Текст книги "Клуб интеллигентов"

Автор книги: Антанас Пакальнис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

ПЬЯНИЦА

Его мне показал на улице знакомый артист эстрадного ансамбля «Морчюс» Трюба[25]25
  Трю́ба – труба (лит.).


[Закрыть]:

– Солист хора «Гяркле»[26]26
  Гяркле – глотка (лит.).


[Закрыть] Стауглис!

Мимо нас размашистым шагом прошел прямой, элегантный мужчина.

– Видал? Этот зашибает! Закладывает будь здоров! Сопьется вчистую. А голос у него – как реактивный ревет! Жаль...

– Что-то непохоже... – засомневался я, еще раз взглядом провожая прохожего. Во внешности хориста «Гяркле» не было явных признаков пьянства: морда не опухла, нос всеми цветами радуги не отливал, лацканы пиджака не лоснились, рубашка не вылезает, брюки застегнуты, спина штукатуркой не запачкана, ремень не на шее.

– Видимо, еще не успел. Еще не набрался, – выразил сожаление Трюба. – Но увидишь – к вечеру будет в стельку.

Чихать мне, разумеется, на то, что какие-то стауглисы или трюбы глотки водкой полощут, тренируют и закаляют. Одно тревожило: «Морчюс» и «Гяркле» по профсоюзной линии были в моем ведении, мне полагалось следить за их идейной и художественной чистоплотностью, моральной чистотой, заботиться об улучшении их быта. Следовательно, в некотором роде я был ответственным за их всестороннюю деятельность, хотя у них была уйма других начальников, из которых можно было организовать несколько хоров, танцевальных кружков и даже несколько команд шашистов.

И, как нарочно, этот забулдыга Стауглис в тот же самый день попал в мои заботливые руки: подсунули мне для просмотра список экскурсантов – из артистов «Гяркле» и «Морчюс», – они готовились к поездке в братскую республику. Смотрю – в списке фамилия Стауглиса чьей-то жирной чертой во всю длину замарана. Хотел я счистить с него это черное пятно недоверия, да вспомнил наветы Трюбы... Ну его к черту, еще нажрется в гостях, подложит свинью! Пусть лучше дома хлещет.

А тут как-то приходит ко мне дирижер хора «Гяркле» и предлагает поощрить Стауглиса, поместить его портрет на Доску почета, говорит, первый наш бас – как рванет, во всем доме штукатурка сыплется, двери и окна открываются!

По мне, говорю, хоть в оперу его, пусть своим рыканием театр разрушает, пусть потрясает и оглушает публику, хоть землетрясение или праздник песни имитирует, но... Заметил я рядом с фамилией солиста вопросительный знак, обозначенный каким-то спасителем душ... Стало быть, в чем-то тут собака зарыта – если не собака, то, на худой конец, хоть кошка!

А когда «Гяркле» праздновал десятилетний юбилей, я вновь вспомнил Стауглиса, – на этот раз фамилии певца в списке представленных к награждению вовсе не было. Почему? Оказывается, некий страж морали увидел однажды солиста в кафе: Стауглис сидел с двумя модными подонками и тянул подозрительную фиолетовую жидкость – видимо, денатурат.

Вскоре Стауглис подал весьма почтительное и несмелое заявление с просьбой о предоставлении ему квартиры.

– Какое нахальство! – звонко пропел Трюба, когда я помянул о просьбе Стауглиса. – Как он смеет! И для чего ему квартира? В пивной да под забором – ему дом родной. Еще других критикует. Знаешь, как он мой авторский концерт назвал? «Кошачье гармонизированное мяуканье!» Чего от него и требовать – каков соловей, такова и песня.

В другой раз снова слышу – Трюба все уши моим сотрудникам прожужжал: «Он и подохнет под забором. Мне только голоса его жаль». Понял я, что Трюба своего приятеля оплакивает, чистые скорбные слезы льет.

