождения описал, – произнес один серьезный голос.

– А где он соавтора сыщет? Ты, разом, не знаешь кого-нибудь? И я бы писал.

– Знавал я одного. Бросил он. Пошел работать в парикмахерскую. Говорит, пусть сами авторы пишут. Хватит чужими руками жар загребать.

Невзирая на всю эту тихую оппозицию, решено было Мигле присвоить звание почетного заместителя.

Когда раздались аплодисменты, громче других хлопала оппозиция. Аплодисменты здесь были весьма давней традицией.

И теперь вот взгляды всех невзначай уставились на Дебесиса, который сидел за столом на тяжелом, несдвигаемом стуле.

Явно подавляя инициативу коллектива, слово самовольно перехватил Мигла:

– Неоценимый наш друг Дебесис! Мы знаем вас как человека с необъятно широким сердцем и неизмеримой решимостью. Вы гениально руководите, наше учреждение прошло долгий путь и достигло огромных успехов, которые войдут в историю как светлейшие ее страницы.

В это время Дебесис покраснел и надул щеки – не желая вздохнуть не к месту, он задержал дыхание.

А Мигла продолжал греметь:

– Вы, товарищ Дебесис, являетесь воплощением скромности, чуткости, принципиальности, движения вперед. Всю свою сознательную жизнь...

Тут от пиджака Дебесиса, выпираемая совершенно неумеренным животом, оторвалась и громко покатилась по полу пуговица.

Видя, что его страстные слова пучат, взрывают изнутри начальника, Мигла понизил голос и конкретизировал свою мысль:

– Вы, товарищ Дебесис, являетесь долголетним членом профсоюза, поете в хоре треста столовых, помогая тем самым развивать самодеятельность, состоите также в обществе охотников и рыболовов, являетесь шашистом первого разряда, и до нормы мастера спорта вам не достает всего 0,9 балла.

В эту торжественную минуту на шее Дебесиса вздулись жилы, галстук развязался сам и сполз непоправимо низко.

– Вы все свои силы, знания и опыт последовательно вкладываете в свою неутомимую деятельность...

Сотрудники изумленно ухватили взглядом, как, звякая, полетела пряжка от ремня Дебесиса и возникла угроза, что следом расстегнутся и брюки. Кто-то схватил Миглу за плечо – хватит, прекрати! – но кто может остановить оратора, охваченного вдохновением? Легче уж сдержать взбесившуюся лошадь.

– Вы, дорогой друг Дебесис, не только прекрасный охотник – вы получили двенадцать медалей на собачьих выставках!

Все видели, как сам собой развязался шнурок от ботинка Дебесиса, а сам ботинок с космической скоростью ударился в шкаф. Миглу, разумеется, надо было заставить умолкнуть как можно быстрее, но в этот момент подчиненные узрели невиданную вещь: над головой Дебесиса, словно баранка, повис нимб. Слава лучилась изнутри и сияла, будто радуга.

Сотрудники растерялись, не зная, встать ли и аплодировать, или преклонить колени и молиться.

Только один Мигла остался непоколебим – он продолжал свою речь:

– Дорогой друг и товарищ Дебесис! Мы любим вас, без вас мы – ни шагу. Кто мы без вас? Кто, я спрашиваю вас?

Оратор на минутку запнулся, не нашел подходящего слова, а это оказалось роковым.

– Кто мы без вас? – еще раз пламенно воскликнул Мигла и выставил кукиш вверх длинным, сильно загнутым большим пальцем. – Вот!

В это мгновение грянул гром.

Когда рассеялась пыль, пар и остался лишь казенный запах, работники поняли, что Дебесис взорвался, – Мигла перестарался. Но обвинять заместителя нельзя: он ведь от полноты душевной, да еще и по укоренившейся привычке.

Однако...

Кинулись люди сгребать начальниковы осколки, искать пупок, но так и не нашли. Как видно, Дебесис воистину был святым.

МЯМЛЯ

Начальник промышленного производства «Ложка» Пилипас Плеве был человеком нежной души и иногда, после сытного обеда, закрывшись в кабинете, тайком сочинял стихи. Именно в такую лирическую минутку и позвонил ему другой, более крупный начальник из треста «Черпак»: дескать, изготовленными вами отличного качества ложками немало борща выхлебано – представь заслуживающих поощрения ложечников к почетному награждению.

Когда зазвонил телефон, Плеве дошел уже до половины стиха «Сверкающая вершина». Он писал:

 
Цветы, плакаты и знамена
Тонут в океане радости и счастья.
Никто не толкается, не дерется,
И пьяные не валяются на улицах.
Все строго придерживаются правил движения
И все распоряжения исполкомов знают наизусть.
Вокруг только музыка, песни, танцы,
игры и спортивные соревнования.
Никто к столу без очереди не лезет,
Так как твердо убежден: получит по потребности.
 