Мелькнула у меня мысль: следовало бы все-таки пригласить как-нибудь этого горластого пьяницу в кабинет, поговорить принципиально, по душам. Ведь у всех на глазах человек гибнет. Да вот только времени все не хватает – профсоюзные дела превыше всего, сперва о массах надо подумать! С каждым в отдельности недосуг связываться...

Однако и отдельного человека забыть нелегко: пришло известие, что Стауглис тяжко болен, а возможно, и помер, кто там разберет. То ли воспаление легких, то ли мозга – плеврит или менингит – одним чертям да святым ведомо, а скорее всего, видно, симуляция, перепой или что-либо подобное. С другой стороны, и отец не родня, как в беду попадет...

Но два месяца прошло, а больной с постели все не поднимается. Тогда и надумали послать профсоюзную делегацию: пусть сходит, разве тяжело, пусть утешит, подбодрит, поднимет настроение. Нельзя ведь дать человеку так просто, ни за понюх табаку, самовольно помереть. Но от этого необдуманного шага удержали сотрудники, более устойчивые морально:

– Выздоровеет, черт его не возьмет! Он, наверное, теперь водкой ноги полощет, а вы и раскисли уже! Если и привязался к нему какой-нибудь гриппок, от этого не подохнет. От водки не лопнул, а тут насморк! Не надо его волновать, нарушать покой, он и так нервный, еще здоровью повредит. К тому же, и сами можете заразиться – неведомо ведь, чем он болен. Ночи напролет с девками проводит...

Видим – их устами сам разум говорит, раскрывает недра логики и психологии. Правильно! Предоставим больному полный покой!

И что же – психспецы не ошиблись: через полгода Стауглис снова горланил и грохотал в хоре, еще успешнее оглушал слушателей и необыкновенной силой своего голоса дом культуры с фундамента поднимал. А вскоре выяснилось, что певец не все силы отдает народу – его здоровье позволяет ему и жену и детей... бить! Об этом говорила небольшая анонимная записка, которую только что принесла почта.

Нас удивило такое неудержимое моральное падение Стауглиса, такая внезапная его деградация. Поневоле пришлось оторвать взгляд общественности от актуальных проблем воспитания масс и сосредоточить внимание на отдельном индивидууме. Для расследования дела я пригласил наиболее изворотливого работника Пусле[27]27
  Пусле – пузырь (лит.).


[Закрыть] и послал его к Стауглису:

– Ты только смотри осторожнее с ним, издалека, не раздразни. Знаешь – человек он крепко проспиртованный, может, у него в этот момент белая горячка... Конечно, ради откровенности и уюта можете выпить. Для душевного тепла, так сказать.

Придя в дом, Пусле солиста не нашел. Профпредставителя впустили другие жильцы квартиры. У них и надумал профэксперт почерпнуть сведения об этом забулдыге, распутнике и драчуне Стауглисе.

– Скажите, он пьет ежедневно?

Соседи оторопели.

– Да ведь... Он, кажется, и в рот не берет. Может, по праздникам... Мы не замечали, – информировал один.

Но в то время у другого соседа по квартире блеснула идея: а вдруг этот визитер поможет выселить солиста из квартиры? Освободится комната! Поэтому он с горячностью тотчас пополнил информацию первого жильца:

– Как не видели? Вы не видели потому, видно, что с ним из одной бутылки, стало быть, – а я видел! Ночью в его комнате свет горит и горит! Что ж он там делает, когда приличные люди законно отдыхают? Ясно, пьет! И расхаживает посреди ночи. Силен бес – из лесу вылез, людям спокою не дает.

– Ах так! А скажите, чем он жену бьет: бутылкой, кулаками или ногами лягает!

Первый источник сведений снова заартачился:

– Да ведь... Стауглис, кажется, не женат... Может, вы не к тому?

Однако второго жильца, явно обладающего талантом детектива, такое семейное положение солиста совершенно не удовлетворяло:

– Как не к тому? К тому самому. Вспомни, в прошлом году к нему какая-то женщина заходила. А может, это жена и была? Посторонняя к чужому не пойдет, побоится...

Детей Стауглиса здесь также никто не видел, однако жильца с нюхом сыщика сомнения не брали: наверное, дети где-нибудь в деревне, у матери или тетки...

Взгляд Пусле пронизывал насквозь, слух был напряжен.

А тем временем пришел и сам Стауглис. Узнав, откуда гость и по какому делу, солист основательно задумался над своим поведением. Особенно удивило его то, что он женат.

– К сожалению, такого факта в своей биографии не помню. Я холост.

– А вы хорошенько пораскиньте мозгами. Может, сочетаясь браком, вы были под мухой и позабыли?

Стауглис разразился хохотом:

– Да вы – юморист! У вас талант! Вы не пробовали своих сил на эстраде или в печати, в разделе шуток? Нет? Напрасно. Могли бы Тарапуньку и Штепселя обставить.

– Так-таки своей свадьбы и не помните? – невзирая на комплименты, продолжал следствие Пусле.

– Нет. Так как ее не было. Вообще я, можно сказать, непьющий.

«Непьющий! А свою память уже успел пропить! – ужаснулся последствиям алкоголизма сыщик. – А может, врет? – пробудилась жилка криминалиста в голове Пусле. – Старого воробья на мякине не проведешь! Тут надо хитро».

И гость начал: сколько дней пьете подряд – десять, пятнадцать, месяц, два, три, год? А ночью – тоже? А после выпивки не приходит ли желание драться, не одолевают ли низменные страсти, не мерещатся ли черти и ведьмы, не просвистываете ли государственные деньги и т. д. и т. п.

И наш Шерлок Холмс узнал: что касается выпивки, то без нее можно прожить, даже ночью можно вытерпеть и не пить, но вот болеть – запрещается! Другие члены профсоюза, к примеру, могут болеть сколько влезет от борща, от переедания, простуды, классическими, модными и ультрамодными болезнями, умирать скоропостижно или медленно, от различных причин, а он этой роскошью – болеть – воспользоваться не может. Ему в профкомитете кто-то поставил один только единственный диагноз: беспробудно пьет, оттого и болеет!

Такая исповедь Стауглиса показалась следопыту Пусле несамокритичной и подозрительной. Он попытался проникнуть еще глубже в душу собеседника и по горло увяз в алкогольных проблемах.

Тогда солист неожиданно предложил:

– Простите, а вы случайно не с похмелья? Нет. Может быть, выпить хотите? Не стесняйтесь, скажите откровенно. Я сбегаю, тут недалеко. Вы с таким чувством говорите о выпивке – будто испытываете сильное желание отведать!

На явно провокационный вопрос Пусле не ответил, только раздул ноздри, его криминалистический нюх работал на полном напряжении: не крути хвостом, мы тебе не лыком шиты! В этот самый миг он заметил сразу два вещественных доказательства: мокнущий в стограммовой рюмке букетик подснежников и пустую бутылку из-под сиропа...

А когда из-за чересчур затянувшегося следствия у солиста от волнения начали дрожать руки, Пусле по-настоящему ощутил, что обладает талантом сыщика:

– От выпивона, да? – торжествуя, кивнул следователь подбородком на дрожащие пальцы собеседника. – Нет? Тогда, значит, от распутства? Какими венерическими болезнями прежде болели? Не лечились? Это ужасно! Вы можете заразить коллектив!

Стауглис подумал, что кто-то из них, он или гость, видимо, свихнулись, однако Пусле продолжал допрос и восхищался своей ловкостью.

Внезапно сыщик вздрогнул: его взгляд впился в оттопыренный карман солиста, где несомненно лежал весьма тяжелый предмет. «Кирпич или камень? » – напряженно работало воображение Пусле, а глаз бдительно следил за правой рукой хозяина... Вот она шевельнулась, и широкая ладонь легка на карман! «Только бы у него не начался приступ белой горячки!»

И визитер, сам не понимая, как это происходит, удивительно вежливо распрощался, пятясь, счастливо достиг двери и, не отрывая взгляда от кармана Стауглиса, из которого выглядывал уголок книги, выкатился из квартиры.

НАДСТРОЙКА ТОЖЕ БАЗИС...