«Вот, вот! – едва не крикнул от радости Плеве. – Награждение!» – и, пока не прошло вдохновение, вставил еще одну строчку в стихотворение:

 
И на груди неутомимых ударников
сверкают ордена на солнце.
 

Но возбужденное хорошим обедом настроение постепенно стало падать, когда Плеве открыл личные дела ложечников и по листкам учета кадров начал искать кандидатов, достойных награждения.

Первым перед начальником заочно предстал ложечник Пипкус. «Ну, иди сюда, дорогой, – любезно заговорил с ним Плеве. – Что хорошего содеял, трудясь на производстве ложек? Ложки ты изготовляешь высокого качества, из съэкономленных материалов, даже бо́льшего размера чем надо – стало быть, заботишься, чтобы люди были сыты. По этой причине тебе, возможно, и следовало бы какую-нибудь медаль нацепить, но ведь сам видишь, как бы это сказать, твое поведение несовместимо с нормами нашей жизни. Ты, видишь ли, грубоват, то есть не стесняешься в присутствии женщин нехорошо выражаться, развращаешь других непристойными анекдотами. Как-то сам по себе напрашивается вопрос: чему же ты своих детей научишь? Зубоскальству? Нет, дорогой Пипкус, тебя я в список не включу».

«А, здравствуй, пташка! – с иронией улыбнулся Плеве, открыв дело Рипкуса. – Неплохо бы орден получить, а? Хотел бы ты, голубчик, да не получишь. А где твои профсоюзные взносы, почему ты все как-то выкручиваешься, не платишь вовремя? Значит, ты против устава идешь? А не будет ли это, как бы сказать, умалением роли профсоюзов, подрывом их изнутри? Что?»

Еще перевернут один лист, и на Плеве кротким телячьим взором уставился производственник Сребалюс. «Ах, вот ты где, Серапинас! Вот куда ты залез, милейший. Нравишься ты мне почему-то, кроткий такой, исполнительный и фамилия твоя соответствует нашему производственному профилю[13]13
  Сребалюс – «хлебатель» (лит.).


[Закрыть], только пассивен ты как-то, на собраниях отмалчиваешься, не воюешь своим боевым словом за досрочное выполнение плана... Выступать надо, Серапинас, критиковать недостатки – нельзя как бог на душу положит. Стало быть, отложим тебя до следующего раза...»

«А ты о награждении и не мечтай, Мариёшюс! – грозно обратился Плеве к другому подчиненному. – Такой молодой, а уже этак раскис. В кружке самодеятельных танцев участия не принимаешь, в стенгазету не пишешь, от производственной гимнастики уклоняешься. «Не умею, мол, танцевать!» Какое же это оправдание, дорогой? Различные курсы танцев действуют, можешь научиться, а в стороне от развития самодеятельности стоять нельзя. В бильярд-то играешь, а? Но бильярд, дорогой, личности не развивает, а член нашего общества обязан дать простор всем своим физическим и духовным силам».

Углубляясь в различные особенности подчиненных, среди других дел Плеве обнаружил и анкету Виткуса, убитого в послевоенные годы кулацкими бандитами. «Вот тебя-то я наградил бы, и глазом не моргнув, но, увы, ты уже в могиле... По правде говоря, я сам должен был тогда ехать организовывать колхоз, но как-то так вышло, что вместо меня ты поехал... Ну, не мог ведь я бросить на самотек руководящую работу. Руководящая работа накладывает ответственность... Так-то». И начальник взял другую папку.

«Кто знает, кого это я схватил, так сказать, за шиворот? – развлекался Плеве, открывая анкету работника Бачкиса. Недавно Бачкис помог больному соседу и оттого опоздал на собрание, на котором ложечники успели принять целых три решения по вопросу «Забота о человеке – первоочередное дело каждого члена профсоюза». «А, так это ты, товарищ Бачкис! Так сказать, идеолог ложечников. Это ты все бросаешь упрек: «Давайте больше заботиться о живых, а не о мертвых». А важных собраний не посещаешь. Так, так, товарищ Бачкис, ты, видимо, даже не знаешь, что человек человеку – друг, товарищ, брат, и на собрания не приходишь. Далек, ой далек ты еще от идеала!»

«А вот и наш знаменитый Каткус. Расхитителя ложек задержал! Молодец Каткус, действительно орден заслужил, только вот ты, видишь ли, еще не владеешь собой. Для чего надо было вора по лицу бить? Не надо было трогать. Надо было терпеливо, с идеологических позиций ему объяснить, что красть нехорошо, нечестно, а ты драться кинулся, да еще хвалишься: «Как въехал в морду!..» – Грубо, товарищ Каткус, нехорошо как-то...»

«Не так-то легко отобрать наилучших, – вздохнул наконец Плеве, продолжая листать личные дела. – Все как-то опозорены, все чем-то замараны. Вот хотя бы и Унгурис. Три нормы выгоняет, а с женой не ладит. Чего доброго, дело закончится разводом. И это в то время, когда мы строим светлое будущее! Это нетерпимо, это отвратительный пережиток прошлого! Не понимаю, как можно в такое время так безответственно смотреть на дело семьи и брака!»