ЧЕРТОВЩИНА

В нашем местечке приключилось неслыханное и небывалое: пропала халтура. Столько лет она выпирала, почитай, из каждого дома и каждого забора, лезла наружу даже из распоряжений, сочиненных хозяином местечка Паливонасом, и вот вдруг, извольте, – будто ветром выдуло. Даже воздух стал чище.

Повалили граждане на улицу, остановились у столовой, потянули одной ноздрей, потянули другой – не тот запах, и баста. Не несет больше из кухни ни дубильней, ни сопревшими портянками и копытной гарью – нет всех этих хорошо знакомых ароматов. Видимо, нет уже и того трубочиста, у которого, при назначении его поваром, голова местечка осведомился:

– Чем раньше занимался?

– Борщ хлебал, – ответил тот.

– Прекрасно! Отныне будешь борщ варить... – Паливонас знал, что такие квалифицированные специалисты под забором не валяются, и немедленно приставил трубочиста к котлу...

Итак, граждане тотчас почувствовали, что в воздухе пахнет по-иному, потрогали себя за носы – неужели чутье подводит? Более нервные даже в поликлинику подались – провериться.

Вместе с другими слонялся и подчиненный Паливонаса, председатель местечковой комиссии по благоустройству Каушялис. Это был человек артистической души, эстет, член художественного совета парикмахеров. Он даже песенки сочинял для эстрады и любил горячо поспорить с парикмахерами по вопросам искусства.

Потом граждан поразила новенькая каменная ограда. Откуда этакая невидаль взялась? Скоро девятнадцать лет, как на этом месте торчала обвалившаяся, с ободранной штукатуркой стенка – чуть ли не исторический архитектурный памятник. Ежегодно его реставрировали: приходил перепачканный известью человечек, замазывал облупившиеся голые кирпичи раствором неведомого состава и уходил. Наверное, получить за труды. Но не успевал мастер опохмелиться, как ветер и дождь снова оголяли и разваливали кирпичи. И мастер снова возвращался к тому же самому историческому объекту, снова латал его бока, снова опохмелялся и т. д.

Словом, история повторялась, и вот вдруг неожиданно закончилась: стоит новый, крепкий и красивый забор, к такому не прибьешь памятной доски. Да не только забор – заново окрашенные дома тоже не пестрят облинявшими стенами, а перепачканный известью человечек ходит без дела, трезвый...

Забеспокоились граждане, а Каушялиса даже дрожь в спине проняла: что за чертовщина, куда провалилась историческая ремонтная романтика?

Не в силах надивиться, граждане, подгоняемые любопытством, шагали вперед. Остановились у пошивочной мастерской. Тут снова ни то ни се: выходят из дверей клиенты, а штанины только что пошитых новехоньких брюк одинаковой длины, рукава пиджаков из одного материала, полы тоже ровно скроены, пуговицы на месте. Ну хоть один бы отворот выше или ниже! Но нет, костюм как влитой. Хоть не ходи больше к частнику, беги прямо в мастерскую! Одного клиента даже стон пронял: «Отдал, слышь, сюда шить но все не верится: кажется, хорошо пошьют, и все тут».

«Очевидно, и сапожники стали добросовестно работать», – решили горожане и не ошиблись. Уже сама вывеска мастерской свидетельствовала об этом: вместо выведенных каракулей из шрифтов двенадцати сортов ОБУВИЙ РИМОНТ висела новая – РЕМОНТ ОБУВИ. Почему переставлены слова и одинаков шрифт (разве так красивее?) – не смог понять даже эстет Каушялис.

Так как грамматические ошибки к обуви не имели никакого отношения, член художественного совета парикмахеров их не замечал. Он поинтересовался, как споро идет работа. Оказалось, темпы совсем упали: сапожники ремонтируют обувь до полной починки, дырявой и с подметкой, прибитой наполовину, клиентам не выдают. Может, это и полбеды, но ты жди, стой босиком целых полчаса дольше. За это время можно успеть пообедать или какое-нибудь полезное обществу дело провернуть...

Чем дальше шел Каушялис, тем больше у него поджилки дрожали. У кинотеатра он обмер: на афише больше не было страшилища, запросто изображаемого по случаю обновления программы! На сей раз со стены смотрел совершенно похожий на человека герой фильма. Было непонятно, куда подевались красные, словно скальпированные рожи, оскалившие звериные зубы, но не улыбающиеся ни одной черточкой лица – так сказать, портреты артистов, которыми всегда интересовались только лошади, а собаки, завидев их, иногда впадали в бешенство. Название фильма было также написано современными буквами, вовсе не похожими на шрифты молитвенников или царских календарей. И ни единой грамматической ошибки! А ведь раньше без них ни шагу! Если было их не столько, сколько букв, то две или три наверняка. Возьмем и такую мелочь: над входом в молочный магазин теперь написано: МОЛОКО. А раньше двух букв недоставало – выпали, вывеска гласила ОЛОК, и все знали, что так называется молоко. И верно, зачем все слово, если о сути можно догадаться по нескольким буквам? Экономичнее, скромнее и более доходчиво.

В тот раз, когда приезжала в гости экскурсия из соседней республики, все особенно восхищались скромностью местечка, его стариной.

– Исторический городок! Здесь от всего веет средневековьем, стариной. Об этом даже вывески магазинов и афиши кино свидетельствуют.

– Не только вывески, уважаемые! Здесь каждый камень исторический! – с гордостью пояснял Каушялис.

Жаль только, не успел он похвалиться гостям, что эти вывески, афиши и прочее художество обходится местечку дешевле грибов, что эту новейшую красоту по образцам каменного века изготовляют самоучки. Хотя местечко располагает и художником, но прекрасно обходится и без него. Есть тут один спившийся портной, так он за пол-литра огромнейшую вывеску малюет, а за бутылку пива еще и какой-нибудь лозунг напишет. А с менее сложными художественными вещицами и первоклассник самого Паливонаса справляется.

Вскоре Каушялиса озадачил еще один существенный факт: на эстраде эстет не обнаружил толстой певицы. Голоса у нее, конечно, не было, но это и ни к чему: потрясающее впечатление на зрителей производила полуголая, необыкновенно развитая грудь солистки.

Исчезли и другие певцы, своими высокими голосами прекрасно имитирующие припадок истерии. Больше всего было жаль молодого аккордеониста. Тренируясь длительное время на сцене, он мало-мальски поднаторел и безошибочно исполнял чуть ли не половину шлягера. Словом, явно преуспевал. Через год-другой наверняка сыграл бы весь танец, но на́ тебе – так и не успел развить таланта.

Кто в свое время писал, клеил и развешивал распоряжения и правила на почте – гражданам так и не удалось разгадать. Говорят, что Паливонас этого мастера пригласил издалека, из другого района. И, видимо, не зря: своими трудами тот так обогатил язык, столько ввел новшеств, что и ученый человек без переводчика не обошелся бы.

Однажды был такой случай. Забрел в почтовое отделение академик, филолог, читал-читал какое-то распоряжение, вспотел даже, но сути, содержания так и не уразумел. Утомившись, присел на скамейку и попросил некоего косматого юношу, оказавшегося поблизости:

– Будьте любезны, прочтите, что здесь написано.

– А дядя, что, – неграмотный? Лады. Гони полтинник...

Получив плату, парнишка моментально расшифровал объявление. Не хватало слов, букв, иные торчали вверх ногами, предложение было до невозможности запутано, но местный житель сразу понял, что написано.

Увидев это, профессор упал со скамьи. Пришлось обратиться в больницу. Не знал несчастный филолог, что косматый и был тем художником Паливонаса. Свой собственный почерк он иногда мог разобрать и тем самым дополнительно подрабатывал на мелкие расходы.

После этого случая, стремясь обеспечить охрану здоровья и жизни приезжающих, городской голова на более оживленных улицах, в учреждениях и предприятиях надумал назначить штатных переводчиков, но в конце концов, из соображений экономии средств, поручил своему подчиненному Каушялису написать и издать информационное письмо – надежный ключ ко всем языковым и художественным хитростям. Имеющему такой ключ, пусть и неграмотному, никакая языковая путаница уже не страшна, он – спасен.