Вдруг Пилипас Плеве покраснел и зажмурился – перед ним кокетничала плановичка Аките. Нет, сейчас ее здесь не было, она смотрела на него с фотографии, но Плеве, встречая ее, всегда почему-то стыдился и опускал глаза. В то же мгновение он начинал думать о жене, и это действовало на него успокаивающе. А плановичка, надо заметить, любила планировать себе юбки выше колен, большие декольте, насквозь прозрачные платья.

И в этот раз Плеве серьезно схватился с дьяволом: попытался мысленно представить свою жену в первые послесвадебные дни. Но это была слабая профилактика. В голову лезла непрошеная, неприличная мысль, прямо-таки свербел назойливый вопрос: умышленно ли плановичка при ходьбе вертит толстыми бортами, или это у нее получается само собой? Все же большим усилием воли начальник направил течение мысли в деловую сторону и снова приступил к поиску работников, заслуживающих славы.

Его взгляд теперь уставился на ложечника Гелажюса. «Что, медаль хочешь? – ехидно спрашивал он подчиненного. – Разумеется хочешь, как не хотеть, но, как говорится, хороша Маша, да не наша. Вот так. В позапрошлом году пил? Пил! А кто мне даст гарантию, что снова не начнешь? Никто. Получишь орден и скорее всего налакаешься. Вот когда совсем исправишься, тогда посмотрим», – и Плеве обратился к следующему работнику.

«Так ты еще продолжаешь у меня работать, товарищ Бурокас? – откровенно удивился он. – Итак, оказывается, я тебя еще не уволил? Как это так получилось – не понимаю. Правда, ты воевал, орденами награжден, недавно из горящего дома ребенка вынес – геройство, стало быть, проявил. Ну, подвиг этот, разумеется, невелик – каждый на твоем месте так бы поступил. Мы ведь тогда вместе оказались у горящего дома и разом услышали, как ребенок внутри кричит. И я уже хотел было прыгать в окно, да ты как-то опередил. Ты бы не успел, но я в тот момент вспомнил: «В человеке все должно быть прекрасно». А вдруг я обгорю, как я тогда буду выглядеть при коммунизме? И замешкался, а ты забежал вперед. У другого славу вырвал из рук, медаль получил. А я тебе медали не дам, так как ты анархистские настроения распространяешь. Что, не распространяешь? А кто при рабочих болтает: «Дурак опаснее врага – с врагом можно бороться и победить его, а как бороться с дураком, если он, кроме того, еще руководящий пост занимает и вредит не меньше, чем враг? В сумасшедший дом его не запрешь – по двору он еще не бегает, он просто сам по себе придурковат, слабоумен, словом, мямля. И еще: дескать, сумасшедшие хоть излечимы, а слабоумного и вылечить нельзя». Только вникните в эту болтовню и сразу увидите, что за этим кроется. Высказывается будто бы против тупоумного руководителя, а на самом деле тут явно слышны антиначальственные, анархистские, клеветнические нотки. Не хитри, Бурокелис, меня все одно не проведешь! Мы еще пообсудим тебя за это!..»

И чем дальше Плеве выстраивал и осматривал своих работников, тем больше удивлялся и ужасался: с каким коллективом он работает! К черту, с позволения сказать! Работать с такими людьми одной только доброй воли мало, тут уж требуется самопожертвование. Правда, соревнуясь с производственниками «Вилки», ложечники вырвались вперед. Но это лишь одна сторона медали. А где всесторонне развитая личность, на грудь которой можно без колебаний повесить медаль!

Уморившись, изрядно вспотев, Пилипас Плеве посмотрел на часы и поднялся из-за стола: только бы не опоздать домой, чтоб жена с детьми не успели куда-нибудь уйти – сегодня среда, нужно, как обычно, провести с ними политзанятия. Тема весьма интересная: «Духовная культура гармонично развитой семьи», домашним должна понравиться.

В этот момент на улице прозвучало весьма грубое ругательство. Плеве вздрогнул, покраснел и вышел в коридор, где окон не было. Тут он остановился перед зеркалом, и настроение его мгновенно исправилось. Из зеркала на него глядел маленький курносый человек с белыми галочьими глазами и волосами ежиком, взъерошенными по последней моде. Плеве еще больше выгнулся, выпятил грудь, в глазах вспыхнула чуть ли не атомная энергия. «Орел! – засиял восхищенный Пилипас. – А что – разве я не тружусь? Несу всю ответственность. В работе и заботах сам себя как-то забываешь, но зато помнят другие».

В голове его предстал волнующий образ: в нарядном кабинете за столом сидит начальник «Черпака» и заносит в список представляемых к награждению: «№ 1. Плеве Пилипас Мотеевич».