И вот теперь, когда результат пятнадцатилетнего труда Каушялиса – «Толкователь местных языковых загадок» вот-вот должен был показаться на прилавке, вместе с прочей иной халтурой исчезла и языковая мешанина. «Толкователь» – произведение Каушялиса – более не нужен, не заблудишься ни в грамматике, ни в синтаксисе, нигде не найдешь, например, такого объявления: ЕСТ ПРАДАЖЕ ЯИШКИ. И точка величиной с медный пятак в конце предложения...

Нет теперь ни таких языковых украшений, ни всяких там художественных неожиданностей, которые не осилить человеку, не поломав с часок голову. А это, разумеется, отрицательно скажется на деятельности мозга, остановит развитие разума, усыпит, притупит воображение, толкнет к замораживанию, к отсталости. Это уже отдает гниением на корню...

– Чертовщина! – выругался эстет Каушялис, чувствуя, что его охватывает ужас, и поспешил со страшным известием к Паливонасу: неужели тот решился на реформу такого масштаба? Быть может, его уже нет? – испугался подчиненный.

Но Паливонас оставался в полном здравии и продолжал лосниться как новенький. Уж много лет он руководил местечком и отличался прямо-таки гениальной бездеятельностью. Это свойство характера оберегало его от любых ошибок. Управлявшие до него головы были горячими – тотчас проявляли какую-нибудь ненужную инициативу, высказывали свое мнение по какому-нибудь вопросу и компрометировали себя в глазах начальства. Паливонас такой ерундой, как работа, организация, мышление, озабоченность и пр., не занимался. Он распределял полученные казенные бумаги среди своих подчиненных и продолжал спокойно сидеть на стуле, так как стул для того был и сделан, чтобы на нем кто-нибудь сидел.

Кроме того, он был большим любителем старины, любил овсяный кисель, лапти считал весьма практичными, а для украшения квартиры покупал иногда на базаре картину или похожих на собак глиняных львов. Вообще каждая вещица царских времен до слез радовала его сердце. Он и на службу пошел бы в лаптях, но на такой шаг не хватало решимости, а указания начальства по данному вопросу никакого не было.

Еще более радовала Паливонаса уверенность в талантах портного, его умение за пол-литра художественно оформить местечко или невыразимый фальцет многопудовой певицы...

В кабинет Паливонаса Каушялис влетел в то время, когда глава города, в ожидании директив и не разумея что делать дальше, сильно скучал и так широко зевал, что ему грозила опасность вывихнуть челюсть. Однако эту угрозу предотвратил вбежавший Каушялис. Он всеми способами старался посеять панику: дескать, с такой реформой мы чересчур забежали вперед, вряд ли такая художественная и бытовая роскошь будет доходчива и понятна широким местечковым массам, не похоже ли это на ревизионизм и т. д., и вообще как понять всю эту чертовщину?

Однако Паливонас преспокойно возвышался на стуле, как гора, и сказал паникеру:

– Тебе, видно, снится или у тебя бред. Ведь по этому вопросу я никакого указания свыше не получил. А раз не получил – значит, ничего и не случилось. Очнись, Каушялис! – и по-отечески добавил: – Знаю я, отчего ты в галлюцинации кинулся: судьбой своего произведения обеспокоен. Успокойся, завтра получаем сигнальный экземпляр.

Каушялис не сразу поверил, что он спит, что все это – сон. И, только выбежав на улицу, успокоился: здесь ничего не произошло.

У обвалившегося забора пошатывался тот же выпачканный известью мастер, эстрада каркала и гремела в полную силу, а на афишу кино лаяла целая свора собак. Одна из них, более храбрая, приблизилась к плакату и собиралась поднять заднюю ногу...

Увидев это, Каушялис окончательно успокоился и воротился в кабинет сочинять новые песенки для эстрады.